Ринат Камал. Кочка. Продолжение

Понедельник – день компоновки программы передач. Мухлис со всей серьезностью готовится к таким мероприятиям. Агзамов – человек без эмоций, терпеть не может пустозвонства и двусмысленности – до понедельника каждый обязан тщательно продумать свои предложения и доложить четко, однозначно! В тот день, не сумев уломать Нажию, Мухлис единолично подкорректировал программу передач литературной редакции. Негоже главному редактору идти на поводу у подчиненных! Нажия – женщина: пошумит, пошумит да успокоится. Однако, вопреки предположениям Мухлиса, на планерке обсуждение неожиданно затянулось. Стоило Нажие услышать фамилию Аблеева, она вспыхнула как спичка, ее понесло:

– У меня запланировано выступление другого автора...

– А я изменил! – твердо заявил Мухлис, стараясь не упустить из рук вожжи.

– Ямиль-агай только недавно...

– Если человек работает, активно пишет, почему не включить...

Все, навострив уши, слушали их перепалку, даже у Агзамова отвисла челюсть от растерянности: он не знал, что и сказать.

Нажия не отступала:

– План составляет завотделом. А если вы похерили написанное мной, так не проще ли вам самим и составлять его целиком? Давайте, сами все и компонуйте!

Но и Мухлис, что называется, не лыком шит:

– Такие вопросы я один не решаю, советуюсь с другими, с Союзом...

– В Союзе все смеются. Куда ни ткни – всюду только Аблеев и мелькает! И в газетах – он, и на радио – он, и на телевидении – везде он. Агай выходит в эфир – мы отдуваемся.

Лицо Мухлиса побагровело, он напыжился, не сразу нашелся, что ответить.

– А ты вон Исянгильдина вытащила, хотя его с работы турнули. Я же не возражал.

– Наверное, писатель, у которого вышли две книги, имеет право один раз выступить.

– Имеет. Вчера его выгнали с работы, а он сегодня возле тебя умничает, других учит жить.

Нажия хотела было возразить: «А, ты намекаешь на то его стихотворение», да раздумала, вспомнив поговорку «дурака одолеешь – ума не прибавится».

Все застыли, ожидая, чем завершится словесная баталия. Наконец, Агзамов, еще не решивший, чью сторону принять, сказал:

– Ладно, это решим в рабочем порядке.

Он продолжил чтение программы передач.

Планерка закончилась. Но Инсур не выходил у Нажии из головы. Он обаятельный, способный, аккуратный. Ни разу не появился при галстуке, как здешние мужчины, а глаз от него не оторвать.

Сосны растут только на крутых склонах. Хотя Инсур – выходец из степного района, он рослый, статный, широкоплечий. Прямо батыр Алпамыша. Потому, наверное, даже будучи женатым, он влюбляет в себя всех красивых девиц только так. Но он ли виноват в этом? Широкие скулы делали его лицо еще более открытым и привлекательным. То ли оттого, что он рос под степным солнцем, или потому, что ему приходилось испытывать на себе силу степных ветров, лицо его имело темно-коричневый оттенок; в глазах моментально вспыхивали искорки, стоило только подуть ветру или услышать резкое слово от типов, подобных Мухлису.

Если Бог одаривает кого, то тут он уж не скупится: у этого симпатичного парня и душа красивая, и дух бодрый. Знает Нажия: если она способна ответить на зло злом или огрызнуться, как собака, на собачий лай, то Инсур на такое не способен. Он все переживает в себе; может, правда, по-мальчишески с кулаками броситься на обидчика, но специально зла никогда не причинит. Этот человек с нежным сердцем ребенка может сохранять спокойствие, даже когда Мухлис раздухарится не в меру. Когда начинает орать разбушевавшийся начальник, он просто отворачивается от него и сидит, опустив голову. У него вид смиренного теленка, который виноват только в том, что почмокал вымя своей матки и забился в угол. Это он виноват, а Мухлис – безгрешный судья, который творит правосудие над людьми. Инсур сегодня опоздал на работу, вчера тоже исчез после обеда: ходил узнавать судьбу своих рукописей. Главный редактор устроил ему грандиозный нагоняй, поносил его на чем свет стоит, а тот, бедняга, притих и только виновато моргает глазенками, уставившись взглядом в пол. Нажие и жаль парня, да заступиться не может – друг-то ее сам виноват. Да и то сказать, непонятливый он какой-то: сколько раз уже предупреждали, а все попусту. То на работу опоздает, то отнести готовую передачу в радиоцентр забудет – вот ему и перепадает каждый раз по первое число. Даже Нажие самой это надоело. Что бы ни поручили Инсуру – всегда что-нибудь да отмочит, хоть специального человека к нему приставляй да тычками заставляй дело делать. Спит на ходу. Вместо того чтобы под ноги смотреть да выполнять массу возложенных на него обязанностей, он уставится в небо и звезды считает. Поэт!.. Нажие тоже хотелось бы окунуться в мир грез и мечтаний, забыться, отвлечься от текучки, нырнуть вглубь светлых облаков и полностью отдаться поэзии... Однако бесконечные обязанности и каждодневные заботы одолевают. Хорошо еще, что Инсур женат и есть кому о нем позаботиться...

У Нажии как сейчас перед глазами стоит первая встреча, будто было это только вчера. Инсур – крупный, рослый парень – в легкой летней, с короткими рукавами, рубашке навыпуск сидит рядом с ней. Что-то пишет. Не похоже, чтобы это были стихи, но любопытно… Нажие хочется найти повод, чтобы поговорить с ним, но, как на грех, подходящие слова не приходят на ум. Сам он смуглый, и ему очень идет эта белая рубашка. В ней он кажется этаким могучим богатырем: открытое лицо с темно-коричневатым отливом, сильные мускулистые руки... Нажие доставляет такое удовольствие видеть их, ощущать их близость, что душу ее охватывает невероятное половодье чувств. У бедняжки и сердце то замирает, то забьется неистово, то на нее накатывают волны неописуемого блаженства. Вот уж неугомонная душа! Ей так и хочется легонько прикоснуться к этим сильным рукам, потрогать эти шелковисто-мягкие волосы, ощутить их волнующую нежность. А что, в самом деле, она ведь женщина, и она имеет право быть счастливой в этой жизни, испытать нежность и любовь! Ей нестерпимо захотелось прижаться к его сильной груди, расслабиться, замереть от нежных чувств. Да, конечно, она – женщина, у жены Инсура пусть будет своя доля, а у нее… Нет, нет! Не нужно! Это просто мечты, просто дурная голова закружилась от нахлынувших неуемных чувств. Инсур принадлежит другой, Инсур ей в братишки годится. Нажия ведь намного старше его. Это происходит оттого, что она мечтает о парне, который был бы таким орлом, как Инсур. Ах, как же безжалостна эта судьба! Как жестоко она с ней поступает!

С Инсуром ей не довелось работать долго. Наверное, не больше года. Но и за это время он успел проявить перед ней свои истинные качества. Так, вместо девятой передачи по книге Хадии Давлетшиной он умудрился выпустить в эфир сразу десятую. За это завотделом влепили выговор, лишили годовой премии. Инсур оказался забывчивым и рассеянным: то забудет написать название передачи, то оставит рулон в кабинете главного редактора, а потом сбивается с ног в поисках этого материала. Невнимательно прослушивает записи передач, хранящихся в фонде, путает фамилии артистов, участвующих в театральных передачах.

Но больше всего ее раздражала его склонность к выпивкам. Омар Хайям в своих стихах прославлял вино и женщин, считал, что женщины и вино для поэта все равно, что два неутомимых и неотъемлемых крыла. Женщины и вино являются источником вдохновенья для поэта, они наполняют его душу волненьем, нежностью. И тогда из переполненной чаши души начинают течь нескончаемым потоком стихи. Окружающий мир оказывается затопленным сокровенными чувствами, негой и стихами.

Поэт Инсур, похоже, тоже живет в этом иллюзорном мире. Он также поклоняется вину и женщинам… Но самое удручающее: впечатлительный поэт не в состоянии долго поднимать бокалы с вином, скорее, получается наоборот – вино поднимает и опрокидывает его самого. Нередко приходится наблюдать, как он сидит за столом безжизненным пнем. Всем заметно, что он в подавленном настроении, видимо, голова с похмелья раскалывается. В такие моменты даже его смуглое лицо становится белым, как полотно, а губы синеют, как будто он только что искупался в ледяной воде. Он изо всех сил старается не свалиться со стула. В такие дни Мухлис торжествует, пребывает в возбужденно-радостном настроении. Он тут же приглашает беднягу-поэта в свой кабинет и начинает воспитывать. Тут-то он дает волю своим чувствам: входит в раж и ведет себя, как взбесившийся пес. Нажие кажется, что Мухлис только и ждет такого дня. Раб вина сидит молчком, свесив понуро голову. А батыр-начальник распаляется во гневе, и это доставляет ему удовольствие.

Когда уже лопнуло всякое терпение от этих выходок Инсура, его поведение обсудили на общем собрании коллектива.

Инсур же и здесь повел себя покорно и не проронил ни слова. Говорят, что бестолковый теленок ведет себя так же, как и накануне: он опять присасывается к матке. Долго ломали голову, как с ним поступить, пока не сняли с должности. Инсур и на это отреагировал в своей обычной манере, восприняв суровое решение безо всяких возражений.

Получилось, как в поговорке «посадишь рядом – кусается, отстранишь – самому маяться» – после разлуки с ним Нажия загрустила. Когда он находился рядом, ее не покидали раздражение и беспокойство... Конечно, Инсур – чудаковатый человек, понять его, проникнуть в глубины его души сложно. Будучи поэтической натурой, он заставлял ее мучиться, но мучения эти были сладки, да и сам он притягивал; не давал разочаровываться в себе окончательно, не оставлял равнодушным. Инсур так и запечатлелся в ее душе со всеми своими бедами и напастями. Подобно свече, вспыхнул он перед ней, осветил на некоторое время ее судьбу и также быстро угас, оставив в душе чувство тоски и сожаления.

Набира-апай как-то рассказала об одном интересном поэте. Раньше она работала редактором журнала для женщин, а тот трудился в отделе художественной литературы. Время – 9 часов утра, 10 уже пробило, а поэта нет как нет. Появлялся он только к 11 часам. Редактор терпела, прощала. Поэт натворит что-нибудь, а попадает редактору. Мало того, он и других заразил своим примером, а редактору опять нагоняй. Редактор все терпит, прощает человека за его талант.

С другой стороны, этот самый поэт готов пожертвовать многим ради журнала. Уже 10 часов вечера, 11, а он, пока не завершит все дела, с работы не уйдет, бывало. После этого пишет такие вот стихи: «Эх, журнал, ты мой бесценный, ты всех сил меня лишаешь, ты все соки выжимаешь». Вот и пойми такого, попробуй!

Помнит Набира-ханум, хорошо помнит, как она обивала пороги начальства, чтобы убрали того поэта из ее отдела. Что теперь на это скажешь... Поэта давно уже нет в живых. Выходки его забылись, а память светлая о нем сохранилась. Лишь бы только на меня на том свете не обижался.

Нажия, думая о своем дружке Инсуре, всегда вспоминает эту историю. И в самом деле, кто может однозначно указать на правого и виноватого? Где он, тот судья, который возьмет на себя смелость решать, кого винить, кого казнить, а кого миловать?

Спустя где-то полгода после ухода Инсура зазвонил телефон. Нажия подняла, как обычно, с беззаботным видом трубку, но когда услышала на другом конце провода знакомый голос, сразу обомлела: на нее нашло какое-то помутнение, мысли стали путаться. Не нашла в себе сил ответить, как полагается в таких случаях. Будто все тело свело судорогой после ушата ледяной воды, которой ее внезапно окатили!

Казалось, прошла целая вечность с тех пор, как она в последний раз слышала голос Инсура. Она все повторяла в телефонную трубку одни и те же слова: «да, да... ладно, ладно». Включить в программу передач стихи Инсура означало для нее невыразимую радость. Это же огромное счастье! В этом году у него выходит первая книга. «Нельзя ли будет по этому поводу включить в передачу пару-другую стихотворений», – просил Инсур.

Нажия радовалась так, будто у нее самой выходит в свет книга. Она порхала, окрыленная новостью, радовалась, как ребенок, которому купили обновку, пританцовывала на месте, трепетала всем телом, не умея унять волнение сердца. Но радость оказалась кратковременной – появилась и улетучилась. Она, было, включила в план передач на следующую неделю подборку стихов поэта, но Мухлис выразил категорический протест. И понеслось: «Недавно только выгнали халтурщика с работы... Людей смешим, ходит, нас позорит. Нет, чтобы сидеть спокойно и работать... Оказали доверие, надежд не оправдал...»

– Инсур уже давно не работает на радио; и вообще, какая связь между неспособностью человека работать и его поэтическим творчеством? – возразила Нажия, не желая отступать.

Мухлис пришел в ярость, его толстая шея побагровела и разбухла, как у индюка; мясистое лицо пошло пятнами, кучерявые волосы, казалось, раскудрявились еще больше, стали обретать цвет ржавой меди. Если он краснел, то краснел до кончиков волос. Когда он разъярялся, глаза у него становились бешеными, губы запекались, кожа блестяще краснела, как у человека, только что попарившегося в жарко натопленной бане.

– Какая связь? Да прямая же! У нас он с работой не справлялся, а мы сейчас начнем передавать плоды его стихоплетства. Это же издевательство над слушателями! Позор! Курам на смех такие передачи!

– Это не «плоды стихоплетства» и никакое не издевательство, а, наоборот, стихи Инсура только поднимут авторитет нашего радио; это не позор, так как на нашу долю выпало счастье открытия и поощрения нового литературного дарования. Поймите же Вы это, наконец, Мухлис Хусаинович!

– Ни под каким предлогом! Даже и близко не подпускать. Ишь ты, человек понятия не имеет, что такое работа, доверия не оправдал... Не успели еще и забыть о нем…. Не надо, а если хотят издавать его книгу, так пусть издают. Это их выбор.

– Издают книгу, а наша задача представить автора, воспитывать новое поколение, неужели Вы этого не понимаете?

– Не нужно, мы уже пытались воспитывать этого сумасброда, лучше подальше от греха.

– И-и... сказала бы я Вам... – Нажия только намеревалась уйти, хлопнув дверью, как показался сам Агзамов. Широко улыбаясь, он прошел в кабинет. Видно было, что он в приподнятом настроении.

– Что за шум, что за гром среди ясного неба? Чего еще не можете поделить, вы – петухи? – Агзамов иногда любит в такой манере показать себя человеком широкой души, который как бы выше всех напастей, мелочных забот, суеты. Нажия тут не растерялась.

– Гибат Агзамович, выручайте, пожалуйста, ведь Мухлис Хусаинович прямо под корень рубит, прямо уничтожает.

– Как? Нельзя!

– Да он все мои предложенья с ходу отвергает, приношу программу на неделю, а он, как живодер, перечеркивает и выбрасывает.

– Так, так.

– А сейчас вот Инсура Исянгильдина... – Нажия сбивчиво, взахлеб пересказала только что случившееся. Руководитель слушал внимательно, изредка прерывая ее речь одобрительными поддакиваниями «так-так».

– Если человек ушел от нас, это еще не значит, что его надо добивать окончательно. Наверное, и он имеет право на свое место под этим ярким солнцем, на собственную жизнь. Мы – люди, а потому нам и следует вести себя по-человечески. Инсур вовсе не пропащий и не проклятый человек.

Агзамов резко повернулся к главному редактору:

– Мухлис Хусаинович, давай уж не будем столь немилосердными. Тем более, как она говорит, это его первая передача по радио... Каких-то минут десять не испортят же парня до такой степени, что он  начнет потом претендовать на особое к нему отношение. Так ведь, Нажия?

Нажия, подобно судье, который вершит правосудие, поспешно кивнула головой в знак согласия.

Но и Мухлис от своего не отступил. Даже после того как стихи были включены в план, он не оставил их без своих замечаний. Такой уж он упрямый, прямо как ребенок, который постоянно ноет, не желая никому отдавать свою игрушку. А внутри у него все клокочет от ненависти.

Мухлис вынудил ее написать в программе «И. Исянгильдин». Нажия попыталась этому воспротивиться, но силенок у нее на это не достало. Да и Агзамов тут встрял, стараясь перевести разговор на шуточный лад.

– Инсур еще не дорос до того, чтобы быть Инсуром, а заслуживает пока что быть только «И». А потому здесь так и обозначим «И. Исянгильдин»...

Нажию так и подмывало сказать, что это они еще не доросли до «Инсура», а так и остановились на «И», но сдержалась, хватило ума. Отступила. Даже губу прикусила... Знала: стоит ей раскрыть рот, как из него непременно вылетит ядовитая стрела!

Ладно, надо радоваться тому, что судьба в этот раз отнеслась к ней благосклонно, заставив ее воздержаться от преднамеренного слова (пусть хоть оно было бы и золотым).

Подборка стихотворений Инсура появилась в программе под названьем «И. Исянгильдин». Только сам Инсур ничего об этом не знал и не слышал. Бедняжка Нажия не пожалела ни сил, ни страсти своей натуры, чтобы взять означенную высоту. Подобно истому воину она отчаянно бросалась на укрепления врага.

6

Незадолго до обеденного перерыва Мухлис Хусаинович вызвал к себе Усмана.

Усман поспешил в кабинет шефа и застал там плачущую Ильсияр. Главный редактор разносил ее в пух и прах, усадив ее прямо перед собой:

– В твоих интервью не просматривается никакой логики, мысли не объединены сквозной линией, я уж не говорю о недопустимых паузах... Разве можно так писать про делегата, это же сухая дидактика: «обязан», «должен», «важно», «значительно» – это же сплошные поучения, нотации, предъявление каких-то требований... Нет и намека на то, чтобы сказать о человеке теплое слово, попытаться хоть как-то отобразить его внутренний мир. Неужели ты не сумела уловить хотя бы одну черту характера своего героя, Ильсияр? Ну, посмотри, первые две страницы ты посвящаешь выборам, на третьей и четвертой страницах втолковываешь делегату, каким он должен быть. Это же анкета, которую заполняет каждый кандидат в делегаты. А взять твою манеру использовать образность или изложение морального кодекса молодого делегата... А, это ты?

Главный редактор прервал свой монолог только на этом месте и, подняв голову, посмотрел на Усмана – крепко, видать, разошелся, увлекся слишком – нового посетителя в кабинете даже сразу не заметил.

– Вот так, завотделом, пересмотри эту свою вещь заново и...

– Ну, дайте же сказать, Мухлис... Мухлис Хусаинович. Зачем же рушить все мосты? Мы и так мало даем материалов о делегатах. Зайдешь к Гибату Агзамовичу – он каждый раз на это упирает...

– Нам нужны передачи, посвященные делегатам, верно. Но не такие же... Перед людьми же...

– Мухлис Хусаинович...

– Ты же завотделом...

– Мухлис Хусаинович...

– Ладно, иди, потом...

– ...

– Усман, – обратился главный редактор, немного успокоившись и приходя в себя. – Не тебе напоминать, что сейчас самый разгар борьбы против пьянства. Давай-ка подготовим передачу, для которой мне и сюжетик один, как нельзя кстати, подвернулся.

Усман внимательно, не прерывая, слушал своего руководителя. Мухлис, видимо, полагая, что собеседник с ним согласен, заметно приободрился.

– Тебе это не составит особого труда, ты в таком деле собаку съел. – Мухлис с видимым удовольствием, как ребенок, нашедший игрушку, продолжал развивать свою мысль. Речь его полилась ручьем: – Ну, конечно, придется писать на русском языке. Там начальник транспортного управления русский человек. Нужно будет записать с ним интервью на русском языке. Скоро обед, может быть, сейчас же и съездим туда? Машина есть. Давай, бери свой магнитофон и…

Когда они уже приближались к зданию управления, Мухлис кивнул в сторону магазина, который находился справа:

– Начальник управления хочет, чтобы этот магазин убрали подальше, в сторону. А то ведь стоит прямо перед воротами, а шофера, известное дело, забегают сюда и по пути на работу, и после работы. Начальник уже неоднократно обращался по этому поводу и в райсовет и в горсовет – не реагируют, говорит. Вот посмотришь, после нашей передачи еще как зашевелятся!

Начальника на месте не оказалось, но главный редактор не терял присутствия духа и, пока ждали прихода руководителя, продолжил разговор, переходя с одной темы на другую.

– Я вот по пути все думал об этом сотруднике из сельхозотдела. Ведь пьет же, пьет… Но это еще ладно, что уж тут винить ненасытную глотку, а куда смотрит Гибат Агзамович?.. Я бы на его месте этого алкаша и близко к предприятию не допустил. А Агзамов его терпит… Ты слышал об истории с шофером?

– Нет.

– Так знай, Агзамов – либерал, нет, чтобы на собрании обсудить поступок работника, он его только по головке погладил и дело спустил на тормозах. Все шито-крыто, никто не знает – не ведает. А дело в том, что работник тот целую неделю, будучи в командировке, пропьянствовал да вдобавок ко всему еще и на шофера руку поднял. Нет, Агзамов – либерал, шума не поднимает; я бы на его месте поступил так, чтобы после этого инцидента и ноги такого сотрудника на радио не было.

Усман вспомнил, как Мухлис Хусаинович бесцеремонно обращается с тем корреспондентом.

– Ладно, лучше довольствоваться малым, чем жить в ожидании исполнения больших надежд. – Мухлис по-мальчишески сплюнул сквозь зубы. – Ничего, я твои способности знаю, напишешь. Потерпи малость, вот сковырнем эту Нажию, тебя на ее место думаю посадить. Ты справишься, только держись смелее. Построже будь. Жизнь – она больше злых и строгих приемлет. Гни свою линию! Если будем действовать сообща, придерживаться одного мнения, таким, как Нажия, уж не уступим. Дыхнуть не дадим этой бабе. Опять вот только что пыталась голову поднять. Признавать будет нашего брата, если договоримся работать в одной упряжке!

Они уже собирались уходить, как в дверях появился начальник.

– Привет прессе! – Громкоголосый управляющий уже издали протягивает руку, чтобы поздороваться. – Из райсовета иду. Все-таки добил ведь я тот вопрос, Мухлис Хусаинович: магазин переводят в другое место!

– Да? А мы вот с товарищем собрались специальную передачу готовить…

– Надобность уже отпала, спасибо.

– Ну, раз получилось, так уж и ладно…

– Спасибо.

– Иваныч, если обнаружится еще какая нужда, обращайтесь…

– Хорошо, хорошо.

Усману сразу стало легче – словно гора с плеч: начальник и без того, если понадобится, всегда выделит Мухлис-агаю машину. Уж теперь-то он не будет мучиться вопросом, как ему доставлять нужные вещи на дачу.

* * *

Сговорчивый сотрудник со спокойной душой возвратился в отдел и сразу же наткнулся на разъяренную Нажию.

– Куда ты запропастился, я тут одна кручусь как белка в колесе, не успеваю, дел по горло. Сегодняшняя передача еще вон лежит, надо отнести в аппаратную. Прослушал ее Мухлис? Сбегай-ка, узнай!

Нажия была явно не в духе. Последнее время вообще сама не своя, рассеянная какая-то стала, спотыкается на каждом шагу. А начало такое с ней твориться с приходом Мухлиса: все валится из рук, работа не ладится – довел ее изверг до ручки. Все время норовит поперек дороги встать, все какие-то козни придумывает. Устала. Приходится постоянно напрягаться, держать себя в руках, чтобы не сорваться и не сдавать своих позиций.

С ее точки зрения, назначение Мухлиса главным редактором было недостаточно продуманным шагом. И дыхнуть вольно не дает. Раньше, бывало, все редакционные дела сама вершила, и Агзамов не мелочился, особо не встревал в каждый вопрос. А этот так и норовит полностью захватить бразды правленья. Поворачивает оглобли, куда захочет, направляет телегу по своей дороге только так. Нажия чувствует себя теперь в роли взнузданной кобылы. Хозяин дергает то туда, то сюда – губы рвет… Вот и попробуй в такой удушливой атмосфере поработать свободно, попытайся-ка писать, как тебе хочется и можется. Беда! Как долго это будет продолжаться? Настанет ли когда-нибудь конец такому измывательству?

Нажия – творческая натура, привыкла к вольной жизни. И мысли, и устремления у нее возвышенные, хочется парить вольной птицей… А ее постоянно окорачивают, ограничивают свободу! У нее же свои крылья есть, которые она желает расправить и устремиться ввысь. Ее же удерживают, стараются обломать их, сделать невольницей…

Странно получается: если Аблеев заманивает поэтов в свои паучьи сети, то типы, подобные Мухлису, взнуздывают таких, как Нажия…

Неожиданно Нажию осенила интересная мысль. Она сумеет удивить этого Мухлиса, который считает, что поэты не способны стать истинными журналистами! У него просто челюсть отвиснет!… Ей-богу, Мухлис станет после этого смотреть на нее другими глазами. Пока что он, наверняка, видит в Нажие лишь бесправную бабенку, которая по какому-то недоразумению отирается на радио, подвизается в поэтических сферах вместо того, чтобы вкалывать у себя дома, на кухне.

Дескать, поэты – не настоящие журналисты. Ведь и к Инсуру с этим же приставали; выходит, и ее не воспринимают всерьез в качестве журналистки? Сколько она помнит, ее вечно донимали этими словами…

Когда не нашлось работы в редакции, ее сначала перевели в отдел рекламы. «Потерпи немного, красавица, как только появится вакансия, сразу же обратно и переведем», – пообещал ей в свое время Агзамов. Нажия лезла из кожи вон, сверх своих обязанностей даже помогала готовить материалы для других отделов. Ее статьи неизменно получали одобрение, их принимали безо всяких возражений. Но сам же Агзамов однажды сказал: «Нажия, девочка моя, нельзя же поэта всерьез принимать за журналиста». Это было в пору, когда она обивала пороги начальства с просьбой перевести ее «либо в молодежный, либо в сельскохозяйственный отдел». Председатель, который всю свою жизнь варился в котле партийной работы, старался изложить свою мысль доходчиво, аргументированно. Поэт – он ведь немного возвышается над простым людом: можно даже сказать – его ноги не касаются земли; это же впечатлительная натура, мечтатель; на крыльях вдохновенья он тебе в один момент и к облакам воспарит, и всю Вселенную в мгновенье ока облетит. Он ведь живет в мире эмоций, фантазий и иллюзий, который потом изображает так, как если бы это была реальная действительность; а корреспондент отсебятину не несет, свое не добавляет, фиксирует то, что есть, он не может позволить себе мечтать, идти на поводу своих субъективных ощущений. Жизнь и так слишком сложна, не стоит пытаться ее приукрашивать, корреспондент, в отличие от писателя, не имеет права смотреть на реальность сквозь розовые очки… Золотые слова!

Потом освободилось место в отделе новостей, из молодежной редакции сотрудник уволился. А Агзамов продолжал ее успокаивать: «Ты же в отделе новостей в цифрах утонешь, мозги набекрень съедут… и не заметишь, как все твои стихи из головы вылетят. Поэтесса должна работать в литературном отделе!»

Нажия вроде бы и соглашалась с его доводами, но когда ее лишили возможности перевестись в отдел молодежи, то это стало казаться ей странным. Агзамов не доверяет ей! Думает, что поэтесса Нажия с любой другой работой не справится. Дескать, деятели литературы достаточным уровнем знаний не обладают, ни на что другое не годятся, как только заниматься каким-то там стихосочинительством! «Поэты не способны стать истинными журналистами!..» Исходя из этого принципа, Агзамов и старается ее всячески ограничивать. Это он так думает! Ведь Нажия уж сколько времени не может добиться, чтобы ее признали журналистом!

Нажия старается подготовить как можно больше передач. Однако начальники, в свою очередь, делают все для того, чтобы ее работы попадали в мусорную корзину. Но она обязательно заставит считаться с собой, она сумеет любыми способами утвердить себя!

Чтобы не думали про нее, мол, ее возможности ограничиваются только пресловутым стихоплетством, чтобы не терзали ее сердце недоверием, она бралась за любую тему, которую ей только поручали, отдавала все силы и способности, чтобы передача получилась как конфетка. Одна передача следовала за другой. Постепенно, даже сама того не замечая, она превратилась в рекордсменку среди куриц-несушек. Ее стали узнавать, фотографию поместили на Доску почета...

Ради того, чтобы не оставалось и малой толики сомнения в ее способностях, она готова была работать сутками, отправляться в командировки в самые отдаленные уголки, бралась за, казалось бы, совершенно запутанные проблемы.

Вкусив славу рекордсменки, она и не собиралась почивать на лаврах. Ее стало обуревать желание всегда и везде быть только первой. Все уже привыкли к тому, что имя Нажии звучало первым при подведении ежегодных итогов социалистического соревнования, но ее это не удовлетворяло и не успокаивало. Каждый год ей присваивалось почетное звание «Лучший по профессии». По количеству набранных баллов Нажия непременно должна быть впереди всех, так как учитывалась каждая передача, ее портрет помещался на еженедельной Доске почета. Конечно, Нажия и только она должна быть победительницей! Условия соревнования корректировались каждое полугодие. И этот год не был исключением. Правда, кое-кто считал несерьезным делом подведение итогов по количеству заработанных очков, поскольку, мол, при этом оценка творческого труда приравнивается к подсчету литров надоенного молока, гектаров вспаханной пашни и, более того, выглядит просто насмешкой, явным издевательством над творческой работой. Однако это не смогло изменить укоренившейся традиции. Что до Нажии, то она тщательнейшим образом изучала условия соревнования и вносившиеся в них каждые полгода изменения. Чем лучше усвоишь эти условия, тем легче выйти победителем.

«Обозреватель оценивает труд каждого творческого работника в соответствии с нижеперечисленными критериями:

– социальная значимость затронутой проблемы;

– учет интересов отдельных категорий слушателей;

– злободневность поднимаемых вопросов;

– степень доступности материала для всех слушателей;

– доля участия в подготовке срочных материалов для рубрики «На злобу дня»;

– связь темы выступления с характером аудитории;

– вклад в дело активизации слушателей, умение владеть вниманием аудитории;

– сроки представления материала в аппаратный отдел;

– участие в общественной деятельности».

В «Условиях» нынешнего года появилось еще одно новшество.

«При подведении итогов квартала учитываются не только общее количество баллов, набранных отделами и корреспондентами, но также количество передач и откликов на них, включая и число отредактированных удачных передач».

Нажия немедленно загрузила целый ряд авторов многочисленными заданиями. Пусть себе сыплются заказы, неважно, будут они выполнены все или же только частично. Дошло до того, что она, встретив случайно знакомого доцента университета, и того попросила подготовить соответствующий материал для передачи. Председатель Башкирского народного центра не просто согласился, но даже проголосовал «за» обеими руками. Не прошло и недели, как он уже явился в редакцию с готовой рукописью. И доцент пришел тоже, оставил рукопись и поспешно удалился, сославшись на нехватку времени для разговора. Нажия, прочитав рукопись, немедленно направилась в кабинет главного редактора. Выступление историка обещало быть весьма интересным. Это как раз то, что нужно именно сейчас. Нажия изложила ему материал так, словно бы сама являлась его автором, однако Мухлиса это оставило равнодушным.

– Говоришь, пожилой историк?

– Да, историк. – Нажия, вопреки своей воле, собрав остатки терпения, старалась всеми путями угодить шефу. – Из университета....

– А, этот... Видел я его. Когда он к тебе заходил. Чуть не столкнулись с ним лбами, не соизволил даже поздороваться со мной.

– Не узнал он Вас просто, наверное, Мухлис Хусаинович... – Для Нажии в данный момент не было ничего важнее, как получить добро на передачу.

– Как же, не узнал! В одно время в университете учились, общались, встречались постоянно... Надо же так зазнаться, ведь почти лбами стукнулись!

– Да плюньте Вы на это, Мухлис Хусаинович, люди науки – это же особая порода, суховатые они. Они же полностью погружены в свои анализы до такой степени, что их и самих-то не сразу признаешь – все бледные, сморщенные, пожелтевшие ликом. Не обращайте внимания! Я-то пригласила его, зная, что он слывет основательным ученым. Давайте сделаем добротную передачу.

– ...

– Ну, давайте же, его характер нас не касается.

Нажия понимает ученых мужей. Этот доцент, наверняка, и ее не узнает, случись им столкнуться на улице. Но Нажия это простит. Они ведь нелюдимы, перед каждым нараспашку раскрываться не станут. Они живут в мире собственных мыслей. Это вам не артисты, которые, узнав тебя, уже за километр раскрывают свои объятья. Давайте принимать людей такими, какие они есть, мы ведь не нуждаемся в их улыбках, объятьях и во всем остальном.

«Давайте не обращать внимания на такие мелочи, плевать на все это, главное для нас – это впечатляющее выступление, тем более речь-то идет об истории народа, в которой кровавые страницы перемежаются со славными», – в этом духе Нажия еще долго пыталась воздействовать на главного до последнего момента, даже на ходу, выходя из кабинета. Но тот по-прежнему так и остался сидеть с выражением сомнения на лице. Сегодня он своего добился. Видно, подумал: «С чего бы это мне жить по указке какой-то там зав. отделом?»... Нажию охватило чувство растерянности. Надо же быть до такой степени мстительным и упрямым. Нажия стояла перед ним с видом провинившегося школяра, унижалась донельзя.

Она почти физически ощущала, как тело ее стало уменьшаться в размерах, как опускаются плечи. Начинают дрожать руки и ноги.

Голова бедненькой опускается все ниже и ниже. Чует она, что не в состоянии взять себя в руки.

Нажия уже второй раз повторяет свой вопрос:

– Мухлис Хусаинович, Вы прочитали материал для передачи, ведь автор после обеда придет уже на запись.

– Как? – Главный редактор даже вскочил со стула, как человек, которого внезапно разбудили среди ночи. Глаза его забегали, как шары по бильярдному столу. – Что значит «на запись»? Разве было на то мое указание?

– Так, Мухлис Хусаинович, вчера же мы договорились…

– «Вчера»… «договорились»… О чем это мы «договорились»? – набросился он на Нажию.

– Я же говорила, историк подойдет.

– А я разве давал согласие?

– Ну, Мухлис Хусаинович, стоящее ведь дело, пожилой человек пришел сам…

– Ну и пусть его приходит… Ни моего согласия нет, ничего, рукопись еще не прочитана, а она – на тебе, уже и в эфир передачу собирается выпускать! Шустрая слишком… Материал сырой, проблема освещена поверхностно, а местами и излишне категоричные утверждения встречаются. Это же отрицательно скажется на межнациональных отношениях… Так ведь, пытаясь подправить брови, по нечаянности и глаза выдавить можно, ты об этом подумала?

– Так что же будем делать, Мухлис Хусаинович?

– Скажешь, что запись не состоится, материал не прочитан, в план еще не включен. И Агзамов не в курсе.

– Придется так и сказать, что не будем записывать…

– Не будем!

– А он после обеда придет.

– Пусть приходит!

– Мухлис Хусаинович, как же я ему укажу от ворот поворот, с каким лицом? Он же не мальчишка.

– Ну и что, что не мальчишка…

– Нет уж, Мухлис Хусаинович, я все равно запись сделаю!

– Не сделаешь!

Когда после обеда в кабинет зашел доцент, Нажия совсем оробела. Если она сейчас откажет ему, загубит важное дело. Ее авторитет в глазах сотрудников упадет. Получится так, что она сама себя как личность уничтожит. «Пшик – ее слова, пшик – она сама», – будет злорадствовать шеф. Но самое обидное в том, что это – прямое издевательство над солидным пожилым человеком, насмешка над ним. Сами же пригласили, сами и оглобли завернули! Нет, нет! Разве Нажия может допустить такое. Пусть себе главный редактор мечет громы и молнии… Нельзя же, в конце концов, вытирать ноги о собственную совесть; нет, нет, лучше провалиться сквозь землю, чем испытать такой позор!

С такими мыслями Нажия твердым шагом направилась к кабинету Агзамова. У нее заболела голова, по спине забегали мурашки, затряслись поджилки, но она не отступила. Кусая губы, она решительно взялась за дверную ручку кабинета.

7

Мухлис Хусаинович силился улыбнуться, хотя и сомневался в правильности принятого решения. На душе у него скребли кошки, веки беспрестанно подергивались в нервном тике, но губы непроизвольно растягивались в улыбке – перед глазами все еще стоит эта бодливая коза. После того как эта тварь Нажия вышла из кабинета, хлопнув дверью, ему все еще мерещилось, будто она стоит перед ним, шевеля губами. Как коза, которую застукали в чужом огороде, она стремглав помчалась к воротам. Поскакала, что есть сил, отчаянно мотая хвостом (хвост – это, конечно, громко сказано, курам на смех), ничего не видя перед собой. Сейчас догонят, догонят!..

«Эх, жаль, не удалось ее схватить, накрутить хвост так, чтобы впредь неповадно было лазить по чужим огородам», – сожалел Мухлис, проводив ее взглядом до самой двери. Он посидел еще немного в оцепенении, потом помахал ладонями перед лицом, как бы желая разогнать сгустившуюся перед ним пелену, после чего снова дал ход своим мыслям. Старался не признаться самому себе в том, что состоявшийся жесткий разговор произвел на него гнетущее впечатление. «Ничего, – произнес он, встряхнувшись, – будет еще время накрутить ей хвост. Мухлис-агай еще заставит себя уважать, покажет себя, если кто-то еще не осознал, кто здесь хозяин!»

Однако он не мог заставить себя взяться за работу, все валилось из рук; он старался подбодрить себя, освободиться от гнетущих мыслей. Только и повторял, что доведет начатое до конца.

Глаза его горели, мясистое лицо побледнело, местами обозначились розовые пятна. Он непрестанно шевелил губами: не поймешь – то ли он шепчет заклинанья, то ли изрыгает из себя проклятья.

Через некоторое время напряжение отпустило: в порядке самоуспокоения он начал припоминать более удачные эпизоды своей биографии... Если оценивать объективно, он ведь не из тех, кого легко столкнуть с телеги. Когда нужно, он добивается поставленной цели, умеет гнуть свою линию. В свое время ему частенько приходилось сталкиваться с такими бодливыми козочками, как Нажия, и многим из них ему удалось рожки обломать. Если бы Нажия знала его характер, разве бы она лезла на рожон? Ведь ясно как божий день, что Мухлис ей не уступит! Расшибется в лепешку, но все равно сделает по-своему! А Нажия, бедняжка, пусть хоть землю грызет зубами, воет от отчаянья, рвет на себе волосы, но... Вон, Сюмбюль, эта самоуверенная особа, тоже бодливая да прыткая была. Упрямства и высокомерия в ней было хоть отбавляй.

Мухлис более десятка лет проработал в детском журнале. Когда он впервые увидел ее, Сюмбюль была уже вполне оформившейся девушкой. Одно слово – спелое яблочко, которое висит осенью среди пожелтевшей листвы, готовое сорваться, так и просится в рот. Кажется, тронь его легонечко, и из него брызнет сок. На лице легкий румянец, изогнутые линии бровей напоминают крылья ласточки, длинные густые ресницы слегка прикрывают задумчивые глаза. И не прикоснешься – грешно, и не посмотришь слишком пристально – вдруг сглазишь. Работать начала совсем недавно. Ведет себя, как детеныш лани, который впервые вышел из леса и, ослепленный солнечными лучами, пугливо озирается по сторонам, беззвучно ступает по мягкой травке. Кажется, стоит сказать «кыш», как она вздрогнет от испуга и тут же ускачет, скроется в уютном лесу. Видно, только-только попала она из деревни в город... Да и сам Мухлис еще в таком возрасте, когда в пылкой натуре играет горячая кровь. Он чувствует себя молодым крепким деревом, которое вот-вот начнет выбрасывать первые листья. Все его тело налилось соком, будто набухшие почки, готовые сейчас же и лопнуть. В то время он трудился в поте лица в литотделе. Он приметил девушку и решил за ней приударить… Потихонечку стал делать осторожные шаги, чтобы заарканить ее, начал подстерегать эту пугливую молоденькую лань на полянке. Отслеживал каждый шаг девушки, не упускал возможности использовать каждое ее неверное движение.

При редакции как раз открыли кружок молодых творческих работников. Мухлис, как руководитель кружка, допоздна засиживался на его заседаниях. Опытный ловелас, он как с ума сошел: глаз с красавицы не сводит. Молоденькая лань пока еще ничего не подозревает и не чувствует, откуда ей грозит опасность. А сама похожа на распустившуюся под лучами солнца розу: вся так и светится, сверкает ослепительной красотой. Диву дается Мухлис: кажется ему, должна она вспыхнуть, загореться, ан нет! Лицо девушки разрумянивается то ли от жары в кабинете, где они занимаются, то ли звучащие здесь стихи так волнуют её.

До того памятного случая Мухлис старался придерживать ее около себя. Оно и понятно: все в его руках – благодаря его стараниям были опубликованы в журнале ее первые стихи, и ему показалось, что дело уже на мази. Поэтесса вроде бы признает его своим духовным покровителем. И пугливость лани постепенно куда-то исчезла. Перестала она бояться людей, стала привыкать к коллективу.

Мухлис натягивал уздечку все туже и туже. Ему, опытному охотнику, все заранее хорошо известно. Он ни на шаг не отпускает от себя девушку, надеясь удержать ее таким образом. Бедная лань, по мере того как туже затягивалась петля, становилась все доверчивее, приручалась и, похоже, недалек был тот день, когда она склонит свою голову перед хозяином. Мухлис уже представляется ей вершиной литературного дарования. Собственно говоря, почему бы не последовать за человеком, который является для тебя поводырем в мире поэзии; зачем противиться, когда он явно сокращает тебе тернистый путь к вершинам творчества? Если она последует за ним, то и не заметит, как окажется в мире большой литературы и, более того, освоится в нем, обретет собственные крылья. Ах, как хочется ей взметнуться в высоты поэзии и парить в них, расправив свои крыла! А Мухлис-агай, опытный, искренний человек, поможет ей в этом.

А какое это благородное дело – содействовать становлению молодой поэтессы! Это ли не счастливый случай! Это же все равно, что открыть в бездонной Вселенной дотоле неведомую звезду!

И в этот раз состоялось заседание литкружка. Долго обсуждали какие-то вопросы, спорили. Сюмбюль казалось, что наступил ее звездный час: с самого начала и до конца заседания ее словно окутывало дурманом, кружилась голова, мысли ее разбегались – и немудрено: в ее адрес не прозвучало и слова критики. Ведь на обсуждение были вынесены ее стихи, плоды ее творческого воображения! Да если бы и критиковали, она сегодня была просто не способна воспринимать критику, ибо витала в некоем нереальном мире, когда человек оказывается глух и слеп по отношению ко всей окружающей действительности. Она воображала себя в этаком сказочном дворце, окна которого прикрыты ослепительно белыми занавесками. В этом царском тереме она ощущала себя истинной царицей.

Как и полагается опытному руководителю, Мухлис Хусаинович попросил Сюмбюль задержаться после заседания кружка. Надо же было собрать рассыпанные по столу листы рукописи, подвести итог обсуждения, сделать определенные выводы. Но самое главное, руководитель кружка Мухлис Хусаинович прошептал на ухо имениннице: «Свое мнение о твоих стихах я выскажу тебе наедине». Дескать, отличную от других оценку негоже высказывать во всеуслышание, вот так прямо на людях. А что может быть полезнее разговора начистоту, с глазу на глаз! Его так и подмывало в этот момент чмокнуть ее в щечку, но он нашел в себе силы, чтобы воздержаться от столь необдуманного шага. Однако выдержки у него хватило ненадолго. Он просто шалел от ощущения близости ее пылающих щек, ее разгоряченного тела.

После того как все разошлись, они, оставшись вдвоем, продолжили разговор. Ясное дело, говорил в основном завлит – он же и руководитель кружка. Это его выступление безо всяких сомнений можно было считать лекцией по литературному творчеству. Мухлис парил в высотах, вещал вдохновенно и самозабвенно. Ей-богу, ему еще ни разу не удавалось говорить так проникновенно, выступать так образно.

Сюмбюль охватила усталость, ей, похоже, порядком надоела эта, с позволения сказать, беседа, и она встрепенулась было, чтобы подняться, намекая, что, мол, пора бы и завершать это мероприятие. Мухлиса будто током в голову ударило: он вскочил, обхватил тонкую девичью талию и удержал ее: «Посидим еще немного, Сюмбюль...» Юная лань на какое-то мгновенье оторопела от неожиданности; открыла было рот, чтобы возразить, да поздно... Мухлис, не ощутив особого сопротивления, еще крепче прижал девушку к себе – мол, куй железо, пока горячо. Девица трепыхнулась было, как золотая рыбка, попавшая в сеть. Только сейчас она поняла, что рядом с ней крепкий мужчина, намерения которого не оставляли никакого сомнения. Она попыталась вырваться из цепких объятий, не поддаться, но тщетно. Петля затягивалась все туже, у нее сперло дыхание.

Девушка то ли от растерянности, то ли ощутив силу крепких рук, поначалу оказала лишь слабое сопротивление. А опытный Мухлис время даром не терял: он готов был заглотить ее целиком! Глаза его загорелись огнем, не успела она и охнуть, как почувствовала, как все ее тело охватывает пламенем. Сильный мужчина стал покрывать ее страстными поцелуями, все крепче и крепче прижимал к своей широкой груди. Она, словно в беспамятстве, исторгнула несколько сдавленных звуков и оказалась распятой под тяжелым мужским телом. Кофточка на ней распахнулась, юбка, державшаяся лишь на одной пуговице, сползла с тела. Но в этот момент, то ли от взыгравшей в ней крови дикой лани, то ли по Божьему провидению, ей удалось освободиться от цепких объятий. Она нашла в себе силы разомкнуть нахальные руки и оттолкнуть от себя ошалевшего мужчину. Мухлис вместе с креслом опрокинулся на пол. Девушка отчаянно рванулась к двери. Но, к сожаленью, она оказалась запертой изнутри. Видимо, Мухлис предусмотрительно успел закрыть ее на замок. А ключа нет. Девушка стала отчаянно биться изо всех сил грудью о дверь с криком:

– Откройте, откройте! Ай-й! Откройте, говорю!

До слуха Мухлиса, не чуявшего себя от ненависти, донеслись из коридора чьи-то отрывочные голоса. В мгновенье ока он очутился у дверей. Хотел было прикрыть рот девушки ладонью, но дикарка успела каким-то образом увернуться от него. Стала ногами колотить в дверь.

– Погоди, Сюмбюль, сейчас открою.

Сюмбюль, однако, не успокаивалась, она, как бешеная, бросалась на дверь, издавая истошные крики. В это время кто-то подошел к двери. Сюмбюль внезапно умолкла. Мухлиса обуял страх. Надо было во что бы то ни стало успокоить девушку, не открывать дверь во избежание громкого скандала. А когда утихнет шум, охранник покинет свой пост, он потихонечку и выпустит Сюмбюль.

– Кто там есть? Кто там? Быстро открывайте!

Мухлис замер на месте, как пробудившийся среди ночи человек, у которого двоится в глазах. Видимо, он осознал, что дело принимает серьезный оборот.

Снаружи сильно забарабанили в дверь. А он продолжал стоять, застыв на месте, как изваяние.

– Открывайте! – сказала Сюмбюль. Мухлис вздрогнул от неожиданности и стал шарить по карманам в поисках ключа.

В тот раз он был на волоске от увольнения. Только благодаря другу из прокуратуры ему удалось выйти сухим из воды. Да и редактор за него заступился. Сумел он договориться и с Сюмбюль. Дескать, утро вечера мудренее, мол, кто прошлое помянет – тому глаз вон.

Сюмбюль и в самом деле никогда больше не напоминала ему о том случае. Вскоре она удачно вышла замуж, завела семью. Мухлис же свой позор постарался забыть. Бывало, что и до отчаяния доходил, но терпел, не то что голос повысить, но и дыхнуть на нее боялся. Говорят, повинную голову меч не сечет. Так вот и удалось Мухлису сохранить свою головушку. Проходят годы, утекают воды, забываются моменты, которые когда-то казались столь значительными, а если и вспоминаются, то не иначе, как случайные смешные недоразумения. Стираются постепенно их очертания. Конечно, по сравнению с жизненными тяготами подобные эпизоды должны бы казаться смешными, так ведь нет. Разве Мухлис с его характером может забыть нанесенную ему обиду?

После того памятного вечера он стал смотреть на девушку-красавицу другими глазами. Хоть она и не выступала, тем не менее, в ее взгляде он постоянно замечал лютую ненависть и совершенное неприятие. Он тоже воспылал к ней лютой ненавистью. Ему так и мерещилось, что во всех его бедах виновата одна Сюмбюль. Именно ее он считал виноватой, что его не повышают по службе, что его не приняли в партию. Сюмбюль ест его поедом – кто-то направил жалобу на него в областной комитет партии. Из-за этой легкомысленной девицы он упал в глазах людей, потерял авторитет.

Прошло уже много лет. Сюмбюль одного за другим рожала детей, и у самого Мухлиса ребятишки подросли, но нанесенная сердцу рана, чувство неудовлетворенной мести продолжали жить в закоулках его души. Более того, мысли об этом не отпускали его ни на день, ни на час, и он продолжал, как прежде, отслеживать каждый шаг Сюмбюль. А вдруг она оступится, проронит неосторожное словцо?

Сюмбюль чувствовала такое к себе отношение, но старалась не обращать на это внимания. Мухлис ведь тоже живой человек, все равно когда-никогда, а урезонится, образумится.

После того как Сюмбюль родила третьего ребенка, неприязненные чувства к ней то ли от зависти, то ли от обиды только усилились. Внутри у него все клокотало от ярости. У Сюмбюль жизнь складывалась ладно. Если раньше она летала, как пчелка-труженица, то теперь как-то вся округлилась, движения ее замедлились. Сюмбюль сейчас уже не прежняя красавица, даже намека на бывшую трепетную лань не осталось. Да и сам Мухлис заметно преобразился: от бурной молодости и следа не осталось. Похоже, и Сюмбюль, и Мухлис вообще отошли от поэзии. Сюмбюль после рождения каждого ребенка по полгода находится в послеродовом отпуске, какая уж тут поэзия? А тут еще и подрастающие дети постоянно болеют, приходится частенько брать больничный лист. А работа-то не ждет, журнал надо выпускать. Да, да, кто-то же должен работать, а вдобавок еще и тащить воз Сюмбюль. Вряд ли кому-то от этого радостней становится. Если раньше сотрудники как-то мирились с аргументом, что «Сюмбюль стоит первой в очереди, ей положена трехкомнатная квартира», то теперь, когда из райсовета пришла бумага о выделении через месяц ордеров на квартиры, вся редакция загудела, как пчелиный улей:

– Только и способна на то, чтобы рожать...

– Три дня на работе, три дня дома...

– Ее воз приходиться тащить нам, а квартира достанется ей...

Мухлису же такое настроение коллектива было только на руку. Он уже давно ждал подходящего момента. А тут тебе и карты в руки! Тем более что ропот недовольства только усиливается, как будто кто-то специально науськивает:

– Тому, кто не работает, – три комнаты, а кто вкалывает – тому ни одной!

– Вот уж лучше профессии не придумаешь – лежи себе дома да рожай!

– Вот-вот, из-за квартиры и размножается...

– Давайте жалобу напишем, будем держаться вместе!

Бабе что ни предложи, долго будет языком чесать. Предположения Мухлиса оправдались с лихвой: весь коллектив поднялся против Сюмбюль. Ведь еще только вчера они дружили с ней, чаи распивали, секретами делились, но стоило учуять поживу, как тут же глаза затуманились, лбами столкнулись. Квартира, квартира! И следа не осталось от прежней задушевной дружбы, доброго сотрудничества – и все чудесные превращения случились из-за квартиры!

Тут же созвали заседание месткома и на одном дыхании приняли решенье: «Не соответствует занимаемой должности!»

Мухлис, как хищная рысь, долго терзал жертву. Пусть знают все: кто встанет поперек пути Мухлиса, тому несдобровать. Мухлис любыми силами своего добьется, повернет по-своему. Он долго присматривается к жертве, но отступать, сдавать позиции – не в его характере. Кто встал поперек, того с дороги уберет!

Взять ту же Нажию... Ей тоже воздастся по заслугам. Не одним днем живем. Сюмбюль тоже поначалу такую возвышенную из себя строила – впору по лестнице на нее забираться. Духовного отца перестала признавать...

Если ему удастся обуздать Нажию, для него наступят хорошие времена. Это же спасение будет для радио. Уже сколько людей от нее пострадало, сколько великолепных передач она зарубила! Вот, например, Аблеев-агай. Известнейший поэт. Всю свою жизнь, почитай, положил на службу родной башкирской литературе, что называется, без сна и отдыха. Газеты и журналы наперегонки печатают его произведения, а радио, радио Нажии – молчок... Это же прямой зажим литературы, уничтожение талантов в зародыше, искоренение духовной культуры народа. Далее таких негативных проявлений не допускай, главный редактор! Боже упаси, нельзя!

Мухлис в очередной раз принимается клясться перед самим собой. Но клятвы его стары, как сама седая древность:

«Мне должно рука об руку с Аблеевым поднимать на более высокий уровень родную литературу, свой народ! Это мой священный долг! Клянусь, клянусь! Я готов, говоря словами Маяковского, волком выгрызать бюрократизм, который препятствует взращиванию талантов! Нажия – бюрократка, Нажия – преграда на пути талантов!»

8

Редакция гудит как пчелиный улей. По рукам ходит молодежная газета. На последней странице напечатан фельетон Кузыева под названьем «А-еву»:

Телевизор ли включаешь,

Или то же радио:

И стихи и песни слышишь

А-ева да А-ева.

Стоит полистать газеты

(За неделю даже взять!),

Те же «Новые высоты»,

Та же А-ева и «Зябь»!

Да к тому еще и фото –

А-ев улыбается:

Дескать, жизнь – сплошная радость,

И никто не мается.

Ни один журнал не выйдет

Без опусов А-ева,

А-ев трудится, он пишет,

Он один лишь – зарево.

Будь то сказка или повесть,

Иль заметка, иль статья –

Пишет он без передышки:

Кто ж напишет, как не я?

Дальше – больше, ежегодно

Издают его «труды»

На башкирском и на русском –

Лишь читать умел бы ты.

И куда б ты взор ни бросил,

Ни читал какой бы лист –

Всюду А-ев популярен –

Не народный ли артист?!

И на сцене, и в печати,

Взять кино или эфир –

Лишь его ты видишь, слышишь,

Ну, заполонил весь мир...

Такой славе даже гений

Позавидовать бы мог,

Кажется, утюг включаешь –

Его слышишь голосок...

Мухлис сидел в своем кабинете с угрюмым выражением лица, обхватив голову ладонями, и никого к себе не пускал, чтобы никто не заметил его подавленного настроения. Стих этого нахала Кузыева – про Аблеева. Это однозначно! Но где здесь фамилия «Аблеев»?.. А-ев – это же может быть и Аслаев, и Алиев. Но он не отступит: сегодня вечером прозвучит передача, посвященная поэтическому творчеству Аблеева! Кто имеет право ткнуть в него пальцем и сказать, что он дал добро на передачу стихов А-ева? Да никто! Если на то пойдет, это же можно обжаловать в судебном порядке...

Мухлис для самоуспокоения еще раз продумал все свои предшествующие действия. Вроде бы нет оснований для особых тревог. Ошибок – ни грана. Нет, нет, никто его не вправе упрекнуть, что он допустил к передаче в эфир стихи некоего А-ева. Пусть повнимательнее посмотрят!

Если бы диктор где-то допустил промашку при чтении стихов Аблеева, то был бы повод для расстройства. Ну, допустим, вместе фамилии Аблеев сказал бы Абитов или там Авалеев, тогда бы он испугался. В таких случаях – и он это прекрасно знает – ему бы пришлось из кабинета Агзамова прямиком бежать объясняться в областной комитет партии. А тут...

В тот раз после планерки, на которой подняли шум вокруг Аблеева, Мухлис сам лично зашел к Агзамову. Старший начальник вначале выразительно посмотрел на него с некоторым сомнением, поскольку в ушах его еще звенел голос Нажии.

– Ну, ты и упрям, – произнес он наконец. Было не совсем понятно: то ли укоряет, то ли имеет в виду характер главного редактора. В тот раз Мухлис ушел от шефа радостный и счастливый.

В этот самый момент кто-то дернул за дверную ручку кабинета. Сто лет жить будет: сам Агзамов – легок на помине. Неужели решил высказать недовольство тем, что он включил в программу стихи Аблеева? Мол, ты напортачил, а я из-за тебя страдаю... Уж не решил ли он ему разнос устроить: мол, видишь ли, нас обоих позорят на весь свет – и в газетах про стихи Аблеева напечатали?.. Но и на этот счет у Мухлиса свой ответ готов: кто-то не может отличить А-ева от Аблеева!

Незадолго до этого Агзамов зашел и к Нажие.

– Нажия, ты помнится, как-то записывала ученого историка, не так ли? – начал он разговор.

– Да, это доцент...

– Там он интересные мысли высказывал о прошлом нашего народа, о создании республики. Тогда, видимо, я читал материал недостаточно внимательно. Мы уже озвучили в эфире эту передачу?

– Нет.

– Появляются новые данные, не стереотипные повторы... Слушатели письмами завалили с просьбой давать больше передач по истории края в связи с приближающимся Днем республики. Если выпустить этот материал – это как раз то, что надо, а? Народ просит, а мы историю подзабывать стали. Не знаем даже, в каких условиях создавалась наша республика.

– Гибат Агзамович, так ее же Мухлис Хусаинович распорядился стереть. Я-то записала доцента, как полагается, с Вашего разрешенья...

– «Заставил стереть...» Как это?

– Я на свой страх и риск, вопреки распоряжению Мухлиса Хусаиновича запись сделала, но он настоял на своем.

– А в аппаратном цехе – им бы только пленку экономить, им-то все едино. Мне просто до слез жалко...

– ...

– Вы как раз в отпуске находились, а Мухлис Хусаинович сказал: «Эта передача еще больше обострит и без того сложные межнациональные отношения в республике, нанесет ущерб делу дружбы между нашими народами. Это мы с тобой понимаем, а другие могут подумать – мол, вот опять башкир возвышают, всячески их возвеличивают. Кому надо, те пусть находят его труды да читают!» Вот так прямо слово в слово он и сказал.

Агзамов, ничего не ответив, направился в кабинет Мухлиса. Тот, ясное дело, попытался поначалу как-то выкрутиться, сделал вид, будто ничего такого не помнит. Агзамов, в свою очередь, тоже не стал тянуть волынку, а велел найти того известного историка и снова сделать запись его передачи. Мухлис, сидевший с пепельным лицом, согласно поддакивал, хотя внутренне и понимал всю безнадежность этой затеи, ибо был совершенно уверен, что названный доцент больше никогда и не подумает переступить порог редакции. Поэтому он начал судорожно перебирать в памяти историков, которых знал сам, сделал пару-другую телефонных звонков. Взялся за исполнение поручения Агзамова, что называется, обеими руками.

* * *

Вечером по эфиру прошла передача поэта Ямиля Аблеева. Мухлис, по обыкновению, внимательнейшим образом прослушал ее до конца.

Моя душа так широка,

Что в ней помещается

Весь Урал, который так и

В небо устремляется!..

Мухлис еще и еще раз сравнивал стихи любимого им поэта с неудачными, на его взгляд, «творениями» Кузыева. С видом требовательного критика он старался выудить из произведений Аблеева наиболее слабые места.

Я глазам своим не верю,

Вид Сакмары так красив:

Как кумыс парной – туманы,

А вдоль – ряд кудрявых ив.

Но, как он ни старался, все попусту. Явных противоречий нет, все на своих местах. Певец вольного Башкортостана, соловей, воспевающий красоты Урала, сэсэн, прославляющий реку Сакмар!.. Чем внимательнее он вслушивался в музыкальный ритм поэтических строк, тем больше укреплялся в своей оценке творчества большого мастера. А по радиоволнам так и лились мелодичные стихи певца величавого Урала.

Когда со склона моего Урала

Я запою в рассветный летний час,

То кажется – мне подпевают птицы

С крутых вершин, что предо мной сейчас.

Наконец передача закончилась, Мухлис погрузился в сладкую истому сна. Сегодняшний день был для него суматошным, потому он сильно устал. Главному редактору все напасти и беды приходится пропускать через свое сердце.

Радио замолчало, а сегодняшний номер газеты все еще лежал на его столе.

На следующее утро Ямиль Аблеев самолично позвонил Мухлису.

– Слушали мы передачу, родной мой. Тысячу раз спасибо.

– Я тоже рад, агай.

– Мы вместе с супругой Набирой передачу слушали. Ей тоже очень понравилось. Музыка так и сливается со словами.

– О-о, это уж мы можем.

– Молодец, родной, молодец, наш край, наш народ не забудет такое доброе дело. Большую радость доставил ты верному труженику своего народа. Вот так люди друг друга и должны поддерживать; крепко ты на ногах стоишь, ой, крепко. На тебя можно положиться. Истинный муж, ты, как орел с Урала, всех в руках держишь.

– Да уж стараемся...

– Имею в виду ту всезнайку из соседнего кабинета...

– А-а, понял, понял.

– Вожжи не отпускай, братишка, ни на малость не ослабляй, а то ведь так и на шею сядет. Молодец, оставайся таким же, воли слишком не давай. Кто главный? Ты! Цепко держи вожжи, намотай на руки и... Не от-пус-кай!

– Стараемся уж, агай, как можем...

– Так не говори, ты можешь, да еще как можешь! Ты – уральский орел, который исторгает свой клекот с неприступных вершин. Всякую мелкую птаху близко к себе не подпускай. Вольнее расправляй крылья, пари мощнее. Не поддавайся!

– Будем стараться...

– Понимаю и твою озабоченность: книга твоя в издательстве пылится. Я потолкую на этот счет с Набирой-апа. Она с директором на короткой ноге. Возможно, и добьется выхода книги раньше запланированного срока.

– Ладно, агай.

– Скажу я ей, скажу. Авторитета ей не занимать, к ее мнению прислушиваются, а захочет, так и ребром может поставить вопрос. Скажу. Мое слово – для нее закон; обязательно доведу до ее слуха; для добрых людей она делает исключение.

– ...

– Не отбивайся от меня, братишка, не раскаешься... Мы, брат, тоже можем необходимое слово в нужное место ввернуть. Истинно тебе говорю, друг, дай Господь тебе всяческого благополучия. На будущее запомни: промеж нас и щелочки не должно быть. Такая взаимопомощь и поддержка делают человека сильным. Давай жить так, чтобы никто между нами и ладони не просунул, давай держаться друга за друга. А супруге шепну – она свое дело сделает. А там в журнал какую-нибудь твою вещичку тиснем.

– Кстати было бы, агай.

– Постараемся... Для хорошего человека чего не сделаешь. А ты перед этой выскочкой не робей!

– Понял!

(Окончание следует)

Из архива: ноябрь 2017г.