Ринат Камал. Кочка

Посвящаю спутнице жизни Альфире Фазулловне

1

Нажия опустилась на стул и застыла, уронив лицо в ладони. Ей хотелось хоть ненадолго забыться, отрешиться от окружающей суеты. Нет, оказывается, невозможно. В голове шумит, будто после удара обо что-то жесткое. В ушах стоит звон от знакомого голоса председателя. Кажется, ее рабочий кабинет, в котором обычно слышно даже пролетающую муху, переполнен этим звоном. Шеф оглашает «Условия»:

«В целях подведения итогов недели и оценки результатов работы корреспондентов вводится балльная система, в соответствии с которой места определяются по сумме очков следующим образом:

1-е место – 10 очков,

2-е место – 8 очков,

3-е место – 6 очков,

4-е место – 3 очка.

При подведении итогов квартала будут учитываться не только очки, заработанные отделами и каждым корреспондентом, но также и количество статей, откликов на них и то, как их восприняли слушатели.

При подведении годового итога предпочтение будет отдаваться сотрудникам, набравшим наибольшее число очков, подготовившим самое большое количество передач и не допустившим снижения количества баллов. Им будет присваиваться почетное звание “Лучший по профессии”, вручаться денежная премия. Фотографии победителей будут помещаться на Доске почета, а их имена будут печататься в газете “Неделя”».

Нажия постепенно пришла в себя, открыла глаза. Взгляд ее упал на материалы к рубрике «Минуты поэзии». Инсур Исянгильдин.

Нажия стала листать страницы. Остановилась на стихотворении под названием «Кочка».

Вот – знакомая дорога,

Только кочки – свет не мил;

Так, глядишь, и выбьет кочкой

Слово, что в себе таил.

А скажи – язык прокусишь,

Без него же дело – дрянь!

И молчком сидеть негоже:

Тут зубов лишишься впрямь.

Вот и вылетело слово,

Ведь не зря терпел сто раз;

Так, лети ж, прямое слово,

Порази ты фальшь сурово,

Ей ударь не в бровь, а в глаз!

Не дают мне эти кочки

Ни глаза, ни рот открыть,

Кочкам на моем подъеме,

Кажется, конца не быть...

Прочитав стихотворение, Нажия откинулась в кресле и от души расхохоталась. А голос у нее по-мужски крепкий, звонкий.

– Ты что, Нажия, лягушка что ли перед глазами прыгает? – спросил Усман, не сумев скрыть удивления.

– Не скажу… – Завотделом вынуждена была резко оборвать разговор: как раз в этот момент в комнату угораздило зайти Мухлиса. Нажия успела закрыть папку и принять равнодушный вид.

– Нажия, дай-ка мне папку с материалами передач… Забыл одно место выправить. – У главного редактора был вид как у растерянной женщины, которая по забывчивости оставила у подружки дорогой платок. Взяв папку с материалами, он заперся в своем кабинете, но никак не мог побороть волненье. В спешке, рассыпая материалы, он наткнулся на нужный лист.

И в самом деле, было из-за чего переживать: под словом «Дрянь» стояла пометка «Вот именно, что “дело – дрянь”!» Этого-то Мухлис и опасался больше всего. Ранее он сделал карандашом под стихотвореньем Инсура «Кочка» едва заметную пометку: «Дрянь». Стало быть, Нажия, прочитав материал, уточнила его комментарий: «Дело – дрянь!»

Мухлис засуетился в растерянности, как кошка, пойманная хозяйкой с поличным, когда та пыталась залезть в горшок со сметаной. Он не мог подавить в себе чувства раскаянья. Смех! Ведь ему, главному редактору, ничего не оставалось делать, как смириться с тем, что ему утерла нос какая-то там мелкая сошка – всего лишь заведующая отделом.

Мухлис вспомнил первые дни своей работы в редакции.

Семь совершенно незнакомых ему людей. Он почувствовал себя птицей, случайно прибившейся к чужой стае. Казалось, что на него никто и внимания-то не обратил. Хоть бы слово кто проронил, с вопросом каким обратился. Все сотрудники будто сторонились чужака. Тяжело чувствовать себя одиноким среди коллектива. Это самая изощренная пытка, которую только способны придумать люди. Да к тому же и не все подчиненные поспешили признать в Мухлисе нового шефа. Один из сотрудников быстренько перевелся в другой отдел: дескать, не желаю работать под его началом! И Нажия готова была последовать его примеру, да только не решилась порвать с литературой... Ладно, у Мухлиса достало выдержки – стерпел. Надо же было каким-то способом разматывать клубок жизни. Похоже, Нажия мнит себя воплощением писательского дарования, а таких, как Мухлис, как бы ошивающихся вокруг литературы, и в расчет не принимает. Она уже давненько заведует этим отделом, корни пустила крепкие. «А не станет ли препятствием на его пути дерево, так глубоко пустившее здесь корни?» – такое тревожное чувство постоянно преследовало Мухлиса. Она все понимает, наперед просчитывает каждый шаг, опрометчивых решений не принимает... Но, с другой стороны, ведь и сам Мухлис не из трусливых: в лепешку расшибется, а своего добьется. Не зря же мать постоянно диву давалась его характеру, повторяя, не то радуясь, не то огорчаясь: «Надо же до такой степени быть похожим на деда – уж до чего упрям да настойчив... Ну ведь упрямее и не придумаешь». Так говаривали в его родной деревне про настойчивых людей, которые, что называется, грудью наваливались на жизнь и делали ее такой, какой она им была нужна.

Если так прикинуть, у Мухлиса вовсе нет оснований пасовать перед Нажией: пусть она и поэтесса, у которой вышло два сборника, зато Мухлис – главный редактор да плюс к тому в издательстве готовится к публикации его первая книга. Не к лицу ему перед ней тушеваться! Еще не хватало перед какой-то бабой скисать... Больше терпенья, упрямства, Хусаиныч!

Мухлис провел ладонью по лбу. Помассировал его основательно, как бы желая быстрее избавиться от чувства стыда и охватившей его обиды. Но не лоб у него зудел, а ныло сердце – ведь эта шустрая бабенка наступила на его больную мозоль.

...До сих пор он во всех подробностях помнит события тех дней. Когда его назначили главным редактором, Нажия пронзила его взглядом, полным плохо скрываемой ненависти. Какое проклятье, какая жажда мести горели в ее взоре! От такого впору было треснуть и камню! Мухлис никогда не простит ей этого. Ощущенье было такое, что его с головой окунули в море ненависти. Он стал тонуть в этом море, погружаясь все глубже и глубже, тщетно стараясь нащупать ногами твердое дно. Какой испепеляющий, колючий взгляд! В нем сквозило категоричное неприятие нового шефа...

*  *  *

Долго еще сидел Мухлис, обхватив голову руками, застыв в такой позе. Как ни старался он успокоить и оправдать себя, волнение не проходило, более того, из глубины души начинало подниматься чувство мести к этой Нажие. Дошло до того, что главный редактор не в силах был подавить в себе желание расквитаться с ней; лицо его побагровело, покрылось пятнами, напоминающими круглые пуговицы.

До сих пор Мухлис еще мог снисходительно относиться к этой заносчивой женщине, но на этот раз... Теперь-то у него хватит ума вести себя адекватно. Чтобы он еще хоть раз спасовал перед этой кикиморой! Клянусь – такого больше не будет! Она еще и не подозревает, на что способен Мухлис! Убеждена, что там, наверху, грубо ошиблись, утвердив его в должности главного редактора... Нет уж, баста! Настало время заставить ее уважать его, теперь-то уж он добьется свой цели! Клянусь!

Мухлис стиснул зубы: «Этого я так не оставлю. Или одолею ее, или... – Размышляя так, он просидел еще некоторое время, принял окончательное решение и добавил: – Похоже, мы с ней никогда не сможем найти общий язык. Лучше решить раз и навсегда – или она, или я!»

Его прошиб пот, дышать стало тяжело. Резким движением он извлек из кармана носовой платок и вытер вспотевшее лицо. Понемногу оправляясь от волнения, несколько раз повторил про себя: «Или она, или я!..» Эта мысль, как тиканье часов, продолжала сверлить его мозг: «Или она, или я!..»

2

Зазвонил телефон.

– Здравствуй, Нажия... Быстрокрылый беркут клекочет с вершин неприступных скал, жаворонок разносит звонкую песнь, устремляясь в синюю небесную высь, кукушка посылает призывные клики из лесной чащи, а соловей рассыпает задушевные трели с веток кудрявой ивы, разрывая сердца своим пеньем. Радио – это кудрявая ива, его волны расходятся по всей глади текучих вод, Нажия...

– Слушаю, Ямиль-агай...

– Слушаешь...

– Да.

– А знаешь ли ты, красавица, что один соловушка с величавого Урала, с дымчато-голубого Ирендыка, с привольной реки Сакмары тщетно пытается примоститься на ветке кудрявой ивы, но никак не может выйти на ваши волны. Его сгоняют с этой ивы, преследуют насмешками. Сопливые мальчишки швыряют в него снизу камнями. Нажия, ты слушаешь меня?

– Да, да...

– Безнадежная это затея – пытаться оторвать такого замечательного певца от своего народа, Нажия. Ты же умница, красавица. Талантливая. Почему же соловей не может прижиться на кудрявой иве, почему наступают на горло его песням? А ведь песни – это море, это бурливые воды Сакмары, Идели... Их не укротить, не преградить им путь никакими запрудами. Милая Нажия, смекаешь, к чему я клоню?

– Очень даже понимаю, агай, очень. Вы же всего три месяца назад уже разливали свои трели с этой кудрявой ивы...

– Когда? Есть поговорка: не говори правду, если люди в нее не верят. Ты...

– Ямиль-агай, я даже точную дату могу назвать...

– Пустое, мне уже давненько не доводилось рассыпать свои трели с кудрявой ивы.

– Э-эх, агай...

– Знаешь ли, красавица, я ведь частичка этой земли, капелька влаги той же Сакмары... Если оторвать меня от родины, то я ведь сгину, как ничтожная пылинка. Я – капля воды, прибивающаяся к горячему берегу. Если отринуть меня от любимой Сакмары, я же могу испариться под лучами палящего солнца. Будь же не так жестока и безжалостна к малой частичке этого мира! Подумай еще раз хорошенько, ладно? Нажия, ты меня слышишь?

– Да, агай.

– Занеси как-нибудь подборку своих стихов. Предыдущий сборник готовлю к выпуску. Ладно, будь здорова.

Нажия застыла в растерянности. Этот разговор отнял у нее все силы. Ямиль-агай может в один момент довести человека до полного умопомраченья; после беседы с ним она всегда ощущает усталость, внутреннюю опустошенность. В голове стоит такой звон, будто тебя стукнули дубинкой.

Только она встрепенулась, чтобы встать с места, как снова зазвонил телефон... У нее душа ушла в пятки. Кому еще понадобилось встряхнуть ее и держать в напряженном состоянии?

– Алло. Красавица, совсем забыл сказать еще вот что. Я только что просматривал газеты... Хочу сказать, сами-то вы вон какие жалостливые. Всякий молодняк, необъезженных жеребчиков вперед пропускаете...

– Кого имеете в виду, агай, Инсура?

– Его самого, драгоценного. Я таких, как он, по-свойски «молодняком, необъезженными жеребчиками» и называю. Или ошибаюсь?

– Не ошибаетесь, агай, сегодня в эфире прозвучат стихи Инсура. Как они тебе? Годятся?

– Годятся, годятся, кто бы возражал.

– Коли так, давайте и его сегодня послушаем. А уж потом посмотрим: мерин он, скакун или необъезженный жеребчик?

– Посмотрим, посмотрим... Хочу только заметить, что негоже нам пренебрегать такими соловьями, как я, всей своей жизнью доказавшими свою преданность Уралу, влюбленными в звонкие переливы вод Сакмары, рассыпающими свои трели по тальникам башкирского края. Договорились, красавица?

– Договорились, договорились...

Нажия посмотрела на часы. «Вечером обязательно надо послушать передачу со стихами Инсура!» – подумала она про себя. Заведующая отделом решила лишний раз убедиться в том, права она или нет.

Было уже далеко за полдень, когда в отдел зашел прозаик Хидият Максютов, потряхивая всклокоченными седыми, как степной ковыль, волосами.

– Слышь, Нажия, если не обидишься, хотел предложить тебе готовый рассказ.

– Какой?

– Вот, называется «На берегу моря».

Нажия повертела в руках рукопись.

– Большой ведь, полностью его дать не сможем, агай.

Опусы пожилого Хидията особого впечатления на слушателей не производили, однако, зная его коварный характер, она добавила:

– Есть еще незаполненный промежуток в тридцать минут. Придется либо сократить рассказ, либо принести новый, но не более пятнадцати страниц.

– Это же новый рассказ, сестренка...

– Мы старые вообще не принимаем...

– Вот ты предлагаешь сократить... Но ты же сама пишешь, ответь: можно ли сократить рассказ? Это же все равно, что изуродовать свое дитя. Ни души, ни стати после этого в нем не останется!

– Нет, агай, в таком виде принять не можем, не втиснем в отведенное эфирное время.

– Так ведь...

*  *  *

Мухлис заметил в окно, как в редакцию зашел Максютов. Главному редактору всегда было не по душе, когда писатели, минуя его, прямиком направлялись к Нажие. Вот и сейчас он, не выдержав, поднялся с мыслью: «Это что еще за порядки такие?!» И пошел к дверям. Если он не выйдет из кабинета, то Хидият Максютов обязательно пройдет мимо.

– Здравствуй, агай, как дела? – обратился Мухлис к писателю с радостной миной, как он обычно общался с известными людьми.

– Похвастать нечем, братишка Мухлис, вот, Нажия рукопись не взяла.

– Как так?

– Так кто ж ее знает, прежде меня считали вполне приличным рассказчиком...

– Рассказ Хидият-агая слишком длинный, а время передачи – всего тридцать минут, Мухлис Хусаинович, – пояснила завотделом. – Порекомендовала сократить...

– Да как же можно сократить рассказ, это же тебе не репа. У нее можно срезать стебель, снять головку... – Старый писатель, увидев нового человека, заметно приободрился.

– У меня уж натура такая: длинные получаются рассказы. Так мне удается лучше выражать свои мысли. И Тургенев, и Толстой писали длинные рассказы.

– Принесите другой.

– Да у меня они все такие. Надеюсь таким образом на склоне лет, не расплескав ни капли, изложить на бумаге то, что накопилось в душе... – Старик и не думал сдаваться.

– Но этот придется урезать!

– Нажия, погоди. О чем, собственно, речь?

– Мухлис Хусаинович, этот рассказ тянет на сорок пять минут. Мы же не можем часами передавать рассказы.

– Что значит «Не можем?»

– А сетку-то как изменишь?

– Изменим!

– Не знаю... – Нажия развела руками. Максютов сидел с довольным видом. Нажия вынуждена была прикусить язык.

Мухлис твердым шагом вышел из отдела. Так ходят только очень уверенные в себе люди. Им чужды сомненья, на каждый случай жизни у них есть уже готовый ответ. Они однозначно решают любую проблему: «Только так, и никаких гвоздей!» Им не свойственно ломать голову над решением каких бы то ни было задач. «Видно, этот принцип значительно облегчает им жизнь», – подумала Нажия, провожая взглядом выходящего из ее кабинета шефа. А тот, в свою очередь, явно торжествовал победу.

*  *  *

На душе Мухлиса, в самом деле, как-то сразу потеплело: «1 : 1» – отметил он про себя с довольной ухмылкой. Когда пришел домой с работы, ноги сами понесли его к приемнику, он включил радио.

«Дорогие друзья, предлагаем вам послушать стихи Инсура Исянгильдина в рубрике «Минуты поэзии».

Мухлис вздрогнул, как больной, которому сделали укол.

Вот – знакомая дорога,

Только кочки – свет не мил;

Так, глядишь, и выбьет кочкой...

«Инсур, Инсур...», – озабоченно повторял Мухлис, силясь вспомнить, где он слышал это имя. Вскоре на лице его обозначилось некое подобие улыбки. Так это же тот самый Инсур, который в свое время работал под его началом! Да, да, это было интересно: он работал у него курьером. Инсур чем-то напоминал ему Усмана: такой же спокойный, безмятежный характер. Помнится, оба они целыми днями ходили как бы погруженные в океан собственных мыслей. Будто топоры по нечаянности обронили в речку. А ведь если ты истинный егет, ты должен быть энергичным, рассыпать вокруг себя искры! Так учил Мухлиса отец. А эти спят на ходу, как лошади. Пока не огреешь кнутом по спине, пошевелиться и не подумают.

Это и есть тот самый Инсур, который пришел на место Усмана и работал с Нажией. Порой Мухлис сравнивал его с куренком, который уже с утра устраивался на насесте. Бывало, так в одной позе целый день и просидит. Медлительный до невозможности. Как говорится, пока вытащит одну ногу, увязает другая. Рассеянный, забывчивый. Не помнил даже своих каждодневных рабочих обязанностей. Работа была ему, грубо говоря, до лампочки. «Похоже, только стихи из себя и выдавливает», – заключил Мухлис. Такое поведение раздражало, а потому Мухлис поручал ему всякую всячину. Аппаратная студия находилась в другом корпусе. То к директору его пошлет с информацией, то новые рулоны заставит принести. Инсур не перечил. Но если не напомнишь – как пить дать забудет. И так каждый раз приходилось погонять, читать нотации, воспитывать.

Не сказать, чтобы Мухлис не старался приладить его к работе – старался. Но, как говорится, сколько волка не корми – он все в лес смотрит...

Стихи Инсура сильно удивили Мухлиса. «Сделаешь человеку добро – жди от него пакости» – пробормотал он сквозь зубы, не в силах подавить в себе неприятное чувство. «Вон что вытворяет! Ну и тип! Дескать, во всех его бедах виноват один Мухлис!»

Кому-кому, а Мухлису про Инсура рассказывать не надо. Инсур не проявил себя на радио с положительной стороны: ходил как сонная тетеря, спотыкался на каждом шагу, чуть ли не падал. А та кикимора все еще пытается покровительствовать этому недоделанному поэту, носится с ним, как с писаной торбой. Это было сверх разума Мухлиса. На месте Нажии он бы вообще не обращал внимания на этого Инсура, приходись тот ему даже братом.

Передача со стихами Инсура закончилась. За ней последовала чудесная музыка, способная поднять настроение, отвлечь от навалившихся бытовых забот... Мухлис даже расчувствовался.

Есть в поэзии некая чарующая власть. Она всегда влекла человека к себе. В минуты отчаянной безнадеги, когда человека угнетают суета сует и тяжкие думы, он всегда отдает себя во власть поэзии. Эмоциональная сфера людей никогда не остается безучастной к таким вещам.

Человек как бы заново воссоздает в душе прежнюю жизнь, начинает перебирать в памяти ее события, преломляет их через слова, краски, звуки. Он живет, поклоняясь поэзии, искусству. Мухлис и сам принадлежал к такой породе людей, его с малых лет тянуло к творчеству, писательской деятельности. Сначала это были небольшие заметки, сказки, потом из-под его пера начали выходить новеллы, рассказы. Их публиковали. Вот уже на протяжении многих лет он работает в средствах массовой информации. Во всяком случае, не сшибал вершки, как это делает Инсур.

В своей работе он считал важным поддерживать постоянное общение с писателями. А потому чувствовал, чем каждый из них живет и дышит. Он душой воспринимал их искренность, ранимость, да и сам мечтал стать похожим на них. Особенно ему близки были детские судьбы, может быть, потому что пришлось положить много сил и пролить много пота, работая в редакции журнала для детей. Стоило описать образно какое-либо событие, уже, глядишь, и рассказик для детей вырисовывался. К тому же он знал, что гораздо легче опубликовать детскую книгу. Поэтому он всего себя и все свои творческие силы отдавал литературному творчеству, предназначенному юным читателям. Завел дружбу с нужными людьми из начальствующей среды. Потихоньку-полегоньку и сборник сформировал. Давно уже отнес его в издательство, но до сих пор не дождется выхода книги в свет.

Долго он околачивал порог издательства, пока не уяснил себе одну истину: судьба его всецело зависела от заведующей отделом Набиры-ханум. Нужно найти способ как-то приглянуться ей!.. Мухлис не изменил себе и на этот раз. Навел справки о Набире-ханум, изучил ее слабые стороны. Набира Хаировна, Набира-ханум! Вся его судьба теперь в руках этого судьи. Именно она может дернуть вожжи в ту или другую сторону. А он, Мухлис, словно взнузданная лошадь, находится целиком в ее власти!

Мухлис давно привык продумывать каждый свой шаг, во всем соблюдал умеренность. Жизнь его в целом вроде складывалась удачно: у него прекрасная трехкомнатная квартира в самом центре города, обставленная так, что лучше и не придумать, к тому же и сам он занимает руководящий пост. Старший сын в этом году поступил в институт, в гараже стоит, пусть и видавший виды, но собственный «стальной конь» – «Жигули». Живет он в полном достатке. Многого, очень многого, кажется, добился он в жизни. Оставалось только одно – стать писателем... До полного счастья не хватало, кажется, самой малости. Надо было выпустить две книги, а там – прямой путь в Союз писателей. Была бы основа, а друзей хватает, авось, в помощи не откажут.

Дожив до этих лет, он не смог опубликовать еще ни одной книги. Так что и у Нажии есть повод поиздеваться над ним. Потому Мухлис нет-нет да вынужден в чем-то идти на уступки своей сопернице. Ведь не зря же она задирает нос, ведет себя с ним откровенно заносчиво. Она – автор двух книг. Поэтому и позволяет себе разговаривать с ним свысока, небрежно выставив вперед ногу, без обиняков высказывать свое мнение...

«Эх!» – тяжело вздохнул Мухлис, которого никак не отпускали эти мысли. Так до сих пор и не осуществилась его заветная мечта. Ведь сколько времени пылится на полке издательства его книга, которую все время обещают издать безотлагательно.

Вообще Мухлис, впадая в такие раздумья, частенько предается неким иллюзиям. Сейчас он сидит дома один. Жена пошла к соседям, дети – кто где. В такие минуты он и воображает себя, Мухлиса Хусаиновича – человека будущего, удивительно счастливым человеком... Все раскланиваются перед ним. Увидела свет его первая книга для детей! Его поздравляют, ему рукоплещут, сотрудники вручают ему цветы. Даже Инсур, этот нелюдимый мальчишка, и тот крутится возле него. Наконец-то, видать, он понял сущность Мухлиса. А Мухлис чувствует себя космонавтом, горделиво вышагивающим сквозь море ликующего народа...

Когда Мухлис, наконец-то, возьмет в руки свою первую книжку, у него появится моральное право смотреть людям прямо в глаза, как это позволяет себе Нажия, тогда-то он уж будет знать, на каком языке следует разговаривать с такими упрямыми типами, как этот Инсур... А, впрочем, он и так не поддается, умеет добиваться своего в любой ситуации. И хотя Нажия, мотая головой, как кобылка, еще не познавшая оглоблей, пытается не пропускать его вперед, он крепко держит вожжи в своих руках. Выскочкам никогда не удастся сломить его! Мухлис свое возьмет, заставит их считаться с собой, чего бы это ему ни стоило! Или он, или...

Мухлис невольно еще сильнее выпятил и без того выпирающий живот, как бы демонстрируя свою решительность, проделал совершенно немыслимые телодвижения, принимая важные позы. Но как он ни старался выказать чувство удовлетворенности, даже тень улыбки не проскользнула по его лицу.

*  *  *

Прослушав стихотворения Инсура, Мухлис окончательно утвердился в своем решении: «Не откладывая выпустить в эфир стихи Аблеева!» Зашел к Нажие и тоном, не допускающим возражений, заявил:

– В программу на следующую неделю непременно включить передачу стихотворений Ямиля Аблеева.

Нажия, уже получившая щелчок по носу в случае с Максютовым, буквально вышла из себя и срывающимся голосом возразила:

– Это еще что за новости в нашей волости?!.. Ведь ему же только недавно была посвящена специальная передача. Еще и трех месяцев не прошло. Вот, можете убедиться сами, каждому поэту предоставляется право выступить по радио не более одного раза в год в порядке очередности, а для Ямиль-агая, выходит, не существует ни череда, ни черта. Не получится, пусть знает меру, очередь есть очередь.

– Нажия, не кипятись, вспыхиваешь, как куча сухого валежника. В творческих делах нет такого понятия, как очередь. Если автор проявляет активность, если он продуктивный, никакая очередь его касаться не должна.

Нажия удивилась самой себе: она, такая впечатлительная натура, начинает подавлять в себе ярость, не находит слов, чтобы ответить главному редактору. Предоставлять эфир Аблееву ежемесячно!

Это же будет означать прямое издевательство над остальными писателями. Как же до Мухлиса не доходит такая простая истина? Это чем же он собирается, используя эфир. потчевать слушателей, какие семена намеревается сеять в народе, чем засорять мозги людей?.. Неожиданно в ее голове родилась умная мысль.

– Да, для гениев в литературе очереди не должно быть, их можно выпускать ежемесячно, но такой ли уж гений этот Аблеев?

– Гений ли, нет ли, но надо! – На этом Мухлису разумнее было бы поставить точку, но он уже не мог остановиться и, подумав немного, выпалил:

– А кто же тогда гений в нашей литературе? Если не Аблеев, может, ты?

Нажию прошибло до мозга костей, даже волосы на голове шевельнулись. Мухлис круто развернулся и поспешил к двери. Он знал свой несдержанный характер: стоило кому-то из сотрудников повысить на него тон, как он вспыхивал, как спичка, начинал орать на собеседника, невзирая на то, мужчина это или женщина, пожилой человек или молодой работник. Тут уж он не считался ни с кем. Сдерживал себя только с именитыми и начальствующими людьми. У него хватало ума сообразить, что с этой братией шутки плохи!

4

Нажия всю ночь не смыкала глаз. Она помнила, с какой опаской включила в план стихотворения Инсура. Мухлис – это еще ничего, а вот Аблеев – тот вообще запутанный клубок. И чем дальше, тем сложнее его распутывать. Не разберешь, где начало нити этого клубка, а где конец. Она понимает, что с Аблеевым шутить опасно. Не считаться с ним может лишь тот, кому еще не приходилось иметь с ним дело. Аблеев представляется ей порой пауком, который опутал своей паутиной всю редакцию. Даже помещение отдела, кажется, опутано этой паутиной. Поэты-мухи, ничего не подозревая, жужжат, летая безо всякой опаски внутри помещения. А что их ожидает впереди? Нажия-то сама уже давно попала в его паучьи сети, бедняжка. А потому она вынуждена молчком ожидать своей участи. Стоит ей сделать даже едва заметное движение, пытаясь оказать хоть какое-то сопротивление, тут же паутина натягивается и начинает сдавливать горло. Если пробовать барахтаться, то и вообще может перехватить дыхание. А там ведь недолго и сознание потерять.

Аблеев считается командующим того фронта литературы, который именуется поэзией. Иначе говоря, он является заведующим отделом поэзии журнала, и здесь, как говорится, его рука – владыка. Авторы поставлены в условия, когда они, набравшись терпения, вынуждены ждать решения своей участи. А крупный паук, свободно передвигаясь по нитям своей паутины, наблюдает за тем, что происходит в рабочих кабинетах его отдела. Дескать, следит за порядком... Нажия прямо-таки физически ощущает на себе эти путы. Выпустить подборку стихотворений в журнале – все равно, что умереть и родиться заново. Попасть из ледяной воды в кипяток. Каждую подборку приходится проталкивать со слезами на глазах. А страж моста через чистилище, прежде чем выделить порцию милости, еще и поиздевается над каждым вволю. Хочешь попасть на страницы журнала, будь добра прежде организовать по радио передачу его опусов, чтобы они звучали на всю республику!

Обычно все начинается с телефонного звонка, и в трубке слышится вкрадчивый голос – все равно, что соловей поет. Ох уж эти его речи – его бы устами да мед пить!

– Слышь, красавица моя Нажия, – просмотрел я подборку твоих стихов и к выпуску подготовил, а сегодня пробежал глазами еще раз и подумал: почему бы не включить в нее еще одно-другое из твоих сильных стихотворений? Загляни-ка ты ко мне на днях.

Нажия не говорит ни «да», ни «нет», ей уже до чертиков надоели всякие его поправки, разного рода требования и условия, которые он постоянно предъявляет, терпеливо ждет, когда заведующий перейдет к делу.

– Красавица моя, слышь, да ты и сама наверняка догадываешься, о чем я хочу сказать. Говорят же: у поэта обнаженное сердце. Оно чует, что происходит на глубине в два аршина под землей. А ведь я, несчастный человек, почитай, целую вечность уже не рассыпал свои трели с веток кудрявой ивы. Пожалуй, и народ потихонечку стал забывать, как звучит мой голос; а не огласить ли нам в ближайшее время округу пением? Соловушка ведь не всегда устраивается на веточку, а уж коли примостился, то уж не утерпит, чтобы не спеть, а?...

Нажия сразу и не придумает, что ответить. А на другом конце провода ждут. Муха-Нажия пытается сопротивляться, стараясь высвободиться из опутавшей ее паутины. Стоит ей издать только звук, как тут же сдавливает горло. Да все сильнее и сильнее. Дыхание прерывается, она начинает чувствовать нехватку воздуха. На том конце провода Аблеев крепко ухватил конец нити и отпускать не думает. Петля стягивается на шее все туже. Нажия покрывается потом, голова у нее идет кругом...

Она явственно ощущает, как паутина нет-нет да дернется так, что затягивает ее почти целиком. Каждый раз при этом муха-Нажия трепыхается все сильнее, от чего у нее начинает мутиться сознание. Кроме этого крупного паука, оказывается, есть еще и паучиха. Это – Набира-ханум. И она уже переродилась в эту тварь. Наконец-то до Нажии доходит: любимая супруга Аблеева, которая работает в издательстве, точно так же обращается со многими мухами. Когда к ней, к примеру, заходят композиторы со своими рукописями, она ссылается на то, что сборник еще не обрел завершенного вида. Намекает, что маловато современных песен, посвященных Уралу. Почему бы, мол, не использовать стихи Аблеева, которые сами так и напрашиваются на то, чтобы их положить на музыку, чтобы они зазвучали песнями?.. Более сообразительные авторы тут же соглашаются с ней. У паучихи сразу поднимается настроение, и она, говорят, освобождает жертву от своей паутины.

5

Сотрудница редакции детского журнала Сюмбюль – застенчивая и стройная красавица. Ее манера разговаривать напоминает поведение молоденькой девчушки, которая всего стесняется и вроде бы даже чего-то стыдится.

– Редактор предложил мне делать литературный обзор для журнала. Одна сотрудница ведь находится в декретном отпуске...

– Очень хорошо. А кто против? – приободрил Усман посетительницу. Та не ответила на вопрос, но категорически отказалась записывать передачу на магнитофон.

Усман понял причину отказа лишь после того, как представил запись передачи главному редактору. Мухлис Хусаинович, прослушав запись, разоткровенничался. Бывает, что он иногда, под настроенье, делится с Усманом своими сокровенными мыслями.

– А ты знаешь, что за женщина эта Сюмбюль?...

– Нет.

– Странная она. Когда мы вместе работали в редакции журнала, она то и дело уходила в декретный отпуск. У нее трое детей. Заметь – всех троих она родила, когда работала в редакции. Одного за другим рожает, и все дела. Сидит себе дома, и горя не знает. А дети часто болеют. Не успеет показаться на работе, как тут же выходит на бюллетень. Короче, толку от нее было на работе как от козла молока. В это самое время редакции решено было выделить несколько квартир для сотрудников. В списке очередности – она стоит первой. Многодетная мать. Мне ведь тоже не с руки отдавать квартиру такому, с позволенья сказать, работнику. Стараешься же обеспечить квартирами более ценных специалистов. Но не тут-то было: в законе так прописано. Зашел я к редактору. Он тоже со мной согласен. Не зная, как поступить, обратился я за советом к другу, который работал в прокуратуре. Он тоже мне про закон талдычит. «Есть только один выход, – сказал он, подмигнув мне. – Ты освобождаешь ее по несоответствию занимаемой должности. В таком случае...» Мы так и поступили – квартира ей не досталась. Конечно, она стала обивать пороги высокого начальства, дошла до самых верхов – выше некуда.

– Мухлис Хусаинович, так она же до сих пор так в редакции и работает...

– Ха, она вернулась уже после того, как я ушел оттуда. Редактор тоже новый пришел. А я ведь предупреждал товарищей из редакции: «Не вздумайте поручать ей вести по радио литературные обзоры». Так нет же, оказывается, опять, кроме нее, никого не нашли. Она же вообще писать не умеет. Придется позвонить и еще раз напомнить. Редакторша молодая, упрямая, не то, что прежний начальник, который все понимал с полуслова!

Усман внимательно слушал руководителя, который буквально прошивал его своим взглядом. Только успевай в знак согласия кивать головой.

Мухлис остановился на Усмане не случайно. Парень работает не поднимая головы, не в свое дело не лезет, в скандалы не встревает, не шумлив – все это импонировало ему. В общении с людьми проявляет спокойствие и выдержку, голос на человека не повысит, ни слова поперек не вставит. Дисциплину признает, все поручения выполняет добросовестно – что еще нужно главному редактору! Взять ту же политучебу, собрания всякие – везде выступает умно, видно, что парень подкован основательно. Язык богатый, образный. Даже чрезвычайно скупой на похвалы заместитель председателя  Агзамов – и тот как-то не удержался, одобрительно отметил: «Передачи Усмана заставляют задуматься, размышлять, спорить».

После ухода Инсура Мухлис, недолго думая, назначил Усмана на освободившееся место.

Надеялся, что обрел в его лице умелого помощника, надежного человека. Выражение «надежный человек» Мухлис понимал по-своему. Надежный человек, с его точки зрения, не должен перечить ему, возражать и в любых обстоятельствах поддерживать и пропагандировать мнение своего начальника! Иначе говоря, надежный человек – это удобный человек...

Мухлис не держит Усмана на расстоянии, не отчуждает его от себя и даже не скрывает от него своих потаенных мыслей:

– В молодежной редакции эта растрепа совсем ведь задавила Ильсияр, зажала ее крепко. Давит на нее, поскольку та за словом в карман не полезет, образованнее ее, да и русским языком владеет прилично. Откровенно говоря, и мыслит шире. А Ильсияр – зав! Понимаешь, рядом с заведующим не должен сидеть сотрудник, который по уровню выше руководителя, умнее его. А если он превосходит тебя по уровню, значит, естественно, и подавляет, и претензии всякие предъявляет. У него и словарный запас богаче, и требования жестче, и претензии высокие, что опасно. Стало быть, таких сотрудников держать возле себя не следует.

Усману стало не по себе. Тревожные мысли охватили его. Почему-то Мухлис Хусаинович отдает предпочтенье этой Ильсияр... Кто знает, может быть, он зуб точит за что-то на эту самую растрепу?

Мухлис не скрывает от нового помощника своих секретов. Излагает ему собственные жизненные принципы. Видно, таким манером пытается научить его уму-разуму. Похоже, старается воспитать парня в своем духе. Странно только, что, избрав его своей правой рукой, он даже не соизволил поинтересоваться, а согласен ли сам Усман? (Впрочем, его согласие, по всей видимости, никого особо и не интересует). Шеф продолжал с удовлетворенным и уверенным в себе видом:

– Возьми, к примеру, хотя бы Сахипьяна из редакции детских передач. Ведь недотепа недотепой, ни говорить, ни писать путем не умеет, а ведь работает. А почему работает? Это я держу его, вот он и работает. Отличный курьер. Исполнительный, хороший парень. Нужно принести какой-нибудь рулон или там информацию из радио-телецентра – его только и посылаю. Исполнитель – лучше и не придумаешь. Для работы и такие люди нужны! – Мухлис, прищурив хитрые глаза, приблизился к Усману вплотную. Широкое, плоское лицо главного редактора почти коснулось носа Усмана. – Если бы на месте Сахипьяна был кто-нибудь другой, возомнивший себя всезнайкой, то стал бы тоже «качать права». Такова она жизнь, друг мой.

Без преувеличения можно сказать, что они все время находились вместе. Изредка он приглашал Усмана к себе на дачу и использовал такие моменты для задушевных бесед в надежде, что Усман станет его верной опорой. Если укрепить тыл, легче будет справляться с такими, как Нажия. Мухлису необходимо было обратить все свое окружение в сторонников, а Нажию полностью изолировать. Уж кто-кто, а Мухлис кое-что смыслит в этой жизни, умеет держать нос по ветру и в обращении с начальством.

(Продолжение следует)

Из архива: октябрь 2017 г.