№8.2026. Юрий Татаренко. Наблюдать цветущие деревья

высший пилотаж

– Вы автор пяти книг стихов. Это много или мало?

– Я пишу циклами. Включаю в книги только новые стихи. Первая книжка вышла в Самаре, потом выходили в Саратове, Энгельсе, потом опять в Самаре. Ещё у меня есть книжка «Королева летних гроз. Песни на стихи Алексея Бусса». Мы с композитором Алексеем Терентьевым написали ряд песен, они исполнялись на саратовском радио. Этот сборник полностью разошёлся, у меня остался единственный экземпляр. А в 2007-м у меня вышла книга стихов и прозы, своего рода «собрание сочинений». Ещё в Энгельсе был издан сборник стихов Алексея Бусса и Татьяны Кузнецовой. Мы с ней познакомились заочно и поняли, что наши стихи во многом перекликаются.

А потом я достаточно серьёзно занялся прозой. Давно хотел написать о детстве своём. Так в 2020 году появился сборник рассказов «Никому не говори». После чего я приступил к роману о Яблочкове.

Отдельное направление – исторические стихи. Сейчас это очень редкий жанр. Но мне интересно писать в духе «Песни о вещем Олеге», «Бородино» и так далее. Видимо, сказалось моё давнее увлечение историей. Потихоньку собирается книжка с рабочим названием «Бабушкин взвоз», есть в Саратове такая старинная улица рядом с музеем-усадьбой Николая Гавриловича Чернышевского.

А ещё я уже лет тридцать пишу новогодние, рождественские и крещенские стихи. Я старомодный человек – посылаю открытки старым друзьям. Прозой их писать не интересно, пишу в стихах. Большая подборка этих моих зимних текстов недавно вышла в спецвыпуске нашей литстудии, он называется «Голоса Нового года». По итогам конкурса Минпечати занял второе место в Саратовской области.

А роман о Яблочкове – это был для меня подвиг. Я не усидчивый человек, абсолютно. А сел за роман большой, исторический – в духе Василия Яна. Проза требует времени и покоя. Со стихами проще. Стихи можно записать практически в любой момент и куда угодно – в телефон, компьютер, блокнот.

Недавно в молодёжном поэтическом клубе «Цыц» меня пригласили выступить не как поэта и прозаика, а как редактора. Свой многолетний опыт я изложил в виде лекции. Рассказал, чем отличается сборник от цикла, как выглядит должна поэтическая книга, чтобы она читабельна была. Любое стихотворение должно завлечь образами в начале – всегда на этом настаиваю. А также должен быть ударный финал, запоминающийся. Когда кому-то что-то объясняешь, всегда сам потом начинаешь это лучше понимать.

– Название для стихотворения желательно?

– Это в большей степени зависит от авторской концепции. Есть поэты, которые каждому стихотворению дают название, и это принципиально. Кто-то, наоборот, не любит заголовки. Как редактору мне почему-то нравятся стихи без названия, есть в этом что-то от Серебряного века. Ещё нравятся стихи, которые с многоточия начинаются – это как будто отрывок какого-то разговора.

Когда работаю с авторами, всегда настаиваю: название должно дополнять стихотворение. А высший пилотаж, мне кажется, когда читатель прочел название, не обратил на него внимания, прочитал стихотворение, а потом вернулся к названию: вот, оказывается, в чём тут дело!

– Вспомним вашу первую книгу стихов. Кто помогал работать над ней? И как вообще так случилось, что житель Казахстана выпустил книгу в России?

– Первая книга у меня вышла в 1996 году в Самаре. Под названием «Пьяные звёзды». Мне было двадцать три года.

А до этого вышла «нулевая» книга. Даже две! В школе я активно писал стихи. Набралось на книжку. И вот друзья решили сделать мне подарок, выпустили мои стихи в самиздате. Одна моя подруга, уже покойная, к сожалению, напечатала на машинке под копирку небольшое количество экземпляров. Причём это была именно книга, сшитая. Её страницы мы потом размножили на ксероксе, что в советское время было очень непросто. Я на обложке нарисовал стрекозу. В общем, всем моим потенциальным читателям досталось по книжке.

Позже, в институте, мой друг Дмитрий Глухих, с которым мы в соавторстве издавали повесть, тоже преподнёс подарок на один из моих дней рождения. Он увлекался переплётным делом и сделал мне поэтическую книгу в твёрдом переплёте. Дополненная новыми стихами, она и послужила основой для первой официальной книги. Составить её помог Виктор Акимов, акмолинский поэт, он вёл спецкурс стихосложения у нас на филфаке. Я издал сборник «Пьяные звёзды» в Самаре с помощью тамошних моих родственников тиражом пятьсот экземпляров. Самарский литератор, редактор Серафима Самуиловна Воль, профессионально отредактировала рукопись и написала предисловие. В качестве автора книги стихов стал проводить сольные творческие вечера в библиотеках. При этом всерьёз поэтом себя не считал, долгое время всё это казалось некоей игрой...

– А кого считаете, к примеру?

– Блока. Балтрушайтиса. Губанова. Люблю читать не мейнстримную поэзию. А ещё меня в молодости сильно интересовала рок-музыка. Мои первые статьи журналиста были про Целиноградский рок-фестиваль в начале 90-х.

новые романтики

– Русский рок – это не оксюморон?

– Нет, это любопытное явление. В 80-е мы активно слушали весь набор классического русского рока – «Аквариум», «Алису», «Пикник», «Кино», «Странные игры», «Мистер Твистер», Майка Науменко и группу «Зоопарк». А ещё ленинградский бит-квартет «Секрет». Их первый альбом на виниле был суперхитовым. И мы с целиноградскими друзьями были секретоманами. Помню, покупали пластинку песен к фильму «Как стать звездой» только из-за двух композиций, одну поёт Максим Леонидов, а другую – группа «Секрет» в полном составе. Естественно, нельзя не отметить и свердловский рок – «Наутилус Помпилиус», «Чай-Ф», «Настю», «Кабинет»…

В 1986-м на первом рок-фесте в Целинограде выступили группы «Москва» с Носковым, «Алма-Ата» с Шукеновым. А на втором, в 1994-м, участвовала и наша группа, которую мы с другом Сергеем Кимом собрали ещё в школе, и после школы это дело не бросили. Мы слушали U2, INXS, Token Heads, REM, вообще всю «новую волну». Ещё Midnight Oil была замечательная группа австралийская. В общем, модные такие были ребята, «новые романтики». А многие группы в советской провинции пилили под классику металла и хард-рока, и нам казалось, что это всё-таки немножко уже вчерашний день…

– В вашей группе были песни на чьи стихи?

– В школе я честно пытался писать тексты в стиле рок. Это был мой второй заход в поэзию. А первый случился, когда я, начитавшись рыцарских романов, пытался писать баллады в духе менестрелей и миннезингеров.

Кстати, могу сказать, какие две книги стали для меня спусковым крючком для того, чтобы писать стихи. Я очень любил и до сих пор люблю книги издательства «Правда» в мягких обложках: «Французская сказка», «Валлийская сказка», «Английская сказка»… Там же вышла любимейшая книга моего детства «Народ, да!», американский фольклор. А ещё «Правда» издала сборники стихов «Волшебный корабль» (сборник романтических баллад) и «Песнь любви» (лирика отечественных и зарубежных авторов). Они-то и произвели на меня сильнейшее впечатление. И я стал писать для группы в школьном ансамбле – чуть ли не каждый день. Друг мой, Сергей, все мои тексты очень внимательно прочитывал. И говорил, что нам сначала надо играть научиться. Рок-музыканта из меня не получилось из-за отсутствия слуха. Потом я написал повесть «Мой друг играет блюз» про наши школьные ансамбли и всякие наши музыкальные дела.

Считаю, русский рок и поэзия русского рока, конечно, сильно повлияли на всё наше поколение. Главным откровением для меня стал Башлачёв, продолжатель есенинской традиции. Его песни «Ванюша», «Время колокольчиков» между делом, как фон не послушаешь. Его поэму «Петербургская свадьба» напечатали в «Комсомольской правде», этот номер газеты у меня до сих пор хранится. Очень сильная поэзия у Кормильцева, Науменко... Но СашБаш – это же «пишу, как дышу». Этим он схож с Высоцким.

– А можно ли сказать, что Высоцкий – предвестник нашего рока?

– Думаю, да. Мы с Серёгой охотились за пластинками Высоцкого. Двойной диск «Сыновья уходят в бой» чуть ли не до дыр заслушали. Однажды решили провести классный час на тему Высоцкого, написали реферат, собрали фотографии. Это было довольно смело. Классная руководительница пошла нам навстречу. Был переаншлаг: ребята из других классов стояли под дверью и слушали песни Высоцкого, которые мы включали на проигрывателе. Это был фурор, нас с Серёгой чуть ли не на руках вынесли из школы. Потом все долго вспоминали тот классный час. Очень классным получился!

А Высоцкий меня по-прежнему воодушевляет.

Ещё одна моя юношеская любовь, параллельно рок-музыке совершенно, это Юрий Визбор.

– Его тоже в основном на виниле слушали?

– Не только. Вообще, у нас с другом долгое время собственных магнитофонов не было, мы всё слушали на виниле. Мало того, мы даже в школе дискотеки устраивали на виниле, «кидали блины». Светомузыку сделали сами, украв на стройке корпуса от ламп дневного света…

В моей большой коллекции меломана есть и кассеты, и катушки, и компакт-диски. Но из всех носителей винил всегда был основным, я с ним вырос, с ним уже и помру.

Коллекция продолжает пополняться. В ней есть раздел, имеющий непосредственное отношение к литературе – записи с голосов поэтов и прозаиков. Например, пластинка самого известного саратовского писателя Михаила Алексеева «Хлеб – имя существительное», где он читает отрывки из своих произведений. Если не ошибаюсь, первой ласточкой в этом направлении стала серия пластинок Ираклия Андроникова «Говорят писатели». Ещё выходила такая серия пластинок: актёры читали поэзию, и обязательно были одно-два стихотворения, которые читает сам автор – Асеев, Багрицкий, Хлебников… Услышать авторскую интонацию – это очень интересно. Когда по ЦТ показали программу Рейна «Прогулки с Бродским», я это всё себе на кассеты записал, чтобы сохранить звучание голоса Бродского.

– На виниле в нашей с вами юности выходили такие разные группы, как «Крематорий» и «ДДТ», «Круиз» и «Парк Горького», помните?

– Конечно. А еще были альбомы «Гражданской обороны»! У меня есть шикарнейший диск песен Егора Летова – с нецензурным названием. Летов, конечно, был абсолютно культовой фигурой с конца 80-х до конца 90-х. У Евтушенко есть известная фраза: «Поэт в России – больше, чем поэт». Вот Егор Летов и был таким. Его песни в стиле панк-рок задавали свой вектор отношения к происходящему тогда в стране, в некотором смысле политизированный. Разумеется, в то время мы слушали и его подругу, Янку Дягилеву. До сих пор у меня любимая песня: «Нас убьют за то, что мы гуляли по трамвайным рельсам».

Это аксиома уже давно: в русском роке текст важнее, чем в западном. Я помню, была статья в «Комсомолке» с переводом текста песни группы Iron Maiden. Совершенно непритязательный, на уровне эстрадной песенки – про то, что «я полюбил женщину в униформе» и что «женщины в униформе, они так горячи». Это было для меня откровением, хотя и тексты Боба Дилана в переводах я тогда уже читал, конечно, и понимал, что и там, на Западе, есть рок-поэзия.

А теперь давайте вспомним стихи Маргариты Пушкиной для группы «Чёрный кофе». Были знаменитые песни: «Деревянная церковь Руси», «Листья», там слова до сих пор будоражат. А группа «Форум», исполняющая электропоп, а также Барыкин, пели песни на стихи Рубцова. Замечательные тексты были у Кузьмина в альбоме «Моя любовь» и группы «Круг», где одно время работал Саруханов.

– Популярными во второй половине 80-х были не только рок-команды, но и Modern Talking, и группа «На-На» под руководством Бари Алибасова. Эти волны популярности прошли мимо вас?

– У меня были пластинки «Модерн токинг», «Сикрет сервис», Harris, Joy. Это были модные группы. Но тусовка, близкая к рок-музыке, от них воротила нос.

Я с большим уважением отношусь к творчеству советской группы «Ялла». У них просто замечательные песни, один «Учкудук» чего стоит. Есть в моей коллекции диски и «Ласкового мая», и саратовского коллектива, популярной группы «Комбинация». Между прочим, в первом альбоме наших девушек есть песни социального характера! Теперь всё это – уже такой своеобразный документ истории, эти пластинки представляют в моей коллекции то ушедшее время, его наивный, но очень вольный перестроечный дух.

Интересный случай. Когда погиб Цой, мы у себя в Целинограде всерьёз решили создать рок-клуб. Пришли с «группой товарищей» в горком комсомола, все такие неформальные из себя, хиппаны и панки, озвучили своё предложение. А нам отвечают: ради бога, создавайте, на сельхозвыставке павильоны пустые – берите любой, все документы поможем оформить. Жаль, мы, раздолбаи, ничего толком не сделали по неопытности. А очень многие тогда круто поднялись через комсомол.

Но концерт памяти Виктора Цоя мы всё же провели – на площади Ленина, напротив Дома советов. Это был 1990 год. Нашли на столбе розетку, подключили аппаратуру, стали играть. Собралась толпа. Вот абсолютно несанкционированный был концерт! Ни милиционеры, ни кагэбэшники, никто не подошёл, ничего не сказал – вот такое было время! Фотограф ТАСС пришёл нас снимать, его работы потом в газете напечатали.

А вообще Саратов, как мне кажется, в значительной степени джазовый город. У нас неплохие джазовые фестивали проходят летом в горпарке. Также большие традиции народной музыки. Я как-то организовал концерт Елены Сапоговой, народной артистки СССР, она выступала со своими студентами консерватории. Многолетние дружеские отношения у меня с Алексеем Терентьевым – композитором, музыкантом. Мы с ним написали около двух десятков песен. А благословила нас на дуэт известный композитор классического направления, лауреат Государственной премии Елена Гохман, жившая тогда в Саратове. Именно она предложила нам с Алексеем принять участие в конкурсе на создание гимна Саратовской области. Мы в нём не выиграли, но вот до сих пор дружим.

Вещи, вызывающие интерес

– А чьими книгами зачитывались мальчишки позднего СССР?

– Братья Стругацкие были культовыми писателями для нас. Везде, где можно, мы выискивали их произведения – в журналах, альманахах, сборниках. Я впервые прочитал Стругацких в сборнике «Новая сигнальная», там была повесть «Далёкая Радуга». Я её перечитал, не знаю, сколько раз. Потом эта книга была у меня на даче, и я всё лето мог читать одну эту повесть. А в «Науке и жизни» печатали «Волны гасят ветер», и я ждал каждый следующий номер.

В перестройку вообще начался журнальный бум. Читали «Новый мир», «Юность», «Сельскую молодёжь», «Ровесник», «Кругозор», «Технику – молодёжи». Самым интересным был «Огонёк». Я делал много вырезок и клеил в общую тетрадь – собирал свою рок-энциклопедию. В кино на соловьёвскую «Ассу» мы с друзьями ходили раз пять, не меньше, и всё ради того, чтобы в конце фильма, когда Цой начинает петь «Перемен», выскочить к сцене, прыгать и подпевать! Когда вышел диск с саундтреком к «Ассе», мы её слушали без конца, запилили до невозможности. По телевизору стали показывать такие группы, как «Скорпионс», «Европа», «Статус кво»…

– Помню, в журнале «Иностранная литература» прочёл «Парфюмера» Зюскинда и «Золотой храм» Мисимы, был весьма впечатлен!

– Я собирал серию книг «Библиотека журнала “Иностранная литература”». Меня поразили пьесы Ионеско. Когда прочел замечательный роман Урсулы Ле Гуин «Порог», то на всю жизнь стал фанатом этого автора. Вообще, меня всегда интересовала зарубежная литература – Хемингуэй, Маркес, Кафка, Камю, Сартр, Генри Миллер, Кортасар.

– Знаю, у вас есть прижизненное издание Грина. Поди, всю зарплату отдали?

– Не угадали. Знаете, везде, где я бываю, стараюсь посетить местные барахолки. Но главная, конечно, саратовская. Это совершенно эпическое место с удивительными типажами. Меня на барахолках интересует в принципе всё. Но покупаю я чаще всего советские игрушки, виниловые пластинки и книги. Иногда приобретаю необычную, редкую книгу просто, чтобы она не пропала, а потом она находит своего хозяина. Однажды нашёл на барахолке старый том размером с энциклопедию, 1903 года – «Пособие по садоводству», где было написано, что в Саратовской губернии начинает развиваться виноградарство, что в Нижнем Поволжье проводятся опыты по районированию винограда. А сейчас это целая индустрия. Представляете, какой скачок? Я хранил эту книжку у себя, пока одна знакомая не сказала, что хочет выписать репринт этого издания. Сделал ей подарок.

С удовольствием собираю поэтические сборники 60-х годов – Рубцова, Ваншенкина, Передреева… Как правило, они не стоят больших денег. Надо понимать, что все издания, которые на интернет-аукционах продаются за сумасшедшие деньги, в конечном счёте куплены у какой-то бабушки за двадцать рублей. Это я вам точно говорю.

Однажды на «блошке» мне попалась саратовского производства жестяная красивая коробочка, на ней написано: «Ассорти конфект». И я, когда роман про Яблочкова писал, то там, где события происходят во второй половине XIX века, ввёл жестяную коробочку из-под печенья, исследовал специально эту тему. Стало интересно, как выглядели коробочки для табака, монпансье, бисквитов.

– Видимо, через тридцать лет на барахолках будут флешками торговать?

– Ну, телефоны уже вовсю продаются. Для кого-то Nokia-3310 – ностальгия, первый сотовый в жизни. Очень хороший рынок старых часов – наручных, настенных. Я сам несколько раз покупал – за пятьдесят-сто рублей. Потом ещё тысячу отдавал за ремонт и профилактику. Зато потом они будут тебе служить всю оставшуюся жизнь. Советские часы – очень надёжные.

Ещё встречается масса вещей непонятного назначения, вызывающих интерес, игру ума. Я, например, однажды нашёл такую вещь, которая вызвала целую дискуссию в сообществе коллекционеров, причём сразу на трёх интернет-ресурсах, связанных с оружием и военной игрушкой. Это были наручи, как от доспехов, но явно промышленного производства и по виду очень советские. Фотографии долго обсуждали в Сети, пока не выяснили, что вещь очень похожа на средство защиты для работы на каком-то станке.

«Посвящение филологическому»

– Кем мечтали быть, когда учились на филфаке? Неужели писателем?

– Да, и, между прочим, по-моему, тут ничего странного нет. Потому что всем известно, что филфак и в советское время, и, наверное, сейчас – это женский монастырь. И если туда идёт парень, то, как правило, не для того, чтобы потом работать учителем. Хотя такая мысль у меня была.

А сейчас я преподаю – руковожу литературной студией «Голоса поколения» и веду спецкурс повышения квалификации библиотекарей, он называется «Литературное краеведение». И там, и там это чисто педагогическая – учительская – работа, и тут мне педагогический диплом пригодился.

Мы поступали вместе с моим ближайшим другом, и оба думали, что станем журналистами. Между прочим, большинство знакомых в Саратове и моём родном Целинограде оканчивали не журфак, а филфак. Кем быть, я уже в школе определился. Я абсолютно глух к точным наукам. А вот дед мой мог большие числа в уме складывать, он преподавал математику, физику, электротехнику. Моя мама – микробиолог, тоже хорошо знала точные науки. А у меня с алгеброй и химией никак не складывалось. В школе меня интересовали только литература и история. А ещё – биология и зоология, потому что я очень увлекался в детстве книгами писателей-натуралистов: Джеральда Даррелла, Бернарда Гржимека, Дэвида Аттенборо и так далее. Очень нравились очерки Василия Пескова в «Комсомолке». Была даже мысль поступать в медицинский. Но скоро понял, что не все вступительные сдам на пятёрки. И уже в старших классах я понимал, что пойду на филфак. Тем более что в Целинограде знал ряд выпускников филфака, вошедших в писательское сообщество. Звездой нашего факультета был Вадим Штейнбрехт, довольно известный советский казахстанский поэт 70–80-х. Мы на него снизу вверх смотрели. Ещё был интересный поэт и бард Андрей Ширяев – с непростой судьбой. Он потом в Москву переехал. А умер в Эквадоре.

В школе я любил уроки литературы. Когда нам выдавали хрестоматии с фрагментами больших произведений, сразу их прочитывал. А потом находил повести и романы целиком и изучал их.

В вузе с опережением читал курс иностранной литературы. Вообще, отучился на филфаке с воодушевлением. Хотя некоторые предметы были для меня сложноваты: древнерусский, старославянский и современный русский языки. Зато полюбилась «Литература народов СССР» – Грант Матевосян, Нодар Думбадзе, Олжас Сулейменов и так далее. Преподаватели были очень хорошие – в основном из Москвы и Ленинграда. В нашем вузе выходила газета, я в ней периодически публиковался. Несколько лет назад к юбилею института издали сборник, где есть и моя статья про филфак 90-х годов – «Посвящение филологическому».

– Много ли ваших однокурсниц на филфаке тоже писали стихи и прозу?

– Елена Куц писала стихи – и очень неплохие. Сейчас она живёт в Петербурге, выпускает поэтические сборники.

В казахстанской молодёжной газете «Есиль» выходили тематические подборки молодых поэтов, детские спецвыпуски. Я там опубликовал цикл «Садистские стишки», и многие из них ушли в народ. Периодически встречаю в Сети, к примеру, вот это: «Маленький мальчик нашёл акваланг, Но не заметил надорванный шланг. Долго смеялись со свода хмыри, Как из-под мостика шли пузыри».

В акмолинском (после распада СССР Целиноград переименовали в Акмолу, позже – в Астану) журнале «Нива» опубликовал фантастическую повесть «Дом», написанную в соавторстве со своим другом Дмитрием Глухих, это помесь антиутопии с апокалиптикой. Были творческие вечера на нас двоих, задавались очень интересные вопросы по сюжету, в общем, повесть тогда, что называется, «нашла читателя». Затем Дима, коренной семиреченский казак, ушёл в публицистику, написал интересный цикл о бывших харбинцах в Целинограде. Одна из них – дочь русского купца, гречанка Хариклия Георгиевна Георгиади, мы её звали баба Лика. Она знала Олега Лундстрема и Юла Бриннера, рассказала много интересного. Так вот, Дима часто был первым моим слушателем и читателем стихов, мы вместе учились на филфаке, где на нашем курсе было всего четверо парней на три группы по тридцать человек. А познакомились мы на школьной олимпиаде по литературе. С нами училась, к примеру, Бахыт Сыздыкова, капитан команды КВН, выступавшей даже на Первом канале. Впоследствии стала депутатом и успешной бизнесвумен.

В Целинограде в «лихие 90-е» было четыре вуза – медицинский, экономический, сельскохозяйственный и педагогический. Из моего класса поступили почти все, но судьбы сложились очень по-разному, там, на родине, осталось не очень много одноклассников.

– Как тему дипломной работы выбирали?

– Да, тоже практически у меня не было выбора. Я уже на втором курсе, может даже раньше, увлекся литературой русской эмиграции третьей волны – это Вайль и Генис, Зиновьев, Медведева, Гладилин, Лобас… Но многие книги приходилось выискивать, поскольку советская система книгоснабжения к тому времени практически распалась. Я решил написать о Лимонове и Бродском. Защитился на отлично. И сразу после диплома уехал в Саратов.

При этом у меня в том же 1996 году в Самаре, как я уже говорил, вышла первая книжка стихов. А в Казахстане сложилась трудная экономическая ситуация: не было света, газа. Зимой было особенно тяжело.

В Целинограде я успел год поработать журналистом – в городской молодёжной газете «Есиль» («Ишим»). Приехав в Саратов, пришёл в районную газету «Большая Волга», редакция находилась в центре города. И так получилось, что у меня сразу завертелась ещё и литературная жизнь. Казалось бы, журналистика и поэзия мало совместимы.

– Но бывают и исключения!

– Да. В нашей газете начальником отдела сельского хозяйства работал Михаил Семёнович Муллин, достаточно известный поэт и детский поэт, знаток литературы, очень интересный человек. К нему регулярно приходили другие литераторы – к примеру, поэт Николай Сергеевич Байбуза. Чуть позже я познакомился с прозаиком Юрием Вадимовичем Преображенским, который всю молодость прослужил актёром театра кукол, а потом ушёл в журналистику и стал редактором журнала. Преображенский мне и посоветовал вступать в Союз писателей России. Помещение СП находилось недалеко от нашей редакции. Меня там очень хорошо встретил Иван Васильевич Шульпин – замечательный писатель, деревенщик, друг Василия Белова. Он был секретарём писательской организации, а председателем – Виктор Сафронов. Они мне сказали: выйдет вторая книжка – подавай заявление о приёме. Так в 1999 году я стал членом СПР. 

Мне повезло: я застал советскую писательскую элиту – прозаиков Владимира Бойко, Юрия Никитина, Яшу Удина, поэтов Николая Палькина, Ивана Малохаткина…

Я писал стихи и параллельно занимался организацией литературного процесса, работал в жюри детских конкурсов. В середине нулевых Николай Болкунов предложил мне стать замом главного редактора в возрождённом литературном журнале «Волга – XXI век».

интересная Редакция

– Сколько же лет вы отдали журналистике?

– Именно газетным журналистом я был недолго. Как я уже сказал, год в Казахстане и примерно полгода в Саратове. Работал и штатно, и внештатно. Поскольку зарплата в «Большой Волге» была небольшая, приходилось подрабатывать в других СМИ. Кстати, по иронии судьбы, одна из моих самых резонансных статей называлась, как одна нынешняя популярная песня – «Я русский». Я написал на две полосы про злоключения мигранта из бывшей советской республики. Я уже тридцать лет живу в посёлке под Саратовом. Мои соседи – из Киргизии, Казахстана, Молдавии… Газетная публицистика была мне интересна – до определённого момента, пока не выяснилось, что набирать «информашки» – это рутина. Она подавляла мою писательскую деятельность. И тут подвернулся интересный вариант.

Я был знаком с главным инженером одного из электросетевых предприятий. Он позвал меня на стройку, где был нужен инженер по комплектации оборудования – заниматься вопросами снабжения. Адаптация прошла быстро и успешно. В энергетике я тоже застал старые творческие кадры. Бывший начальник отдела техники безопасности страшно любил Александра Блока, читал на всех корпоративах поэму «Двенадцать» с любого места. Начальник ПТО, производственного технического отдела, очень любил Омара Хайяма, которого тоже цитировал километрами. Затем я работал в других сферах – ГОЧС, службе безопасности. Таким образом, я в электроэнергетике без малого три десятка лет подряд. И моё самое крупное на сегодняшний день произведение, роман «Великая мечта», сложился именно благодаря моей работе в энергетике. Я написал книгу о великом электротехнике Павле Николаевиче Яблочкове, земляке нашем, саратовском изобретателе. Его называли первым энергетиком планеты!

– Как же вы оказались в саратовском литжурнале?

– Работа в «Волге – XXI век» – это, конечно, большая веха в моей жизни. Мы были знакомы с прозаиком Николаем Васильевичем Болкуновым. Он, между прочим, в своё время занимал должность начальника Комитета по печати и информации областной администрации. И как-то в 2004 году, после собрания в Союзе писателей он мне говорит: да, журнал «Волга», основанный Фединым, уже не выходит в бумажном виде, но я хочу его опять запустить, губернатор это дело поддерживает – пойдёшь ко мне в замы? Я согласился – но из энергетики при этом не ушёл. Впоследствии оказалось, что это было мудрое решение. Так вот, сперва прозаик Болкунов и краевед Вардугин сделали нулевой номер – практически «на коленке». Журнал по юридическим обстоятельствам переименовали из «Волги» в «Волгу – XXI век». В том же году вышел и первый номер – уже при моём непосредственном участии. Номера были сдвоенными, и журнал издавался шесть раз в год.

Редакция собралась очень интересная – кроме вышеупомянутого трио в неё вошли поэт Иван Пырков и прозаик Наталия Кочелаева. Она переводила принесённые рукописи, из которых нередко выбегали тараканы (авторы приходили к нам самые разные), в компьютерный формат. Я редактировал прозу – наряду с Болкуновым. А также занимался множеством хозяйственных вопросов: закупал мебель и канцтовары, отправлял авторские экземпляры «Почтой России». А поскольку у меня была машина, работал и редакционным водителем…

В 2006 году сменился губернатор, и финансирование журнала резко снизили. Единственной возможностью хоть как-то сохранить издание было сокращение штатов – и мы с Натальей Кочелаевой уволились. Позже, после ряда перипетий, журнал возглавила поэт Елизавета Мартынова, и «Волга – XXI век» снова стала выходить регулярно, но очень небольшим тиражом. Я снова вошёл в состав редколлегии. Особо отмечу: журнал никогда не был сугубо саратовским, это принципиальная позиция – в нём печатаются авторы из разных регионов нашей страны.

Я также работал в альманахе «Литературный Саратов», он выходит без малого сто лет, с 30-х годов прошлого века. Как и прежде, это орган Саратовского отделения Союза писателей России. И в нём публикуются в основном местные авторы. Выходят и тематические номера – к примеру, к юбилею Великой Победы.

Соавторство – дело плодотворное

– Вопрос про соавторство. Никогда не было модно писать вдвоём, если не вспоминать Ильфа и Петрова и братьев Стругацких. Насколько травматичным был этот опыт?

– Мне нравится писать в соавторстве. К сожалению, это были единичные случаи. После сотрудничества с Димой Глухих мы с моим другом Александром Рыжовым, который живёт в Мурманской области, в Заполярье, написали «Энциклопедию советского детства». И пока не знаем, что с ней делать. В работе обошлись без творческих споров, обменивались текстами по электронной почте.

С Димой тоже было комфортно писать. Мне приснилась первая глава будущей повести. Я пересказал её Диме – прямо на лекции, на последней парте поточной аудитории, куда обычно студенты досыпать садились. Дима говорит: интересный сюжет, давай вместе писать. В итоге у меня там первая и третья главы, а у него – вторая и четвёртая. Дорабатывали вместе, конечно.

Соавторство – дело очень плодотворное, если учесть, что я давно редактирую книги саратовских авторов – поэзию, прозу, юмор, краеведение. Ведь редактор – отчасти соавтор. Я многое стал понимать в литературе, как раз придя в редактуру. А потом возглавил литстудию. Вот приносит молодой человек стихотворение – а оно какое-то недодуманное, недоделанное. Нередко технические огрехи случаются – перебой ритма и так далее. Я порой просто беру и переписываю. И показываю автору. Он смотрит и создаёт новую версию стихотворения – с учётом моих замечаний. Так что тут работает армейский принцип «Делай, как я!».

Надо сказать, потребовалось некоторое время для того, чтобы современных авторов приучить к редактуре. Ведь тридцать лет, с 90-х годов, выходили книги «в авторской редакции». Приходят люди вступать в СПР, спрашиваешь у них, кто редактор ваших книг – а тебя не понимают!

Сейчас авторы постепенно привыкают к тому, что надо книгу кому-то показать, прежде чем отдавать в типографию. Не экономят ни на редакторе, ни на корректоре. А ведь было дело, издавали такие книги, что читать невозможно…

– Признайтесь, редактура – выгодное дело?

– Нет. Провинциальные авторы не богаты, а спонсоров найти трудно. Нередко редактирую вообще бесплатно. Потому что со знакомых брать деньги неловко, тут вопрос скорее моральных взаимозачётов.

В то же время я говорю коллегам-корректорам, авторам предисловий, оформителям: цените свой труд, требуйте хотя бы символический гонорар. Журнал «Волга – XXI век» при Болкунове платил гонорар. И даже довольно приличный. Потому что мы с Николаем Васильевичем пришли в Минпечати и подняли вопрос. Женщина-бухгалтер сделала круглые глаза: как, мы авторов за областной счёт публиковать будем, а им ещё и гонорары платить? Но мы показали ей сборник издательских нормативов 1987 года, где было написано, как рассчитывается гонорар…

Мы, кстати, в журнале при Болкунове делали цветные вклейки. Я этим занимался как фотограф. Ходил в музей Радищева, в мастерские художников, фотографировал их работы. Цветные вклейки сопровождали статью искусствоведа, прозу или стихи художника.

Литературный Саратов

– Поток самиздата, наверное, неискореним. Скажите, есть ли в Саратове государственное издательство, областные литературные конкурсы? Как власти финансово поддерживают издание книг?

– В сравнении с другими регионами, где я бывал на фестивалях и беседовал с друзьями, Саратову в этом отношении похвастаться нечем, к большому сожалению. У нас нет грантов для писателей, нет никаких издательских госпрограмм, нет своего издательства. Очень небольшие деньги выделяются только на издание альманаха «Литературный Саратов» – благодаря усилиям председателя РОО СПР Владимира Григорьевича Гурьянова – а также на выход «Волги – XXI век».

В прошлом году ушёл из жизни известный саратовский поэт Иван Печавин, посмертно издали его книгу «Гусли», я её редактировал. Администрация Советского района Саратовской области, где он жил, пообещала его дочери компенсировать издательские расходы. Вот такие бывают единичные случаи. Саратовские писатели могут рассчитывать лишь на спонсоров. Но сейчас новый бизнес, в нём новые люди, часто далёкие от литературы, всё не так просто.

– Я, как автор пятнадцати книг, не стесняюсь признаться: всякий раз проблема с художником, с обложкой, с иллюстрациями. А в Саратове нет такой проблемы? Художники, дизайнеры, поэты у вас дружат?

– Полиграфический художник Александр Коновалов, царство ему небесное, прекрасно оформлял книги и альманах «Литературный Саратов». Увы, с уходом старшего поколения писателей и художников распалась их связь. Сегодня некоторые авторы сами иллюстрируют свои книжки. Уровень профессионализма, как говорится, не мне оценивать. Также пытаемся задействовать молодое поколение выпускников художественного училища имени Боголюбова. Одна из них – моя дочь. Основная специальность у неё – веб-дизайнер, но и книжным дизайном немножко занимается, и неплохо получается.

Я сейчас работаю над повестью «Детство Яблочкова», там очень будут нужны интересные иллюстрации, в духе советского «Детгиза», в каждой главе. Яблочков учился в царской гимназии и военном училище в Петербурге, с детства занимался изобретательством. Он, например, самостоятельно пришёл к изобретению одометра, измерителя расстояния. Вообще, его юность была полна разных приключений.

– Яблочков стоит в одном ряду с Поповым, Черепановым, другими русскими изобретателями. Какой факт его биографии вас заинтересовал особо?

– Начнём с того, что Яблочкова ценят совсем не за главное его достижение. Это важно. Всегда вспоминают систему «Русский свет», эту свечу Яблочкова, которая оказалась тупиковой ветвью электрификации. Её быстро обогнала лампа Лодыгина и Эдисона. Зато Яблочков первым придумал и создал электрическую сеть. И сейчас все мы живём внутри неё. А появилась она в Париже – сначала в модных бутиках, затем в опере и так далее. Павел Николаевич Яблочков придумал то, что он называл принципом дробления электрической сети. Сейчас это называется распределением электрической энергии. Во Франции он стал миллионером, но был вынужден выкупить патенты у собственной фирмы, потратив на это фактически все деньги – чтобы вернуться на родину и осветить Россию. Но эта великая мечта не сбылась. Только полвека спустя в нашей стране повсеместно зажглись «лампочки Ильича».

– Как на саратовской земле увековечено имя Яблочкова?

– Его именем названа улица, на которой стоит бывшая гостиница, в которой он умер. Имя Яблочкова носит Саратовский электротехнический колледж, рядом с которым установлен бюст Павла Николаевича.

– В Саратове есть литмузеи Чернышевского и Федина, в соседнем Энгельсе – музей Кассиля. Какой считается главным?

– Все три сегодня составляют, я бы сказал, системообразующую хорду. А в советское время Саратов был городом Чернышевского, безусловно. У нас главная улица носит имя не Ленина, а Чернышевского. И сам Владимир Ильич склонял голову перед Николаем Гавриловичем, считал его своим учителем. И декрет о создании музея, одного из первых литмузеев в стране, которым занимался Михаил Чернышевский, сын писателя, подписан Лениным.

Но и Федин, уроженец Саратова, – очень важная личность для города. Зачастую действия произведений Федина происходят или конкретно в Саратове, или в условном волжском городе, который очень похож на Саратов.

Никак не менее значим и Кассиль. Известность Кассиля как детского писателя колоссальна. Он переведён на многие языки. Это один из самых популярных советских детских писателей. Хотя и жил он в Покровске, но это прямо рядом с Саратовом, через Волгу.

Но для меня всего важнее то, что Саратов вообще в значительной степени литературный город. Здесь кроме вышеназванных авторов были такие значительные писатели, как Григорий Коновалов, Григорий Боровиков, Валентина Мухина-Петринская. С Саратовской областью связан Панфёров, автор «Брусков», один из столпов советской литературы. Замечательные писатели – Иван Шульпин, Юрий Никитин. Нельзя не отметить и наших прекрасных поэтов – это и Николай Байбуза, и Иван Малохаткин, и Николай Палькин, поэт-песенник, известный на всю Россию. Мне всегда казалось, что именно литературная среда Саратова определяла и определяет лицо города. Сюда приезжали Короленко, Маяковский, Дюма… И мне хочется, как литературному краеведу, чтобы эта творческая преемственность сохранялась. Во всех трёх литмузеях, а также в библиотеках, учебных заведениях регулярно проходят не только встречи с ныне живущими писателями, но и мемориальные вечера, посвящённые ушедшим нашим классикам. При некоторых библиотеках работают литобъединения, литературные клубы. Писатели выступают в День города, в Пушкинский день. Проводим литфестивали. В общем, трудимся.

– Музей Чернышевского – на улице Чернышевского, музей Кассиля – на улице Кассиля. Что слышно об открытии в Саратове музея Олега Табакова?

– Не слышал об этом, но я думаю, что при любви к Табакову в Саратове это вполне возможно. Памятник Табакову уже есть. Но у него есть конкурент – Олег Янковский. На школе, где он учился, есть мемориальная доска. Поставили памятник и актёру Борису Андрееву – в его родном Аткарске. Полагаю, каждый из этой троицы достоин персонального музея. Возник же у нас народный музей Гагарина. Первый космонавт учился в саратовском техникуме, начал летать в местном аэроклубе. И приземлился после запуска в космос на саратовской земле.

Есть у нас и музей саратовской гармошки, и частный музей самоваров. В Центральной библиотеке открылся музей саратовских писателей…

– Я второй раз в Саратове, и для меня здешняя литературная жизнь связана с деятельностью Союза писателей, журналом «Волга – XXI век», фестивалем поэзии «Центр весны», литмузеями. Есть ещё отдельный ледокол – поэт Светлана Кекова. Что ещё из себя представляет литературная жизнь Саратова?

– Интересный вопрос. Потому что литературная жизнь Саратова – это как бы несколько жизней. Если представить графически – это наложенные друг на друга сферы. Вроде бы вокруг одни и те же люди, но они пересекаются под разными углами, на разных мероприятиях.

Десяток лет назад саратовская литературная жизнь была беднее. Если что и происходило, то в замкнутых пространствах. И многие литераторы даже не знали друг о друге.

Сейчас звучит много лозунгов по поводу писательского единства. У меня это вызывает определённые сомнения, даже не как у писателя, а как у филолога. Когда существовало писательское единство? Никогда. Были славянофилы и западники, революционные демократы и Тургенев. Даже в советское время не было никакого единства, и никто не заставлял писателей быть едиными, ведь в одно и то же время были Булгаков и Панфёров, затем, к примеру, Василий Белов и Владимир Орлов. Это не значит, что одни хуже, а другие лучше. Писательское сообщество – как солнце, оно должно во все стороны светить, а не в какую-то одну.

Современные саратовские прозаики, молодые и старые, в большей степени нацелены на написание книг. Действуют по принципу, который Сальвадор Дали провозгласил: «Художник – рисуй!» И жёсткой конфронтации, идеологического противостояния, как в 90-е годы, между нашими писателями сейчас нет.

Местное отделение Союза писателей России существует, работает. Но оно не является, так сказать, основной движущей силой всех литературных процессов в Саратове. И, наверное, это хорошо. Монополия далеко не всегда эффективна.

– Вопрос на тему литпроцесса. Очевидно, что река Волга сшивает литературные регионы: Нижний Новгород, Казань, Чебоксары, Ульяновск, Саратов, Самара, Волгоград, Астрахань. А как это воплощается в культурном плане?

– Именно связи по Волге я как-то не ощущаю. Наши писатели в курсе, что происходит по соседству, в Самаре и Волгограде – и всё, пожалуй. Есть творческие отношения не с городами Поволжья – Вологдой, Мурманском, Белгородом. Знакомиться помогают соцсети. Есть связи и с бывшими республиками Советского Союза – с моим родным Казахстаном, Узбекистаном, Арменией. Вообще, Волга выступает довольно сильным магнитом для авторов из других регионов. Но возраст установления горизонтальных связей в целом по России не очень большой. Надеюсь, со временем дружба между журналами и писательскими организациями будет только крепнуть.

Недавно списывался с редакцией журнала «Сура» в Пензе. Там готовят в следующем году целую серию публикаций саратовских авторов – давняя дружба связывает Пензу с Саратовом. Многие пензенские авторы в своё время публиковались в Саратове, в Приволжском книжном издательстве.

– Саратов увековечен в популярной песне «Огней так много золотых…». Помните её от начала до конца?

– Уважаю творчество поэта Николая Доризо, но вместе с тем глубоко убеждён: в этой песне название нашего города – исключительно для рифмы!

Но я рад, что традиция песен о Саратове существует. У меня есть несколько пластинок – например, «Саратовский сувенир», где представлена песня на музыку Фрадкина и стихи Ошанина «К нам в Саратов». Там же – песня «Девчонки-саратовчанки» на стихи местного поэта Михаила Чернышёва. К 400-летию Саратова выходил шикарный двойной альбом песен саратовского композитора Евгения Бекташева на стихи разных поэтов, в том числе нашего известного поэта-песенника Николая Палькина. Обратите внимание на названия – «Ровенская земля», «Степи Краснокутские», «Песня льётся над Саратовом», «Песня Балаковских строителей», «Вечером на Волге», «Спасибо, Волга», «Саратовский вальс»… А вот на этом диске песни на стихи Палькина исполняют хор имени Пятницкого, Кобзон, Трошин, Зыкина!

город на горе

– Вы не так давно были в Уфе. Удалось ли там посетить барахолку? И вообще, какие впечатления от семинара поэзии, литфестиваля «КоРифеи», архитектуры города? Насколько он похож и не похож на Саратов?

– Уфой я очарован давно. Всегда по пути из Казахстана в центральную Россию наш поезд проезжал через Уфу, где вокзал под горой, а город на горе. Благодаря фестивалю «КоРифеи» удалось поближе познакомиться со столицей Башкортостана. На барахолку, к сожалению, не выбрался, но книжный рынок успел оценить. Побывал и в обычных книжных, и в специализированном магазине издательства «Китап», где застал выступления поэтов, местных аксакалов. Увидел, с каким уважением публика к ним относится. Здорово встречать целые полки, заполненные местными изданиями, тут Саратову есть что перенять.

Хорошо ощущается, что Уфа – многонациональный город, с богатыми культурными традициями. Идёшь – и вдруг памятник Шаляпину. А рядом – Пушкину. Это прекрасно. Очень понравился памятник Мустаю Кариму, замечательному поэту. Порадовало и обилие парков.

На «КоРифеях» понравилась организация, понравились коллеги, которые работали на других семинарах. Кого-то из них я знал заочно, а тут увидел воочию, было интересно пообщаться. Очень порадовал наш семинар поэзии. Ребята из Башкирии и Ямало-Ненецкого округа, Саратова и Екатеринбурга предоставили хорошие рукописи, азартно и внимательно обсуждали друг друга. Трёх человек я рекомендовал для публикации в журнале «Волга – XXI век». Было двое совсем молодых авторов, школьников – очень талантливых. Они пока не очень понимают, в какую сторону развиваться, но это дело времени.

– А какие типичные ошибки вам встретились на этом семинаре?

– Ну, о технических ошибках, наверное, говорить не стоит. У молодых поэтов бывают и банальные рифмы, и перебои ритма, это болезнь роста. А по сути я обратил внимание вот на что. В моём поколении молодые поэты в основном писали лирику. Плохую. Но лирику. Это были чаще всего любовные стихи или попытки создания текстов песен. Сейчас стихи пишут очень умные, очень начитанные ребята. Которые, может быть, в наше время и не писали бы стихи, а чем-то другим занялись. Современная молодёжная поэзия зачастую строится на книжных образах. Начитались девочки фэнтези – и у них эти книжные ассоциации превращаются в стихи.

Вторая серьёзная проблема – ложный психологизм. В силу отсутствия большого жизненного опыта на глубины психологизма рассчитывать не стоит, но хочется. В итоге в стихах появляется надуманность – наивная и искренняя. Молодой автор пытается проецировать на себя жизненные ситуации, которые ещё пока не пережил. Единственный способ борьбы с этим – пережить разного рода трудности. А потом уже говорить об этом стихами.

И третий момент. Очень талантливый человек может талантливо писать стихи, публиковаться, даже выпустить книгу, но не стать поэтом. Потому что его жизненный вектор уйдёт в другую сторону. Я много раз с этим сталкивался. Хочется надеяться, что всё-таки из ребят уфимского семинара появятся в будущем именно новые литераторы. Во всяком случае, отбор на наш семинар был замечательным – все очень интересные, очень разные авторы. Большое спасибо всем организаторам фестиваля и в первую очередь Светлане Чураевой, я просто очарован «КоРифеями».

что будет завтра

– Сейчас в моде две буквы – ИИ. Нужны ли роботы писателям?

– Не так давно мы выпустили книгу «деревенской прозы» саратовской писательницы. Обложка была полностью создана при помощи искусственного интеллекта. Вроде бы все довольны. Я сам к своим некоторым публикациям в соцсетях делаю иллюстрации, используя ИИ. Например, к стихотворению «Алая и Белая» – про мальчишеские игры в рыцарей – нужна была картинка, где двое дворовых мальчишек советского вида, в шортах, дерутся деревянными мечами – а за ними стоят огромные рыцари в латах. ИИ довольно неплохо отработал эту картинку, мне понравилось. Я почему об этом заговорил. Дело в том, что написание промтов, как мне кажется, сильно напоминает хорошую прозу. Ты должен создать интересный образ, прописать композицию и все детали. Если в первых версиях изображения что-то не устраивает, добавить в задание всё необходимое. Очень интересно видеть, как нейросеть тебя понимает!

Может быть, мы доживём до того момента, когда нейросети станут настолько сильными, что писатель просто будет промты писать, а текст выдаст программа. Но это уже философский вопрос: какова будет ценность такой литературы? Для чего её писать и читать?

Кстати, я ещё в 80-е годы в любимом журнале «Юный техник» читал рассказы, где описывалась роботопоэзия. Сегодня поэзия по-прежнему находится в основном вне коммерческой сферы, так как быстро создавать поэтические тексты на потребу какому-то издательству большой нужды нет. Но кто знает, что будет завтра…

– Сегодня в России, похоже, писатели соревнуются, кто из них патриотичнее. А в Саратове тоже?

– Нет, этого я не замечаю. У нас есть писатель, Александр Пулатович Зуев, который много лет дружит с Луганской писательской организацией. Задолго до событий 2022 года ездил на Донбасс, отвозил гуманитарную помощь, в том числе возил книги саратовских писателей. И писал о событиях на Донбассе военную прозу. Он также занимается делами соотечественников, приехавших с территории бывших советских республик.

Я считаю, что самым значимым, самым болезненным и мастерски написанным при этом произведением на актуальную тему был украинский цикл саратовского поэта Павла Шарова, написанный после 2014 года. Это настоящий шедевр современной словесности.

Но в целом для появления качественной литературы нужна временная дистанция. Та же «лейтенантская проза» возникла не в 1945 году, а фактически к 60-м годам, когда произошло определённое осмысление Великой Отечественной войны. До сих пор так и не появилось сильной литературы про Афганистан, а ведь после вывода наших войск прошло почти сорок лет. Отдельные произведения есть, пожалуй, только у Проханова. Так и не появилось сильных произведений, если не брать Прилепина, про чеченскую кампанию 90-х.

– Никак не могу представить, чтобы собрал товарищ Сталин писателей и сказал: «Враг у ворот Москвы, надо написать духоподъёмные тексты!» А ему бы ответили: «Нет, надо подождать лет пятнадцать».

– Тут не надо путать. Наряду с глубокими книгами существует актуальная литература – публицистическая поэзия, например. И фронтовые тексты Эренбурга вряд ли сегодня можно перечитывать. В отличие от романа Симонова «Живые и мёртвые». Василий Ян – выдающийся писатель-историк. А в молодости он был колчаковским офицером и главным редактором колчаковской газеты, в которой писал оскорбительные стихи про большевиков. Сейчас это читаешь и понимаешь: пропаганда чистой воды.

Да, непосредственно во время Великой Отечественной были написаны хорошие стихи. Потому что поэзия в этом смысле интерактивна. Но самые лучшие военные произведения были написаны после Победы.

Если говорить о войне 1812 года, то лучшую книгу о ней написал человек, в ней не участвовавший – Лев Николаевич Толстой. А лучшее стихотворение – поэт, в ней не участвовавший – Михаил Юрьевич Лермонтов.

– Хочется верить, про наши дни рано или поздно появится роман уровня «Тихого Дона». Хотя при распространении клипового мышления это маловероятно.

– Да, современный роман заметно скукожился. Скорее всего, современные люди, рождённые в 2020-е годы, романов уже могут и не написать. Но я надеюсь на ренессанс большого классического романа. Потому что есть вечное читательское желание не расставаться с полюбившимся героем. Сейчас пишутся серии книг о приключениях какого-то одного героя. Возможно, со временем это будет срастаться в большие романы.

русская душа в немецком исполнении

– Не так давно у меня был стресс, я не знал, есть ли жизнь после пятидесяти. А вы как пережили свой юбилей? Это время подводить итоги?

– Я для себя вывел вот какую хронологию. Для человеческой жизни большое значение имеет двадцатилетие, и каждый раз это определённый рубеж. Посмотрите, вот человек родился, ему ноль лет. Через десять лет он ещё ребёнок, только-только в школе начал учиться, то есть ещё ничего такого значительного в его жизни не произошло. А вот в свои двадцать он уже взрослый человек. В сорок – он состоялся в профессии, имеет семью, детей. Если исходить из этой хронологии, пятьдесят лет – переходный возраст. А шестьдесят – это веха, недаром раньше на пенсию уходили в шестьдесят лет. Вообще, в возрасте от сорока до шестидесяти человек может сделать очень многое. К примеру, к пятидесятилетию я издал свой роман о Яблочкове «Великая мечта».

– Вы пишете поэзию и прозу. Проза требует усидчивости, а поэзия – это такая импульсивная история. Не пойму, вы импульсивный человек или усидчивый?

– Больше импульсивный, конечно, – как большинство поэтов. Но могу себя заставить быть другим. Признаться, по складу характера я Обломов, который вынужден был стать Штольцем. Но работа над стихами интереснее, чем написание прозы.

– Все ли саратовские немцы такие же деятельные, как персонаж Гончарова?

– Ну, саратовских немцев осталось не так много. К примеру, во всей саратовской литературе нас двое. Я и ушедший уже, к сожалению, замечательный поэт и прозаик Валерий Кремер. Вообще, немецкая культура оставила в Саратове довольно глубокий след. Можно вспомнить композитора-авангардиста Шнитке, архитектора Шехтеля, отца русского модерна. 

Многих русских немцев я знал в Казахстане. Немецкие деревни в Казахстане были самыми чистыми, самыми благоустроенными. Там выходили газеты на немецком языке, было даже местное радио. Но русские немцы очень склонны к рефлексии, и это мешало многим из моих знакомых интегрироваться в Германии. Загадочная русская душа в немецком исполнении – явление специфическое…

– Для вас, жителя посёлка, выражение «возделывать свой сад» имеет особый смысл. Работа в саду дисциплинирует? Радуетесь урожаю?

– Я ездил на дачу с детства. Но не любил работать на земле. Из-под палки меня туда загоняли. Единственное, что мне нравилось видеть рядом – степь и огромное озеро.

А в 1996-м мы с супругой переехали в посёлок под Саратовом. Тут хочешь не хочешь, а землёй надо заниматься. И с годами я стал получать от садоводства всё больше и больше удовлетворения. Весной  – посадка, в августе  – уборка. А главная работа на этих двадцати сотках – полив. Ведь наш регион – зона рискованного земледелия. Так что ухаживаем с супругой за клубникой, сливами, яблонями, вишнями, каштанами. Наблюдать цветущие деревья – большое эстетическое удовольствие! А как тут разные птицы голосят – заслушаешься…