Ринат Камал. Кочка. Окончание

* * *

Нажия сидела оцепеневшая, погруженная в свои мысли. Думы ее глубокие, значительные. Она весьма серьезно относится к социалистическому соревнованию этого года. Возлагает на него большие надежды; ей дозарезу нужно выйти победительницей по итогам года! Она непременно добьется, чтобы именно ей было присвоено почетное звание «Лучший по профессии»! Как, интересно, тогда запоет Мухлис? А пока что он ее и за человека не принимает, ни капельки с ее мнением не считается... Нет, Нажия свое возьмет, лоб расшибет, но признать себя заставит!

Но и сомнения не покидали Нажию. Чтобы оценить человека, нужно и самому человеком быть. Объективно оценить уровень профессионализма может лишь тот, кто сам достиг определенных высот. Например, разные там хитрые обозначения на логарифмической линейке для Нажии – все равно, что китайская грамота: она их просто не знает, не разумеет и расшифровать не в силах. Или те же ноты взять... Для нее они что есть, что их нет. Мухлис, наверное, думает: «Конечно, эти поэтессы в минуты вдохновения выдавливают из себя стишки да разные там поэмы-моэмы». Интересно бы знать, а читает ли сам Мухлис поэтические произведения, художественную литературу? Весьма сомнительно, чтобы такой расчетливый человек тратил время еще и на чтение книг.

Уж Нажия утрет ему нос. Когда ей присвоят почетное звание «Лучший по профессии», ему не отвертеться. Это звание будет для него бельмом на глазу.

Нажия, конечно, понимает, с какой целью присваивается звание и портрет вывешивается на Доску почета... К творческому соревнованию они никакого отношения не имеют, но ведь все крутится вокруг этого. Уж так заведено, что человека ценят за победу в соцсоревновании, за это лепят баллы, повышают зарплату. Нажия и не придавала бы особого значения ни Доске почета, ни этому званию, но ведь остальные с ума сходят так, что слюна во рту пересыхает. Определяется лучшая передача недели, баллы подсчитывают. А женщины – так те вообще на этих очках свихнулись, любят, чтобы их хвалили; а она что – не женщина? Почему это Нажия должна стоять в стороне от этого движения? Ведь и в птичьей стае, вон, не приемлют пестрого голубя, так и норовят заклевать бедного. Если Нажия начнет проявлять равнодушие к соревнованию, то и ее станут считать чужачкой, отторгать от коллектива, а так она – свой человек. Уж коли обозреватель ее хвалит, Агзамов высоко ценит, баллы накапливаются, значит, на радио она на хорошем счету. В коллективе нельзя допускать, чтобы твой авторитет падал в глазах руководства, в противном случае так и жди подвоха да напастей не оберешься.

Вот же, в «Условиях» черным по белому записано, за какие передачи сколько баллов начисляется:

1. «Передачи для Всесоюзного радио» – 10 баллов,
2. «Радиокомпозиция» – 9 баллов,
3. «Рассказ» – 4 балла,
4. «Радиоизвестия» – 3 балла.

Нажия могла бы быть спокойной за себя и принять вид стороннего горделивого наблюдателя, да только Ильсияр вон уже на пятки наступает. И хотя силенок у нее не хватает, чтобы подготовить путную передачу, зато по части радиопрограмм завидную прыть демонстрирует. Провести беседу, взять интервью – тут уж она может развернуться. Вот таким манером у нее очки-то и набегают. Каждую неделю – передача для молодежи, а стало быть – уже балл! И Мухлис радуется. Не зря слушок среди баб ползет, будто очень близкие у них отношения, а дыма без огня, как известно, не бывает.

Нажия на всякий случай еще раз пересчитала накопленные ею за последний месяц баллы. Долго рылась в бумагах профгрупорга, тщательно изучая каждый документ. Пока что, слава богу, по очкам она впереди, но Ильсияр ей уже в затылок дышит, отставать не собирается. При подведении итогов за год никому и в голову не придет сказать, что Нажия – поэтесса, да и передачи ее выгодно отличаются от материалов Ильсияр – тут все решает количество баллов.

* * *

Поток мыслей прервал телефонный звонок.

– Алло. – Нажия сразу-то и не поняла, кто это в трубку так глубоко вздохнул.

– Здравствуй, милая. Привет от вас получили, передачей весьма довольны.

– Хорошо...

– Вот так давай и будем впредь работать рука об руку, мирком да ладком. И у меня на душе сразу потеплело.  И подборочку твоих стихов продвигать начнем, стараться будем...

– Вы же мне сказали, что они включены в двенадцатый номер, или я ошибаюсь, Ямиль-агай?

– Они туда войдут, милая, уж я постараюсь. Любыми путями и средствами. Есть же ведь и противники, с которыми я церемониться не стану, спорить, драться за тебя буду, милая. Нам следует заботиться друг о друге, поддерживать и опираться друг на друга, если, неровен час,  поскользнешься. Так ведь?..

– Да, да... – других слов у Нажии не находилось, она тепло попрощалась с Аблеевым и положила трубку. Вспомнила, что ей нужно сходить в Союз писателей, даже вздрогнула – чуть не запамятовала. Чтобы доложиться, попутно зашла к главному редактору, а у него – Сахипьян. Мухлис усадил его рядом с собой – оба склонились над программой на предстоящую неделю – обсуждают. Нажия потопталась в нерешительности на пороге и, ни слова ни говоря, удалилась восвояси.

А в Союзе собралось много народу, только шум стоит, царит какая-то суматоха. Аж стекла в окнах звенят, полы ходуном ходят; от громкого хохота потолок чуть ли не приподнимается. Нажия сначала диву далась. Оказалось, что собравшиеся устроили громкую читку того газетного фельетона:

Телевизор ли включаешь,

Или то же радио...

– Вот так Кузыев... Прямо, не в бровь, а в глаз попал.

– Разнес этого А-ева в пух и прах.

– Кто же такой А-ев? Не Аблеев ли?

– Аслямов!

– Алимов...

– Это Авалеев...

– Ладно, слушайте дальше.

И снова пошел сотрясаться потолок Дома писателей.

– Нет, это он Аблеева имел в виду, это же точь-в-точь его выходки.

– Они же с Аблеевым закадычные друзья, ровесники-сотрапезники.

– Хи-хи-хи…

Нажия забыла даже, зачем она сюда пришла, вроде и зайти неловко, но и назад ходу нет; застыла на месте и стоит.

– Проходи, проходи, сестрица, милости просим. Посмотри, ведь это какие-то недоброжелатели в твой огород камушки бросают.

– Я Аблеева имею в виду, сестренка. Говорят, его вчера и в газетах напечатали, и по радио он прозвучал. Пустое мелят, наверное?

– Правда, правда!

– Правда, говорят. Как все перепуталось в этой жизни: вы дифирамбы ему по радио поете, а газеты хулу воздают. Это что за дела такие?

– Пусть Нажия объяснит!

– Не нападайте так сразу, люди, дайте хоть дух перевести.

– Ну, ну...

– Скажу «да», но что сие будет означать? Кто утверждает, что автор газетного фельетона подразумевал именно Аблеева? Кто? Я и своих руководителей не могу в этом обвинить. Нет у меня такого права. А теперь что вы на это скажете? Давайте же, давайте, кто из вас самый смелый? Я на него в суд подам за клевету.

От взрыва хохота снова зазвенели стекла окон, пошли ходуном полы, кабинет потрясало в буквальном смысле слова. Среди всеобщего смеха изредка слышались удивленные возгласы: «Ну, Аблеев, ну, Нажия!»

Нажия вернулась на работу. Когда она зашла в радиокомитет, Сахипьян как раз появился из дверей кабинета главного редактора. «Долго обрабатывал он его», – подумала про себя Нажия, метнув огненный взор на молодого сотрудника. Тот изобразил на лице некое подобие улыбки, так и не поняв значения такого взгляда начальницы.

* * *

Мухлис действительно все это время учил Сахипьяна уму-разуму. Они тщательно просмотрели всю программу на неделю. Начали с понедельника, пропуская каждую передачу сквозь игольное ушко, сам Мухлис Хусаинович каждую вещь комментировал и давал ей оценку. Сахипьян, как собака, которая не спускает глаз с хозяина в ожидании косточки, подобострастно слушал шефа. Молча соглашался с каждым доводом, наготове держал ручку и фиксировал на листке бумаги все мысли, которые представлялись ему особенно важными. Бедняга даже взмок от пота и, оттопырив уши, боялся пропустить какое-нибудь замечание. В начале каждой недели подбиваются бабки. Сахипьян стал готовиться к оперативке со всей серьезностью, на которую только был способен, переписал начисто все сказанное Хусаиновичем и даже несколько раз вслух зачитал свои записи. Оставшись один дома, он встал перед зеркалом и тут же заучил наизусть все замечания Хусаиновича, как стихотворенье, которое задали на дом школяру. Главное, чтобы после оперативки главный редактор не нашел ничего такого, к чему можно было бы придраться! Шут с ним, не жалко!

Он опасался, что сробеет на оперативке перед всем честным народом, однако страхи его оказались напрасными – все получилось как нельзя лучше. Докладывал он гладко, без единой запинки... не речь, а прямо-таки спокойное журчание несуетливой речки. На лицах собравшихся застыла печать изумления: такого, похоже, от Сахипьяна никто не ожидал. Слушали его, затаив дыхание. Сахипьян кого-то хвалит, в чей-то адрес отпускает одобрительные слова, а некоторых просто разносит в пух и прах. Дошел черед и до сотрудников литотдела. Народ только диву дается: как начал Сахипьян критиковать передачу «От сердца к сердцу»! Эх... только терпи, отделывает автора под орех! Дескать, литературная передача получилась пресной: одни стихи да стишки, а песни – вообще курам на смех, нет и намека на попытку поднять какую-либо серьезную проблему. Герои передачи – одни артисты да писатели, поэты да певцы, ни одного простого человека, не затронуто ни одного значительного события; нет сюжета, а, значит, отсутствует и проблема, потому и разговора не получилось, не было столкновения мнений!

Вот вам и Сахипьян! С виду – тихоня тихоней, а внутри-то – вон что носит.

Нажия насупилась, и хотя у нее уже начали нервно подергиваться веки, она решила держаться до тех пор, пока хватит терпения. Она чувствовала, что говорит он с голоса Мухлиса, но даже и движения не сделала, чтобы встать и посадить Сахипьяна на место. На таких, как он, жалко тратить слова. А начнешь спорить, то и не заметишь, как сама опустишься в глазах всех присутствующих до уровня того же Сахипьяна. Она старалась держать себя в руках. Ладно, пусть Мухлис торжествует в этот раз: пусть думает, что цели своей он достиг, свои мысли выразил чужими устами. Пусть. Нажия потеряла на этом восемь баллов.

Среди передач, удостоившихся наивысших оценок, конечно же, значилась и передача Ильсияр для молодежи «Диалог». И хотя Нажия сначала особо этому не удивилась, но потом ее начали терзать сомнения: с какой стати она каждый раз должна отмалчиваться? Другие, вон, излагают чужие мысли, выдавая их за свои собственные, почему же она держит свои мысли при себе? К тому же, в передаче «Диалог» нет ничего особенного, что заслуживало бы подобного запредельного восхищения. Это ведь не Сахипьян, а Мухлис старается возносить Ильсияр до самых небес.

Нажию мучило такое раздвоение ее личности. Опять мозги набекрень, снова взыграла в ней кровь. Им же очки нужны, очки! Почему же ей эти очки не достаются, почему же в ее адрес не звучит ни слова одобрения? Она – тоже женщина, цветок жизни, и у нее есть право на внимательное к себе отношение.

Пока она настраивала себя, Агзамов резко оборвал ход заседания и подвел итоги оперативки. Нажия ощутила себя раненой львицей, упустившей возможность отомстить обидчику. Почти весь день пребывала она в подавленном состоянии духа, работа валилась из рук, кусок застревал в горле. Заметила за собой, что в последнее время она стала не в меру горячиться, до такого состояния доходит, что унять себя не в силах бывает. По любому поводу она готова сцепиться с Мухлисом, спотыкается об него то и дело, никак не может обойти эту кочку. Ведь можно же перешагнуть через нее, плюнуть на нее, махнуть рукой и пройти мимо – так, нет же, никакого удержу не знает. Душа переполняется, словно кипящий котел, у нее схватывает дыхание, начинает колотиться сердце, как ни увидит его, то обязательно выскажется.

Нажия – натура впечатлительная. Она несется по степному бездорожью на жесткой телеге во всю прыть, ее мотает из стороны в сторону. Так и кажется, что вот-вот она оторвется от земли вместе с телегой и воспарит, расправляя крылья, в синие выси. И надо же: в тот самый момент, когда она уже начала ощущать чувство полета, телега заваливается набок, мир переворачивается... Ох уж эти коварные кочки под колесами – так и норовят преградить ей путь, мешают.  Ее Толпар спотыкается, телегу так и подбрасывает на кочках.

Вот – знакомая дорога,

Одни кочки – свет не мил;

Так, глядишь, и выбьет кочкой

Слово, что в себе таил.

* * *

У Мухлиса потемнело в глазах. На какое-то мгновенье в мире наступило полное затишье: смолкли разговоры окружающих людей, остановилось всякое движение, улегся шум жизни, все вещи застыли в виде каменных изваяний. Слух его не воспринимал ни единого звука; вокруг образовалась какая-то пустота; и кажется ему, – стоит только шевельнутся, как он, подобно космонавту, полетит вместе с болтающимися по воздуху птичьими перьями. Почва стала уходит у него из-под ног, все вокруг перевернулось вверх дном.

Мухлис, стараясь не упасть, чтобы не опозориться перед людьми, ухватился за выступ книжной полки. Немного, кажись, отпустило, он смог открыть глаза, ноги обрели прежнюю устойчивость... Во время обеденного перерыва он, чтобы не тратить время зря, заглянул в соседний книжный магазин. Смотрит и глазам своим не верит: прямо перед ним небольшой, очень аккуратно оформленный томик в коричневатой обложке. На ней броским шрифтом выведено имя автора – Инсур Исянгильдин Не сумев побороть своего любопытства, Мухлис прямо-таки схватил книжонку. Он стал торопливо листать страницу за страницей своими толстыми пальцами: ни дать ни взять – скребет на душе голодный зверюга.

Дойдя до тридцать седьмой страницы, отдернул пальцы, как человек, дотронувшийся до крапивы. От чрезмерного напряжения ему судорогой свело веки. Узнал. Вот оно, это стихотворение! «Кочка...» – пробормотал он беззвучно. Перед глазами замелькали знакомые строчки:

Вот – знакомая дорога,

Одни кочки – свет не мил;

Так, глядишь, и выбьет кочкой...

9

Как обычно, в последние дни января созывалось общее собрание коллектива, на котором подводились итого истекшего года. В начале своего доклада Гибат Агзамович остановился на работе редакции вообще, на достигнутых успехах.

– Прошедший год для нашего коллектива оказался весьма примечательным: были открыты новые рубрики, поднимались новые темы. В настоящее время мы в основном научились делать живые беседы, вести репортажи с места события, постепенно избавляемся от прежних пустопорожних передач, в которых, по указке сверху, эфир заполнялся сухой цифирью и подсчетами. Родились новые формы, корреспонденты находятся в постоянном поиске, усиленно работают над собой. Разумеется, все это требует сил, знаний, проворности, широты кругозора.

Агзамов прежде всего отметил успехи молодежного отдела. С его точки зрения, с наилучшей стороны себя проявила Ильсияр Гималова, которая смело берется за различные темы.

Нажия с великим трудом сдерживала себя: сидела, как на иголках. Лишь бы не подать вида, как она переживает, слушая такие слова. Лишь бы другие не заметили, не подумали бы, что у нее скребет на душе. Нажия – гордый человек и на такие похвалы никак не реагирует!

Терпи, терпи, дружочек, не поддавайся ты им, не показывай слабину перед этими типами! Но почему же звонкие эти слова Агзамова так пронзают ее слух? Почему он все время одну лишь Ильсияр хвалит и хвалит? Ей кажется, что это восхваление длится бесконечно долго.

– Она заметно выросла и в творческом отношении, ее передачи стали интереснее, живее. У нее много авторов, она привлекает к передачам представителей самых различных профессий, в адрес отдела приходит множество положительных откликов и писем...

Удивлению Нажии не было предела: и с чего это шеф твердит об одном и том же? Разве не о чем больше говорить и некому больше дифирамбы петь?

Как бы уловив желание Нажии, Агзамов переключился на другую тему.

– В нашем деле самое главное – это, конечно же, формирование общественного мнения. Мы – помощники партии, проводники ее политики в массы. И мы не сойдем с этого пути. Отдел пропаганды сейчас стал уделять больше внимания изменениям, происходящим в партийных организациях, новым формам и приемам работы.

Наконец оратор дошел и до литературного отдела.

– На мой взгляд, в отделе работают грамотные, преданные своему делу сотрудники. Нажия Гайсарова – опытный редактор, она умеет поднимать слушателей до высокого уровня, воспитывает их в соответствующем духе. В прошлом году, как вы все помните, она получила строгий выговор. Правильно, виновником этого был, собственно, ее помощник Исянгильдин. Однако, видимо, и со стороны Гайсаровой не было проявлено должной требовательности... Почему я об этом говорю? Да просто для сравнения. В прошлом году отдел не трясло, работали все ровно и хорошо. Гайсаровой мы дали нового помощника – перевели к ней Усмана Сальманова. Похоже, мы не ошиблись в своих ожиданиях, он серьезно относится к своим обязанностям, деятелен, выполняет все поручения и любое дело умеет довести до ума. Говоря по-простому, пупа своего не жалеет. Обобщая, можно констатировать, что дела в отделе налаживаются. Тем не менее необходимо совершенствовать формы работы с авторами. Люди искусства, литераторы, как всем известно, легко поддаются эмоциям, частенько идут на поводу своих чувств. Работать с ними – дело непростое. Тонкие натуры требуют и тонкого, умелого с ними обращения. С писателями должны работать сотрудники отдела. Это – закон, не годится, когда многие из них, не сумев договориться с отделом, вынуждены обращаться к главному редактору или прямиком идти ко мне. Давайте не будем ставить подножки активным авторам, пусть приходят, выступают. Этому стоило бы только радоваться... Хочется сказать несколько слов и в адрес Мухлиса Хусаиновича. Сегодня люди стали больше интересоваться историей своего народа. Памятуя об этом, товарищ главный редактор, я бы просил Вас быть более обходительным с профессиональными историками, изъявляющими желание принимать участие в передачах на исторические темы. Я имею в виду прошлый случай с доцентом-историком. Сначала дали человеку от ворот поворот, потом снова пригласили, а он второй раз уже не пришел.

Хотя и ожидалось, что в прениях примет участие достаточное количество людей, народ безмолвствовал, будто все воды в рот набрали. Председатель тщетно пытался увещевать аудиторию, ссылался и на ограниченность во времени. В конце концов, пришлось перейти сразу к подведению итогов года.

– Товарищи, чтобы не возникало недоразумений, мне кажется, нелишним будет напомнить вам «Условия» соревнования. Какие будут мнения? – Поскольку и это обращение осталось без ответа, Агзамов вкратце изложил содержание «Условий», выделяя особо важные пункты.

«Для подведения итогов социалистического соревнования создается специальная комиссия. В ее состав входят: главные редакторы, секретарь партбюро и профгрупорг...

Ответственный за подведение еженедельных итогов после доклада на оперативном совещании суммирует количество баллов за каждую удачную передачу и представляет материалы на рассмотрение комиссии. Комиссия обсуждает и утверждает внесенные им предложения».

Пока выступал председатель, аудитория притихла. Каждый пребывал в состоянии напряженного ожидания. Кто будет объявлен победителем, кому достанется почетное звание «Лучший по профессии»? Хоть и говорится, мол, чужая душа – потемки, но и в своей-то порой трудно бывает разобраться... В каком-то ее уголке может притаиться бес, а в другом – тайные надежды. «А вдруг это буду я, может, сейчас будет названо мое имя», – эта мысль так и сверлит голову, затуманивает мозги. Кому же улыбнется солнце на этот раз, на чье плечо опуститься птица счастья?

И у Нажии на душе неспокойно. Впрочем, это состояние не покидало ее в течение всего года. Нажию обуяла какая-то одержимость, она работала с огоньком: так неужели не загорится над ее головой счастливая звезда? Ведь она с полным правом может претендовать на это: подготовила и провела бесчисленное количество репортажей, написала множество очерков, жила весь этот год, не зная ни сна, ни передышки. Агзамов поручал ей самые ответственные, срочные задания. Нажия же, в свою очередь, за какое дело ни возьмется, все исполнит во время. Всякий раз, когда начальство поручало ей какое-нибудь задание безотлагательного характера, она принимала его со словами: «Ночь не поспим, но сделаем». Такой реакция нравилась не только Агзамову, но импонировало и Мухлису. Лицо его всегда так и расплывалось в улыбке.

Нажия дивится самой себе: ни с того ни с сего взяла и увлеклась всякими интервью, репортажами. Ее мать о таких людях в деревне всегда говаривала «рука у нее легкая, понадобится – горы свернет» Это в том смысле, что, дескать, легкий на подъем человек так просто не сдается, всякое дело ему по плечу. Нажие приходилось довольно часто писать о библиотекарях, работниках торговли, строителях. Однажды даже сделала материал, в котором критиковала сам Госплан. По тем временам это было неслыханное и невиданное дело. Тем не менее в редакцию пришел ответ за подписью первого заместителя председателя.

При воспоминании об этом Нажия испытала чувство удовлетворенности самой собой, на душе у нее потеплело. Не сказать же, что дела у нее совсем уж безнадежны. Если брать в целом, то ее передачи должны потянуть на что-то значительное.

Испытав это приятное чувство, Нажия немного успокоилась, на лице обозначилось даже некое подобие улыбки. Да и тревожиться особо нечего: аудитория сосредоточила все внимание на словах Агзамова.

– Товарищи, мы – администрация, по согласованью с главными редакторами, с профкомом, пришли к следующему решению. Первое место присуждается молодежному отделу... – В зале стояла мертвая тишина – муха пролетит, и то слышно будет. Агзамов продолжал. – Второе место занял отдел пропаганды. – В этот раз Агзамов не стал делать паузу. Видно, он решил поскорее назвать имя победителя и таким образом снять напряжение с аудитории. – Третье место присуждается литературному отделу... Товарищи, позвольте от вашего имени поздравить победителей.

Аудитория отреагировала на это обращение жидкими аплодисментами.

– Товарищи, призовые места в личном первенстве присуждаются в таком же порядке, ибо трудно оторвать успех всего отдела от вклада его руководителя. Первое место занимает Ильсияр Гималова, второе место... третье место...

После этой фразы Нажия больше ничего не слышала. Тлевшая в душе надежда угасла совсем, все пошло кувырком, дворец мечты рассыпался, как карточный домик. Так просто позволила обвести себя вокруг пальца, опозорить себя публично, бедная девочка! Рванулась было выступить, но успела подавить в себе этот порыв. Так хоть в себе самой это пламя и угаснет, переживется, перемелется. Терпи, терпи, говорю. Терпи, бедное сердце! Ох уж, этот Мухлис, это он – корень всех ее бед...

Нажия долго не могла успокоиться, будто ее ударили обухом по голове. Разумом она понимала и оценивала ситуацию трезво, но на душе словно кошки скребли: «В голове не умещается вся эта история – все кругом, все без исключения пляшут под дудку этого Мухлиса, Мухлис ведет себя с сотрудниками радио как пастух, который сгоняет в отару курдючных овец. Все вершится с его ведома и по его указке».

Если она смирится с таким положением, она сознательно уничтожит себя как личность. И что же в ней после всего этого останется? Неужели Нажия  вслед за Мухлисом начнет утверждать, что, мол, Максютов – великий прозаик, Аблеев – народный поэт, и будет заполнять эфир голосами этих, с позволенья сказать, гениев? Когда, когда она, наконец, пробудится от спячки? Когда  ей будет предоставлена возможность пробуждать вместе с собой и слушателей, когда она сможет прививать им истинный вкус к возвышенному? Неужели нам не нужна новая литература? Или нам достаточно ограничиваться «своей рубашкой», которая, как говорится, ближе к телу: Урал – наш родной край, а потому, мол, вполне достаточно и того, чтобы воздавать ему славу... Давайте будем заполонять эфир опусами славного Аблеева, величественного Максютова, пусть только их печатают во всех газетах, пусть они и в издательстве первыми прокладывают дорогу! Максютов – ветеран. Стоит Нажие сказать ему: «Агай, давайте немного передохнем, ведь существует же и такое понятие, как очередь», – как Масютов начинает выходит из себя:

– Мы тебе кто, чтобы передышки устраивать да в очередях стоять? На фронте отстояли землю своей грудью. Именно потому для ветеранов нигде не существуют никаких очередей, а у тебя – мы должны, видишь ли, «выстаивать». Для ветеранов нет очереди, ветераны к тебе в очередь выстраиваться не станут, и точка! – Максютов звонко бьет себя в грудь, увешанную орденами и медалями, гордо встает и удаляется. Бедная Нажия хлопочет возле него, успокаивает, как может, пытается расположить к себе, но не тут-то было... Если он встал со стула, никакими силами его не удержать, он и разговаривать с тобой больше не станет, а твердым шагом направляется к кабинету Агзамова.

Что Мухлис, что Агзамов – оба они любят постоянно поучать ее: «Будь аккуратней в обращении со старшими, проявляй к ним особое внимание». Нажия понимает эти намеки и потому делает вид, что молчаливо соглашается.

10

Мухлис все равно настоял на своем: включил в программу передач радиоинсценировку Хидията Максютова под названием «Суд». Они уже провели отдельную передачу, посвященную 60-летнему юбилею писателя, но, как видно, этого показалось ему мало: пришлось еще передавать и его рассказы. «Неужто агай до такой степени талантлив?», – все удивлялась Нажия. Отмечать юбилеи – это традиция, тут не возразишь... Когда главный редактор взял под свой личный контроль подготовку материала для юбилейной передачи, она поначалу с облегчением вздохнула, мол, «баба с возу – кобыле легче», и только потом до нее дошло. Максютов же земляк Мухлиса, они, говорят, из одного района – вместе родились и выросли. Не поддержать, не взять под свое покровительство земляка – такое не годится! Авось, и самому в будущем он пригодится. Если возникнет нужда выпустить книгу или сборник рассказов для детей в издательстве – веское слово пожилого писателя сыграет свою роль. Земляк земляка не поддержать не может. Так уж устроена жизнь: чувствовать локоть друг друга, идти по жизни, держась за руки, вместе, не забывая при этом принцип «ты – мне, я – тебе»! Мухлиса учить этому не надо, он все делает расчетливо, тщательно взвешивая все «за» и «против», учтет, насколько крепок его тыл и какие могут быть последствия для него лично. Его в дырявую лодку не затащишь.

В тот раз Нажия не стала выступать против, надеясь на то, что Мухлис сможет, если на него найдет вдохновение, написать сносный очерк. А тот ограничился кратким описанием основных вех биографии писателя, а потом предоставил слово остальным трем участникам передачи. Они по очереди пропели дифирамбы, чем все и завершилось. Такие передачи и в былые-то времена, бывало, редко услышишь, а теперь ораторское искусство поднялось до очень приличного уровня, и требования к литературным передачам резко возросли. А Мухлис тем временем продолжает гнуть свою линию.

В тот раз Нажия переживала очень сильно, но сумела промолчать, махнула рукой: мол, если понравилось самому Максютову, то ей наплевать, ей все равно. Но сейчас выдержки у нее не хватило:

– Ведь передали сначала получасовой очерк, потом чуть ли следом – его самый последний рассказ, что еще надо? Не слишком ли жирно будет?

– Ладно тебе, Нажия, 60 лет – один раз в жизни бывает, не известно, доведется ли ему отмечать свое 70-летие, – попытался Мухлис погладить ее по шерстке.

– Мы не обязаны отмечать юбилеи каждого, в противном случае радио превратится в эфир для юбилеев. Тематика «Суда» безнадежно устарела, современным требованиям совершенно не удовлетворяет.

– Ты слушала запись?

– Не слушала бы – не говорила. Написано с устаревших позиций, ничего не случится, если стереть эту запись.

– Ты смотри, сама перестала, похоже, ушами воспринимать то, что языком молотишь? Уничтожать записи, хранящиеся в фонде! Гляди у меня! – Мясистая шея Мухлиса набухла и побагровела, лицо стало покрываться розовыми пятнами, что случается с ним всегда в состоянии неодолимого гнева. Шея слилась с подбородком, он набычился, глаза стали наливаться кровью. – Фонд – это достояние всего радио. Не ты его создавала и не тебе его разорять! – Главный редактор всем своим видом давал понять, что разговор окончен.

– Все равно, Мухлис Хусаинович, не включайте инсценировку в сетку.

– Вы всегда препятствовали тому, чтобы мы должным образом оценивали заслуги представителей старшего поколения. Вы ни с кем не считаетесь, возомнили о себе черт знает что, зазнались. Выше Вас ни на радио, ни в литературе никого будто и нет!

– А для Вас не существует более великого писателя, чем этот Максютов. Вы прямо молитесь на него, поклоняетесь ему. Не зря же говорят «Скажи мне, кто твой друг, и я скажу тебе, кто ты».

Нажия заперлась в своем кабинете. Она дрожала всем телом, голова горела огнем. Кажется, наконец-то она выложила ему все, что вынашивала в себе уже столько времени. Жажда высказаться в этом духе давно переполняла ее. Но получалось так, что она была вынуждена постоянно сдерживать себя: «Терпи, терпи, милая, плюнь да разотри, – убеждала она себя. – Пусть разочек получит удовольствие, порадуется. Пускай потешит себя мыслью, будто он победил. У мелких людишек и радости-то…»

Уж сколько раз она порывалась махнуть на все рукой. Вот и сейчас в ней зародилось такое желание, да, как видно, уже поздно. Опять спустила ему, сдала позиции. Почему она прощает ему все, почему она снова смирилась со своим положением?

Бедная Нажия так и не могла найти ответов на множество вопросов, которые кипели в ее голове. Она закрыла глаза. Перед ней стали рассыпаться мириады огненных искр, они проникали в нее, обжигали сердце, разрывали все ее тело на такие же мелкие частички. Долго еще просидела она, будто разорванная в клочья, измаявшаяся, обессиленная… «Или зря я так трепыхаюсь, выставляю непомерные требования и претензии? На кой шут мне эти всякие Мухлисы с Максютовыми? Да пусть хоть сутками на радио звучат Максютов, Аблеев и им подобные, какое мне дело до всего этого?!» – так продолжала терзаться она вопросами, пребывая в подавленном состоянии духа.

11

Если человек распоясался, то удержу уже никакого нет. Нажию трудно было удивить выходками Мухлиса однако, на сей раз он выкинул такое, что она просто отказывалась в это верить. Хидият Максютов за какую-то пару месяцев превратился в выдающегося представителя башкирской литературы. Оказывается, вот в чем роль и значение радио. Вот в чем заключается сила и могущество Мухлиса! В день 60-летия Максютова прозвучала его получасовая передача, через три дня передали его самый последний рассказ, а спустя еще некоторое время уже начали работать над инсценировкой по его же повести.

Когда она услышала о том, что артисты готовятся записать спектакль, у нее волосы встали дыбом! Шутка это или серьезно?

«Опять этот пресловутый Максютов», – успела только подумать она, как в студию ввалилась группа артистов. Если бы она не крутилась в аппаратном цехе, то, даже, будучи завотделом, осталась в неведении, что готовится запись нового спектакля. Тут же перед ее мысленным взором появилась отдельная графа, в которой был поквартально расписан денежный фонд на радиопередачи, в которой отдельной строкой значилось: «Постановочные – 1200 руб.» Вот, оказывается, на что тратятся бюджетные средства!

Нажия чуть ли не бегом поспешила в редакцию. Мухлиса в кабинете не застала. У Агзамова, к счастью, посетителей не было.

Нажия подробнейшим образом отчиталась перед шефом. Поскольку тот молчал, она решила продолжить:

– Это что еще за манеры: отдел знать ничего не знает, а Мухлис Хусаинович, как оказалось, уже распорядился сделать запись спектакля! Коли он принял на себя ответственность за все, что происходит на радио, в том числе и за работу моего отдела, то уж потом на него и вешайте свои выговоры! Мне, в таком случае, здесь делать нечего. Пусть займет заодно и кресло завотделом!

Агзамов продолжал молчать. Потом не спеша поднялся и потянулся рукой к книжной полке, но остановился, словно в раздумье, и снова сел в свое кресло. Он самым ласковым тоном, на который только был способен, сказал:

– Нажия, сестренка, я хорошо понимаю твое состояние и с тобой полностью согласен: наверное, мы вознесли этого Максютова до небес, да и Мухлис здесь явно переборщил. Но, Нажия, мы уже опоздали с этим делом, уже с десяток, если не больше, артистов задействованы в этом спектакле, потрачено много сил. Не останавливаться же на полпути. Давай уж смиримся с этим, доведем начатое до конца. Согласись, что такое решение будет наиболее благоразумным.

– Гибат Агзамович, я ведь и прошлый раз, когда еще готовилась инсценировка «Суда», заявляла: «нельзя так поступать»... Мухлис Хусаинович тогда тоже отнесся ко мне с недоверием. Ведь и после этой передачи он не остановится. Вы его плохо знаете!

Агзамов так и остался сидеть в прежней позе, не проронив ни слова. Нажия в растерянности прошла мимо своего кабинета и почему-то направилась в дальний конец коридора. Ее охватило ощущение, что она не идет, а болтается между небом и землей, не ощущая под ногами тверди; ее, как утлую лодчонку, потерявшую управление средь бурного моря, мотало из стороны в сторону, голова у нее кружилась.

Боясь рухнуть на пол, она шла вдоль стены, перебирая по ней руками. Очнулась, лишь когда ударилась о выступ подоконника. Тогда она повернула назад. В коридоре – ни души. В этом космосе радиовселенной для нее не хватило места – ни тебе работы, ни хлопот. Сплошная непроглядная тьма. И лишь безжалостные ветры властвуют среди этой пустыни, среди этой голой степи. Они окутывают вихрем все ее тело и начинают нагло ощупывать. Так и норовят проникнуть за пазуху, взъерошить волосы.

В этом мире – сплошная пустота. Все здесь безжизненно и безрадостно. Пустынно и тихо. Почему-то ей стало вдруг холодно. Вокруг никого нет, о близком человеке и говорить нечего. Здесь нет ни единой души, которая бы понимала ее, да никто и понимать не хочет. В этой среде она одна-одинешенька. Ей-богу, как белая ворона… Как же она могла выдерживать такое до сих пор, как она могла находить в работе какой-то смысл и даже радость? Ведь никто доселе не обронил в ее адрес дружеского, теплого слова, которое могло бы согреть ее охолонувшую душу! Почему она оказалась одна в этом огромном мире? Никто ее не замечает, никто не признает, некому ее защитить. И друзей уже давно нет рядом… И только она одна, словно несчастная одинокая птаха с перебитыми крылышками, отбившаяся от родной стаи, все еще тщетно пытается встрепенуться и воспарить в небесные выси.

Нажия очнулась от гнетущих ее тяжких дум, освободилась от нахлынувших на нее недобрых чувств. Ей в жизни еще не приходилось переживать такого потрясения. А этот Мухлис, упрямый и несносный тип, ее за козявку мелкую держит. Не допускает ее к выполнению ее же обязанностей!

Она кое-как выдержала еще несколько дней, которые оставались до проведения оперативки. Но на заседании ее неожиданно прорвало, накопившееся в душе требовало выхода. И откуда только у нее взялось столько сил: она повела себя так, будто бес в нее вселился. Воспользовалась моментом, когда в зале установилась тишина, поднялась с места и решительным образом забралась на трибуну. Из нее начало исторгаться  все, что накопилось в душе за последнее время. Впечатление было такое, что плотина прорвалась от напора накопившейся в ней воды, которая вырвалась на просторы и смывает на своем пути все преграды, все препятствия.

Конечно, она начала свою речь не с критики в адрес Мухлиса, лишь мимоходом заметив, что проблематика «Суда» показалась ей устаревшей. Желательно, мол делать более современные передачи. Однако одного этого упоминания, которое и было-то не более, чем дуновение легкого ветерка, коснувшегося ее слуха, оказалось достаточным, чтобы привести ее в состояние крайнего возбуждения. Сегодня и атмосфера казалась ей накаленной до предела, настал день, когда она должна сказать людям нечто безотлагательное и чрезвычайно важное. Этот день особенный. Дольше она просто не выдержит: или сердце разорвется, или она спасется, сбросив с себя этот непомерный груз.

– С приходом к нам нового редактора многое изменилось, – начала она свое выступление, насторожив тем самым аудиторию. – И, конечно, не только в лучшую сторону… – Она перевела дыхание, чтобы сбить волнение в голосе. – Возьмем, к примеру, наш отдел. Приходишь на планерку и не узнаешь составленную нами программу передач. Мухлис Хусаинович слишком крепко натягивает вожжи, сосредоточил всю власть в своих руках: план передач на неделю составляет самолично, сам ставит спектакли… Более того, даже и подготовку сценария радиоспектакля поручает кому вздумается, сам ищет артистов. И вообще, отпала всякая надобность в существовании нашего отдела, формально он как бы существует, а по сути – его нет, с ним никто не считается.

– Самому приходится браться, если вы сидите там, сложа руки…. – Хриплый голос заставил оратора прерваться. Но было уже поздно: Нажия еще раз повторила свои слова и продолжила:

– Один умный человек метко сказал: «не протеревши штаны, невозможно стать ни писателем, ни ученым»… Вы вот сами носитесь по коридорам, из кабинета в кабинет, считаете работой. Интересно знать: кто работает больше? Гусыня, которая сидит в своем гнезде и высиживает яйца, или гусак, который гогочет во дворе?

– Ты меня не касайся, говори больше о работе своего отдела! – Это снова встрял Мухлис. Нажия не стала возражать.

– А теперь о работе отдела. К нам приходят люди творческого труда, писатели. Радио, как известно, не в состоянии предоставлять эфир каждому, кто жаждет озвучивать плоды своего вдохновения. Разумеется, всякому талантливому произведению мы даем зеленую улицу, но ведь чаще в эфир идет всякая ерунда, вещи, прямо скажем, средней руки. Но несмотря на это, главный редактор оценивает не само произведение, а принимает решение в зависимости от того, что за человек автор.

– Ты о ком это ведешь речь? Кто из нас, ты или я, сортирует людей? – не выдержал Мухлис.

– Спокойно, товарищи. – Это голос Агзамова. Деликатно пытается их урезонить.

– Да, возможно, и я делаю различия между людьми. Например, Исянгильдина отличаю от Аблеева, Ханова от Максютова. Скажу и о том, что я пытаюсь обнаружить жемчужины и в творчестве поэта Аблеева; да, к сожалению, не нахожу, и что же мне прикажете делать? – Нажия распалялась все сильнее, говорила, что думает, не скрывая ни своего мнения, ни своих оценок. – Аблеев – он и есть Аблеев. Пусть даже и так… Допускаю, что он заслуживает раз в год выходить в эфир, но ведь не три или даже четыре раза. Или взять историю с юбилеем Максютова… – Нажия и не собиралась успокаиваться, действуя согласно поговорке: «сказала «А», то говори и «Б». – Мало того, что после публикации стихов Аблеева в газете в Союзе мне и рта раскрыть не дали, но теперь говорят, что и радио превратилось в салон Аблеева. Забыли мы о том, что не годится с кондачка решать такие вопросы. Радио не является вотчиной сотрудников, это даже и не частная фирма председателя комитета, оно принадлежит народу. Оно служит не мне, не вам, а людям. Если тебя не критикуют в глаза, это не значит, что все вокруг ослепли и оглохли. Пусть не каждый выскажет свое мнение, но про себя-то слушатель объективно оценивает события. Совестливый человек – он и есть совестливый, ему вроде бы и стыдно прямо так выложить другому, что он бесстыжий. Как говорил поэт: «Смотрю вокруг, и грусть меня берет: ни совести, ни меры, ни стыда…»

– Разве мы здесь собрались для того, чтобы слушать стихи? Если ты поэтесса, то это вовсе не дает права…

– Пусть говорит! – тут же заткнули Мухлиса.

– Я закругляюсь, но позвольте мне высказать свою мысль до конца… Издательство, которое начинает выпускать никчемные произведения, теряет авторитет в глазах читателей, газеты, печатающие всякую белиберду, теряют подписчиков, а радио, которое только и передает легковесные стишки разных второразрядных авторов, утрачивает свою социальную значимость, свою роль. А некоторые слушатели его просто выключают: «да заткнись ты». Ей-богу, говорю с чистой совестью, вы на радио даете зеленый свет серости и посредственным писателям. Но более всего достойно сожаления то, что вы собираете вокруг себя, приближаете к себе такую же серость, каковой являетесь и сами. Вы используете радио, чтобы пропагандировать свой образ мыслей, воспитывать людей в своем собственном духе. Литература на радио в настоящее время – это рассказы Максютова, стихи Аблеева. Таким образом, вы тиражируете при помощи радио посредственность, утверждаете в глазах общественности писателей, лишенных всякого таланта. Неужели в этом заключается задача радио? Неужели и дальше оно останется вашей вотчиной, будет запутываться в ваших сетях, и вы продолжите формировать его по своему образу и подобию? Эти вопросы я адресую прежде всего товарищу Агзамову, а потом обращаюсь и ко всему коллективу….

Зал так и ахнул. Послышались голоса «Довольно», «Понятно», «Хватит с нас этих препирательств». Агзамов, понимая, что дальше уже не сможет сдерживать аудиторию, которая загудела, как пчелиный улей, поспешил объявить совещание закрытым.

12

Когда Нажия, незадолго до окончания рабочего дня, по какому-то делу заглянула к Ильсияр в молодежный отдел, там вовсю шло обсуждение какого-то вопроса. Сотрудники весело переговаривались, слышался заразительный хохот. У всех просветленные лица, в глазах прыгают зайчики. Нажия в нерешительности остановилась, но отступать было поздно – пришлось зайти в комнату. Агзамов тут же по-молодецки вскочил с места, приглашая ее сесть. Вслед за ним, как охотничий пес за своим хозяином, поднялся и Мухлис Хусаинович.

Агзамов, сославшись на срочные дела, ушел. Нажие ничего не оставалось делать, как занять освободившееся место и сделать вид, что она тоже присоединяется к шумной болтовне, к смеху, шуткам. Изобразила на лице некое подобие улыбки, хотя и не осознавала, чему она радуется, вставляла какие-то слова, хотя толком и не могла уловить суть разговора: главное, не показать виду, что творится у нее на душе.

Спустя некоторое время ее взгляд привлек листок бумаги. Улыбка все еще не сходила с ее лица, обозначая ямочки на порозовевших щеках. Она не делала лишних движений, сохраняя вид, что является полноправной участницей шумной беседы. Между тем, пока вокруг нее шумел народ, до ее слуха доносился громкий смех, разгоряченные голоса споривших сотрудников, она вновь и вновь перечитывала строчки, написанные на лежавшем перед ней листком бумаги.

«В порядке поощрения ко Дню 8 марта рекомендовать (с фотографиями) для размещения в газете «Неделя» следующих сотрудников:

1. Ильсияр Гималову
2. Биби Такиуллину».

Нажия несколько раз прочитала текст, перевернула листок, как бы в поисках чего-то еще. Удивлению ее не было предела, она отказывалась верить своим глазам. Листок бумаги, конечно же, принадлежал Агзамову. Его рукой и текст написан.

Нажия буквально потеряла голову. А вокруг нее царило радостное возбуждение, до ее слуха доносился звонкий смех коллег, слышались шумные споры. Все радовались и были счастливы. Один старался переговорить другого, переспорить, прервать, встрять в разговор. Однако смысл этих споров-разговоров и сам предмет, который столь оживленно обсуждался здесь, так и остались для нее непонятными, сейчас… Сейчас она ощущала себя летящей в бездну. Кто-то безжалостно столкнул ее с высокой кручи в эту пропасть. А Нажия летит и летит, не помня себя, никак не может ощутить под собой твердую почву, дно этой пропасти. Сколько будет продолжаться такой полет – неужели всю оставшуюся жизнь? Сколько времени она будет еще болтаться между небом и землей вот так, в подвешенном состоянии? Сколько мук и страданий еще ждет ее впереди?.. Ее ведь живьем бросили в костер, безжалостно столкнули с обрыва вниз.

Долго еще просидела Нажия в состоянии такого беспамятства. Ей вспомнилось то ощущение, в котором она прошлый раз вышла из кабинета Агзамова. И тогда она оказалась в положении лодки, потерпевшей крушение и потерявшей управление среди бушующего моря, которую волны швыряли из стороны в сторону. Весь мир показался ей тогда одной сплошной пустыней. Одна-одинешенька качается она на волнах неуемной стихии. Ее все несет и несет куда-то, она не в силах остановиться, успокоиться. И только усилием воли она заставляла себя держаться на ногах. Страх обуял ее, перед глазами пошли круги. Ей казалось, все поплыло перед ней: люди, столы, стены, картины, висевшие на стенах, – все это колышется и плещется вместе с ней по воле разбушевавшихся волн. Если она закроет глаза, вся земля сейчас же перевернется. В глазах у нее потемнело, кажется, все окружающее вместе с ней проваливается в эту бездну: «Ай…»

– Ай, – произнесла бедняжка чуть слышно. Ладно еще, присутствующие не услышали этого восклицания. Только один, сидевший рядом, с улыбкой заметил:

– Нажия, уж не снится ли тебе что-то?..

Ей не оставалось ничего другого, как посмеяться вместе с соседом. Ее раздирали противоречивые чувства – хотелось и плакать, и смеяться. В любом случае, это принесло бы ей хоть какое-то облегчение, она могла бы сглотнуть комок, застрявший в горле, могла бы вздохнуть полной грудью.

Про себя она ответила соседу: «Это я, в самом деле, во сне». Потом она осторожно поднялась с места и, стараясь держать как можно прямее отяжелевшее вдруг тело, направилась к выходу. Она не слышала голосов, звучавших вслед и просивших ее остаться; голова ее раскалывалась от громкого веселого смеха, он отдавался нестерпимо громким эхом в ушах. В руках она сжимала скомканный листок бумаги, который обжигал ладонь.

Выйдя из отдела, она торопливыми шагами пошла по коридору. Несмолкающие взрывы веселого хохота сопровождали ее, она не могла избавиться от этого звона в ушах. Он все еще стоял в ее ушах. Сердце разрывалось от этого веселья, казалось, что смеются над ней, и от этого безудержный смех казался еще более предательским.

Спустя три дня, в газете «Неделя» были напечатаны имена и помещены фотографии Ильсияр Гималовой и других женщин с поздравлениями по случаю праздника 8 марта. Разумеется, имени Нажии Гайсаровой среди них не значилось.

13

Нажия, придя домой, еще некоторое время пребывала в состоянии раздвоенности и сомнений, а потом решительно взялась за письмо, адресованное Агзамову.

«Гибат Агзамович, Вы предоставили Мухлису право единоличного решения всех вопросов… В свое время он пытался насильно усадить и Нажию в свою телегу и заставить петь под его дудку… Вы оказались не в состоянии воспрепятствовать этому. Вы открывали перед ним все двери, в которые он стучался, шли на поводу всех его желаний. Если литература мучительно трепыхается в паутине Аблеева – Набиры, то радио полностью отдано на откуп Мухлису, он тоже сплел здесь свою паутину.

Возьмем  социалистическое соревнование. Вы вообразили себе, что путем внедрения балльной системы добьетесь справедливой, объективной оценки труда. Неужели Вы всерьез полагаете, что Ильсияр объективно вышла победительницей?.. Конечно, Вы не мелочитесь, не ищете повода сыпать соль на раны. Но вот главный редактор… Ведь в жизни еще есть и такое понятие, как симпатия. Это чувство существует с тех пор,  как зародилось человечество. Хочет руководитель этого или нет, но он вынужден руководствоваться и этим чувством. Проще говоря, именно под таких мухлисов и созданы все условия соревнования. В среде, где хозяйничают Мухлис и ему подобные, первое условие – это симпатия. Неужели Вы этого не замечаете и не видите?

Только не думайте, пожалуйста, что Нажию подвигнуло к написанию этого обращения чувство обиды. Конечно, наверное, частично есть и это, мы – женщины, люди тонкие и эмоциональные, частенько можем поддаваться своим чувствам, но разве дело только в этом? У нас работает много молодежи. Они ведь думают: «Ага, оказывается, нужно жить так-то и так-то, работать так-то и так-то, вести себя так-то и так-то» и воспитываются на этом. Потом и сами будут лезть из кожи, чтобы только выполнить эти условия. Вот в чем беда... Нас ведь уже порядочные и талантливые писатели сторониться стали, а их место заняли те, кто понахрапистее. С молодыми никто и не думает считаться. Эфир в любом случае пустовать не будет, а потому может показаться неважным, какие семена в него бросать... А завтра что пожинать будем? Вот что особенно беспокоит.

Простите, но иногда и Вы производите впечатление равнодушного гребца, которому безразлично, куда вынесут его волны эфира. Вы же совершенно не стремитесь грести против теченья, наперекор несущим Вас волнам!

Письмо мое получилось сумбурным. Еще раз прошу простить меня за неуместную пространность, но по-другому не вышло, захотелось излить перед Вами душу, освободиться от непомерного груза, давящего на сердце. Отчаявшись,  взялась я за это письмо.

Желаю Вам поскорее разобраться в том, кто гребет с вами по течению, а кто яростно и смело бросается наперекор волнам.

1. P. S. Невозможно одновременно находиться по обе стороны баррикады – выбирать Вам. Или Вы с теми, с которыми удобнее плыть по воле волн, либо Вы поведете себя, прислушавшись к голосу совести, – дело Ваше!»

8 марта 19... года»

 * * *

Прочитав письмо Нажии, Агзамов принял решение на очередной оперативке еще раз разъяснить коллективу «Условия» социалистического соревнования.

– Товарищи, – начал он свое выступление. – Некоторые сотрудники не согласны с решением, принятым по итогам соревнования за истекший год, поэтому я считаю необходимым сегодня снова вернуться к «Условиям» соревнования. Если мы поглубже вникнем и усвоим эти «Условия», то в будущем мы сможем избежать подобных недоразумений. Агзамов взял в руки лежавшую перед ним бумагу и, не спеша, начал читать:

«При подведении итогов недели места определяются по набранным очкам следующим образом:

1-е место – 10 очков,

2-е место –8 очков,

3-е место – 6 очков.

Сами передачи оцениваются в соответствии с нижеперечисленными критериями:

– социальная значимость поднимаемой проблемы;

– направленность содержания;

– учет интересов отдельных категорий слушателей;

– злободневность поднимаемых вопросов»

Многие, конечно, восприняли такой оборот событий как гром среди ясного неба и застыли в недоумении. Но руководитель, не обращая ни малейшего вниманья на реакцию слушателей, продолжал читать:

«При подведении годового итога предпочтение будет отдаваться сотрудникам, набравшим наибольшее число очков, подготовившим наибольшее количество передач и не допустившим снижения количества баллов. Им будет присваиваться почетное звание «Лучший по профессии», будет вручаться денежная премия. Фотографии победителей будут помещаться на Доске почета, а их имена печататься в газете «Неделя».

* * *

После оперативного совещания Нажия прошла в свой кабинет и принялась писать заявление. Это было ее последним ответом и крайней мерой.

Из архива: декабрь 2017 г.