№5.2026. Юрий Татаренко. Войну легко зажечь

В феврале этого года в Уфе выступил писатель из Калининграда, только ставший лауреатом премии «Главкнига» за сборник рассказов о СВО «Линия соприкосновения».

город без идеи

– Ваши впечатления об Уфе?

– Не хочу обидеть – Уфа выглядит, как город без идеи. Вроде и деньги есть, и простор, но будто деревня смешана с городом. Явно есть тяга к высоткам, но многие стоят среди изб или помоек, иногда и в оврагах. Разве не продастся дороже жильё, если вокруг благоустроенная территория? В общем, не ощутил какого-то эстетического или системного правила, по которому развивается город. Помимо крошечного центра, нет ни одной завершённо оформленной территории. Странно. Что должно быть на этом месте сейчас? Что должно быть в будущем? Каковы жители этого места? Чем они должны заниматься, что чувствовать? Как видят будущее? Это очень важно – когда мы создаём эстетику, потом она создаёт нас – подпитывает энергией, рисует картины будущего. Это проблема не только Уфы. Всё постсоветское пространство однажды стало сиротой в плане идеологий. Но немало в России и городов, где уже чувствуется характер. Я говорю не о красоте и богатстве, а именно о характере. Видимо, там есть консенсус по поводу: кто мы? какие мы? для чего нам быть вместе именно в этом месте? Это очень важные вопросы. Исходные. Без них никак.

Известно, что из Уфы вышло немало известных музыкантов. Также слышал, здесь есть сильные местные поэты и писатели. Моя февральская встреча с читателями в Доме Чижова прошла очень тепло и интересно: народ активничал, задавая вопросы и комментируя. Купили пятнадцать моих книг «Линия соприкосновения».

литература свободна

– В чем разница между актуальной и современной литературой?

– Современная – просто рождаемая в настоящее время. Актуальная – работающая с актуальными вопросами настоящего времени. Должна ли современная быть актуальной? Конечно, нет. Литература обозревает все вопросы – вечные, вымышленные, иллюзорные, перспективные, а не лишь актуальные. Может и вообще не поднимать никаких вопросов, не относиться ни к какому времени, а представлять собой лишь эстетику или форму вне всякой эстетики и нарратива. В общем, литература свободна. Ничего не должна.

– Герой Аркадия Райкина предлагал подключить балерину к динамо-машине. А писатель может в процессе работы ещё и ток вырабатывать, педали крутить?

– Можно, если не больно. Кстати, наибольшая концентрация достигается не в тишине и одиночестве, а при фоновом шуме и монотонных действиях. Можно бежать трусцой, копать землю, штукатурить стену, идти сквозь толпу – внутренний монолог прекрасно разворачивает повествование. Это подобно молитве. Правда, потом до связного текста доходят лишь обрывки, но вживание и погружение происходят именно так.

– Ощущаете ли конфликт поколений в литературе?

– Не ощущаю. Но в двух словах можно обрисовать этот вечный якобы конфликт. Вообще, предмет литературы и есть конфликт, в широком смысле. Как писала Рейчел Каск, «напряжение между тем, что чувствуешь, и тем, что видишь». Каждый автор пишет о том, что волнует именно его, логично предположить, что во всём многообразии проблематик есть возрастные черты. Молодёжи ближе темы, непосредственно касающиеся их жизни, более старшие, в силу отдалённости опыта, не в состоянии адекватно описывать их проблематику, да и с возрастом более важными становятся тяжёлые, вечные вопросы. Кроме этого, каждое поколение обладает уникальным опытом, недоступным и непонятным другим. И всё нормально, всё прекрасно – каждый пишет о своём. Непонимание возникает, лишь когда одно поколение взывает к другому без оглядки на неприменимость опыта и трансформацию языка. Но каждое поколение развивается, поднимает новые вопросы, потом обнаруживает возле себя новую юность – непонятную и дикую, спрашивает себя: «А кто сейчас взрослый?» Ужасается. И так вечно. Юность часто понимают, как глупость. Так и есть.

– В одном из интервью вы заявили: «Хорошая литература всегда достоверна». А разве, к примеру, в романе «Мастер и Маргарита» не преобладает мистичность?

– Мистика или фантазия не отрицают достоверность. Автор как раз и пытается достоверно описать мир, в котором существует Воланд и ведьмы. Уверены ли мы, что наш мир не таков? Литература осмысливает все возможные миры, пусть даже с драконами и звездолётами – они обязаны строго подчиняться собственным законам, быть завершёнными и цельными. Читатель не хочет читать фальшь. Это мысленный эксперимент, лаборатория, где мы, люди, осмысливаем себя в рамках различных ролей и миров, познаём себя с иных сторон, находим новые возможности. Заметьте, «Мастер и Маргарита» – одно из самых цитируемых произведений, значит, там выявлена такая правда о нас, которая в обыденности была не видна. Мы находим поучительными «Хоббита» и «1984», невзирая на то, что они полностью вымышлены. Потому что там выявлены какие-то истины. Как часто говорят: литература – правда, которая правдивей, чем жизнь.

– Ещё одно ваше публичное свидетельство: «Сегодня успешнее продается развлекательное чтиво. И это нормально». А почему писателями такая ситуация воспринимается в порядке вещей? Почему чувство вкуса сегодня редкость в читательском сообществе? Потому что нас давно окружает искусство, где «отсутствуют созидающие смыслы»?

– Ситуация всеми понимается по-разному. Мне кажется, таков порядок вещей во все времена. Самое популярное никогда не является лучшим. Масс-продукт – это всегда усреднение и компромисс. Возьмите что угодно – песню, религию, книгу или пепси-колу и сделайте, чтоб она нравилась всем. Что получится? Говоря вежливо: что-то недорогое, беззлобное и обезличенное с ограниченными свойствами. Зато всем доступное, никого не обижающее и сладенькое. Мы чаще включаем музыку или фильм, чтоб расслабиться и успокоиться, а не налиться горечью и помыслить о проблемах человечества или собственных недостатках. Это нормально. Почему с книгами должно обстоять иначе? А лучшее – для тех, кто ищет. Там уже будет глубокое погружение в тему, сложное для понимания, с обертонами, диссонансами и противоречиями. Порадуемся, что фэнтези и детективы могут подтолкнуть к серьёзной литературе, что рокеры и панки начинают вдруг тяготеть к классической музыке. Потому что хочется чего-то интересней, чем масс-продукт. Так люди постепенно начинают повышать свой уровень. Книги подобны вину. Сначала мы потребляем, просто чтоб пьянеть. Потом начинаем предпочитать белое или красное, какие-то сорта. Если делаем это регулярно, неизбежно дрейфуем от сладких ко всё более сухим, выхолощенным букетам. И вот, однажды мы обнаруживаем себя с бокалом идеального питья, которое большинство людей вокруг назовут невкусной приторной дрянью. Им просто не понять. Так же и лучшая литература может показаться пустой, а то и мерзкой, тем, кто не прошёл весь путь. Конечно, можно приучать с детства, воспитывать. Но большие вопросы и интеллектуальная сложность не так уж безобидны. С какого возраста мы готовы приучать детей к хорошему вину? Оставим как есть – кто ищет, тот найдёт. Знание всегда будет элитарно, ибо требует интеллектуальных усилий. Пусть читают, что хотят, есть там «созидающие смыслы» или нет – найдут хорошее сами. Это не значит – махнуть рукой. Конечно, культура обязана воспитывать, растить, создавать нового человека, а не потакать животному. Но дойдут не все, большинство удовлетворится азами. К счастью, даже не обладая чувством вкуса, люди тяготеют к элитарному, так как это повышает социальный статус и самооценку. Разрозненное экспертное сообщество помогает сориентироваться, вовлечься, приобщиться. Так возникает примерный консенсус того, что считать достижением. По-моему, неплохо. Лучше, нежели бы кто-то назначил.

– В чём назначение литературы?

– Прям вижу, как эшелоны трудов на эту тему уходят за горизонт, а ответа всё нет. Не замахнусь на предельную истину, попробую обрисовать личное мнение. В строгом смысле, у литературы нет и не может быть назначения. Ибо это самая свободная форма деятельности. Предмет деятельности – словесность. Результат – познание. Метод – игра. Да, игра, где человечество виртуально, в гипотетической форме, без болезненных экспериментов, обмысливает всё интересующее и испытывает его свойства в различных, опять же виртуальных, условиях. Поэтому, сознательно или нет, мы требуем от литературы достоверности, не приемлем фальши. Ибо желаем достоверного знания. И человечество, как из копилки, достаёт эти знания, когда они нужны. Нельзя сказать, что у литературы есть цель, задача. Критерием нужности, востребованности является интерес. То, что возбуждает интерес – годно, что оставляет равнодушным – отбрасывается. Просто хаотичный поиск в темноте. Поиск чего? Поиск интересного. Всего непонятного. В любом случае результатом становится знание. Когда такое исследование достигает завершённой формулировки любого аспекта реальности, полученное знание уходит в некую рамочную отрасль – в религию или философию, психиатрию или физику и т. д. Но литература остаётся. И продолжает играть, экспериментировать, интересоваться, прописывая все возможные сюжеты, осуществляя уникальную функцию – формулирование знания, невозможного к выражению строгим конечным (причинно-следственным или количественным) образом. Литература – работа с тем, что мы не поняли. Попытка познания всего. Вот.

мои разрушенные дома

– Вы десять лет ездите волонтёром на Донбасс и Луганщину. Какие мысли и чувства вызывают разрушенные дома до горизонта?

– «Десять лет» могут неправильно понять. Да, поехал в 2014-м на Майдан, впервые на Донбасс – в 2015–2016 годах, потом лишь в 2022–2023-м. Ездил трудиться, не пребывая там долго, максимум пару месяцев. А сейчас вообще уже как гость, лишь эпизодически. Так вот. Что я чувствую, попытался описать в книге. Надеюсь, получилось. Укажу лишь на сегодняшний момент. История разворачивается так, что разрушенные дома до горизонта – моё настоящее. Эта война началась как спецоперация ради того, чтоб этой войны не произошло. Но она началась. Я на войне, теперь мы все в войне. То, что эти руины – не руины моего дома, лишь капризная случайность. Все гибнущие и страдающие там – мои люди, все разрушенные дома – мои разрушенные дома. Война не остановится. Она идёт в каждый дом. Десять лет назад мы полагали, что современный конфликт – это точеные ракетные удары, стремительные группы спецназа. Но оказалось – это огненный каток, стирающий в пыль города, тысячекилометровые фронты, вереницы эшелонов. Войну легко зажечь, но, как только она состоялась – становится сама по себе самостоятельным субъектом, управляя волей участников. Никто не знает, что будет. Внутри этой бури – маленький человек перед неотвратимой громадой истории. Это каждый из нас.

– Вы сентиментальный человек?

– Да, очень. Вполне могу прослезиться лишь от одной мысли. С некоторых пор ничуть этого не стесняюсь, но всё равно прячу глаза.

– Будучи волонтёром вы не писали заметок в Новороссии. Но всё же писателя без блокнота трудно представить…

– Да, конечно, хотел хоть что-то писать, но абсолютно не было сил. Отработал, упал на койку, вскоре слышишь, как ребята шуршат – вот и утро, надо работать, чьи-то жизни зависят от тебя. Самые простые задачи – жизнь/смерть. Ничего лишнего. Какой уж тут сон, какие строки. Ни буквы не увёз. Мысли стали сгущаться лишь на удалении. И был вопрос – как это выразить? Стихи, заметки, мемуары, проза? Может, картины, рисунки? Ведь вот самые простые виды, очевидные – но понимаешь, даже описав разрушение или страдание, что-то оставишь за кадром. Есть что-то большое, огромное, в экстремальной правде, где люди отвечают на главный вопрос – целесообразности жизни, своей и даже чужой. Невыразимое трудно описать напрямую. Это какие-то поэтические моменты, где истина до тебя доходит иносказательно. Вот детское письмецо ломает непримиримость военполиции, вот несгибаемый воин плачет тайком, вон бойцы-мусульмане идут в церковь… Что это? Значение становится вдруг больше собственного содержания. На воротах домов, квартир, подвалов, где укрывались местные, надписи «люди» – и вот, спустя месяц кто-то стал исправлять букву «д» на «б». Люби! Чьё это послание? А в другом месте, на последней уцелевшей стене посёлка, кто-то размашисто начертал: «любви нет». Разве это не предельная максима отдельно взятого человека, его обретённая истина? Всё это очень тяжело. И громоздко, чтоб вместить в текст напрямую. Таких слов нет.

– Чем именно занимались на Донбассе? Предоставлялись ли выходные? Как менялась в поездках ваша волонтёрская миссия?

– Влившись в команду Юры Мезинова, я постарался применить свой гражданский опыт. Пытался систематизировать помощь – составлял маршруты, назначал экипажи, строил склад, внедрял учёт и предварительную сборку. Конечно, ездил и сам на задачи. Насчёт выходных – смешной вопрос. Сразу скажу – зарплаты тоже не было, а вот свои вкладывали. Это стихийное объединение неравнодушных, а не официальное учреждение. Все, находящиеся в волонтёрском лагере, приезжают по своей воле и находятся там столько, сколько считают нужным. В роли руководителя лагеря мне зачастую приходилось находить компромиссы или нужные слова в этом разношёрстном коллективе. Например, большинство прибывающих хочет видеть себя в романтическом ключе – спасать людей, быть в местах непосредственной опасности, на выездах. Бывает, и сердятся, если не даём быть героями. А вот заниматься рутинной работой – стройкой, ремонтом, рассортировывать приходящие товары и собирать заявки на складе – желающих крайне мало. При этом у всех разные способности, навыки, характеры. И сама ситуация вокруг – не съёмочная площадка, а война.

Надо сказать, в 2022 году работа состояла в непосредственной помощи прямо после захода Русской армии. Брошенные старики, голод, отсутствие света, воды, тепла, связи. Накормить, обогреть, стабилизировать состояние. Спустя год работа превратилась в системное обслуживание конкретных адресов и граждан, сейчас их около двух тысяч. Это что касается гуманитарной работы с мирным населением. Помощь армейским все эти годы одинакова – БПЛА, всякие технологичные штуки, расходники, техника, стройматериалы, инструменты, бельё. В 2022-м, помнится, ещё и снимали с себя броники, свитера и даже обувь – армия была совсем нищая.

– Главная опасность для волонтёра – БПЛА, мины, арта?

– БПЛА, конечно. В 22-м были и прилёты, большие территории были не разминированы, но всё же работа была относительно безопасной – пока не слышишь стрелковки, можно было быть спокойным. Со временем, особенно в Курске, я уже ощутил непосредственный ужас войны нового типа – безопасных мест не стало. Сейчас команда Юры вывозит мирных с Покровской агломерации – это очень большой риск.

– Насколько сложно добираться из Калининграда в ДНР? Встречали на ленточке земляков?

– Из Москвы ходят автобусы в Донецк, Луганск, Северодонецк, Мелитополь. Билеты – на «Яндекс. Расписании», всё очень просто. Рекомендую всем – всего лишь три с половиной тысячи рублей, пятнадцать часов езды, и соприкасаешься с непосредственной правдой, попадаешь в настоящую, а не вымышленную реальность. Возможно, впечатления совпадут с ожидаемыми, но до сих пор я встречаю людей, которые убеждают меня, что Донецк обстреливал себя сам. К сожалению, ни одного из них я не смог убедить съездить на день-два, пообщаться с жителями. До Москвы мы летим самолётом, стоит очень по-разному, бывает три, бывает двадцать тысяч. Сейчас самолёт летит над Балтикой, заходя на территорию РФ над Петербургом. Очень красиво. Таковы прелести мягкой блокады.

– Складывается впечатление, что из России на новые территории давно и системно идёт довольно большой поток гуманитарных грузов – медикаменты, продукты питания, одежда, книги. Известны ли вам случаи продажи, хищения гуманитарной помощи?

– Поистине, народная война. Люди шлют, скидываются. Участвуют и государственные организации, активно помогает средний бизнес. Действительно, этот поток очень велик, без этой помощи армия просто не смогла бы воевать. С первого дня на этой почве расплодилось много паразитов. Такой пример – военное снаряжение, в том числе БПЛА, зачастую дешевле купить в ЛДНР, чем в Москве, бывает, что и с подписью «бойцам такой-то бригады от…». Мы взяли за правило: никаким замам по тылу и прочим должностным лицам, удалённым от передовой, ничего не передавать, только бойцам непосредственно в руки. Есть воровство – большое и маленькое, есть и поборы с бойцов. На дорогах Росгвардия или военполиция, бывает, выставляют вдруг запретительные требования. Много плохого. Люди не святы. И, знаете, плохой человек с толикой власти – плохо, плохой человек, располагающий множеством вооружённых людей, – беда. Творятся страшные преступления.

– Война – место, где нет ощущения «тебя не надо – а ты есть». Согласны?

– Не нахожу такой афоризм применимым к войне. Конечно, зона боевых действий – не то место, где люди пытаются навязать себя миру, манифестировать своё присутствие, хотя и такие экземпляры изредка встречаются. Также нельзя сказать, что на войне все люди сгожи и при деле, занимают своё необходимое место, как винтики механизма. Нет. В первую очередь, осознанно или нет, все, как могут, исполняют свой основной инстинкт – пытаются просто выжить. При этом большинство военной силы распределено на удалении от нуля – в относительной недосягаемости. Это собственно армейские резервы плюс огромное военное хозяйство, здравоохранение, управление, военполиция, Росгвардия и др. Представьте, что в эту громаду жизнь вносит некую дозу бестолковой начальственной глупости, несогласованности, весёлого абсурда, а в действиях каждого теплокровного организма сквозит невысказанное желание уклониться от прямой опасности… В общем, много лишних движений, много людей не при деле, много бардака. До личности на войне нет дела даже самой личности. Все эти рефлексии – лишь потом.

возможность распаковки

– Год работы над книгой – это много или мало?

– Год – это нормально. Может, даже и мало. Если учесть обдумывание, точку старта, с которой я понял, как нужно писать и о чём, процесс вживания в будущий текст, то поболее года. Не менее, чем полтора. Точно помню, как осознал это. Маршрутка Луганск – Северодонецк идёт через городок Счастье – кто только ни обыграл это наименование… Конечно, и я тоже. Но сам момент был таков: водитель обернулся, буднично крикнул в салон: «Счастье – есть?» Конечно, он имел в виду: «Останавливаться ли? Выходит ли кто?» Но все промолчали. В этот миг я понял, что обязан написать. Это что-то невыразимое.

– Ваше мнение о книгах из шорт-листа «Главкниги»? Новый роман Прилепина «Тума» – это мощное высказывание – думаю, не станете спорить. Дух соперничества вам вообще свойственен?

– Дух соперничества – абсолютно не моё. Творческий продукт заключает в себе свободу. Мы можем равносильно, но и каждого по-особенному любить, считать одновременно лучшими, несколько книг, музыкальных или живописных творений. Все лучше. Все любимы. Причём эти же «все» могут вызывать и раздражение, когда «не попали», вопреки ожиданиям, в душу с иными произведениями. Это нормально. Произведения шорт-листа «Главкниги» воодушевили – все по-своему хороши. Про «Туму» я уже высказался ранее, очень рад, что книга взяла премию «Слово», она из вещей, которые пишутся на века, о прочих финалистах высказывался, и сейчас могу сказать только с уважением. Радует, что экспертами отмечена истинная, сложная литература, не пытающаяся понравиться читателю, при этом, несомненно, уникальная и увлекательная, каждая со своим посланием. Своеобразные вехи на литературной карте осмысления реальности. Взять, к примеру, «Колокольчики Достоевского» Сергея Носова – оригинальнейшее по форме литературоведение, абсолютный рок-н-ролл. Даже воспоминание об этой книге не могу воспроизвести без улыбки. Моё уважение. Все хороши, но очень по-своему.

– Павел Басинский, выступая на радио, отметил, что ваша «Линия соприкосновения» – честная книга: «Это очень сердечная проза, хороший русский язык». Высоко оценили ваше творчество также Вадим Левенталь и Юрий Козлов. А как вообще складываются ваши отношения с критиками? Ваши тексты громили на литсеминарах?

– Благодарю Павла Басинского. Дело в том, что чувствую вину, знаю – не обогащаю язык, а даже несколько сужаю, предпочитая ёмкие недоговорённости, умолчания, разговорные упрощения. Но и намерен писать дальше так же. Только так вижу свои повествования честными и живыми. Скупо, нарочито отстранённо, на обрывочных фразах – только так могу передавать нечто большее, высвечивать главное, что сквозит между строк. К чему и нет слов. Спасибо мэтру, что рассмотрел в этих зип-файлах возможность распаковки. Сухая документальность повествования, конечно, играет злую шутку. Многие видят лишь безучастный репортаж. В 2024-м, когда уже плотно писал книгу, я отправлял отдельные тексты в литжурналы (опубликованы почти все), посетил и несколько писательских семинаров, случались забавные эпизоды. Однажды редактор журнала прислала текст на правку, пометив стилистически некорректные фразы. Таковыми оказались прямые евангельские цитаты, вложенные в текст. Указать редактору на такой факт – обидеть, уличив в некомпетентности, согласиться – лишить текст основного слоя. Как поступить? Бывало, редакторы определяли тексты в раздел «Публицистика». А однажды на семинаре все без исключения участники разгромили отдельный рассказ, так как в нём нет сюжета: ничего не происходит, прямо Беккет. Но и у Чехова тоже бывает, что, казалось бы, ничего не происходит, тем не менее вершится очень многое. Спустя время, когда книга уже вышла, критик Алексей Колобродов, один из мастеров, видевший текст в зачатках, признал, что общая архитектура книги позволила заиграть новыми смыслами те умолчания, в которых ранее виделась лишь пустота. В общем, я доволен. Удержался именно в такой форме изложения, которую считаю полновесной, нигде не покривил сутью ради доступности или увлекательности, вшил большие тяжёлые вещи, незаметные сходу, не формулируемые и самим. Оценки критиков очень различны. Преимущественно позитивны, так как это честная книга, различны именно в понимании художественности текста. И все очень по-разному видят авторское послание. Некоторые считают книгу документалистикой – при беглом чтении так и будет. Надо признать, мне повезло. После публикации Левенталя в «Литературке» о книге узнали, она попала во внимание экспертов, была выдвинута на премию, там уже прочло жюри, а теперь люди узнали о ней из медиа. Лучшего и представить трудно. И скажу важную вещь, касающуюся не только себя. Каждый критик субъективен, но автор вообще слеп, поэтому в целом критика достоверней отражает качества творчества, чем создатель.

Много откровений и открытий

– Ваше отношение к поэзии?

– Знаю множество людей, имеющих отношение к культуре и даже литературе, не понимающих, что такое поэзия. Многие согласятся – предельная форма словесности, вершина литературы. Но отвечает ли это на вопрос «что это»? Я сторонник широкого понимания поэзии. Это абсолютная свобода. Свободная от самих слов, логики и языка. Самый удивительный способ познания. Компактный, сверхточный, при этом беспредельный. Царство частных истин. Не только открытие, но и творение новых аспектов реальности. Как частный случай – попытка выразить словами то, что словами выразить невозможно. О поэзии долго можно говорить, всё будет неточно. Люблю, интересуюсь, преклоняюсь.

– Кого читаете с интересом?

– Я из тех, кто, садясь за прозу, напитывается поэзией. Многие коллеги поступают так же – хорошая поэзия в малом объёме содержит огромные пласты смыслов и образов, часто для погружения в свой текст нужны «свои» поэты. При написании «Линии соприкосновения» читал Долгареву и Амира Сабирова до тех пор, пока не начинал плакать. Поэтические образы наслаивались на мои воспоминания, начинали жить своей жизнью, взывали, требуя воплощения. Так появлялся мой текст. И Аня, и Амир – очень большие поэты, у них впереди сложная судьба. И страшно, и радостно, что пересёкся в жизни с такими фигурами. Вне написания текстов фрагментарно читаю разных и всяких, всех не упомнишь. Обычно открываю страничку журналов «Воздух» или «Просодия», останавливаюсь на ком-либо, перечитываю несколько раз понравившееся. Поэзию нужно принимать дозированно, иначе может не раскрыться. Трудно назвать конкретные имена. Вот сейчас зима, снег, значит, перед сном на ночь стоит употребить капельку Алексея Сальникова, известного, вообще-то, прозаика. У него всегда снег и одиночество. Но в меру, один-два текста, иначе можно угодить в хтонь. В январе сильно ложился Кудряков. До того – праздничный Шмелёв, в аскетичный ноябрь – Бурич, когда хотелось помыслить в историческом масштабе – Юра Смирнов из Кировограда. Недавно приводил в пример юным поэтам Мицкевича (Павла, а не Адама) и Артёма Рагимова. Другу на ДР подарил тех, кого ценю – Виталия Шатовкина и земляка Андрея Ренскова. Вообще, русская поэзия, на мой взгляд, переживает сейчас расцвет, бум. Противоборство лагерей – просто топливо, поэзия от этого лишь приобретёт. Много имён. Много откровений и открытий. Почитаю и советское наследие, бесспорный пример – очень разные Лианозовская и Ферганская школы. Кстати, сегодняшний однофамилец ферганского Шамшата – Евгений, тоже хорош, формулирует глубоко. Здесь почти нет женских имён, но, справедливости ради, отмечу: регулярно читаю и поэтесс, не таких уж известных, однако называть не буду – литературная среда обидчива. Читаю и иноязычную, в переводе, но доходит тяжело – искажения. Помню, впечатлил перевод латиноамериканцев в исполнении Астьера Базилио, надеюсь, парня ждёт успех. Поэзии много. Она различна. Трудно выделить любимых. Назвать тех, кого готов без конца перечитывать? Это Воденников, Александр Месропян и ушедший ещё в 80-х Михаил Фельдман. И ещё Басё. Басё – эталон, икона.

– Можете себе представить на войне Карлсона в качестве разведывательного дрона? Ваш любимый сказочный герой?

– Мой любимый герой – Лунтик. Я родился. Я наблюдаю этот мир, удивляюсь. Не желаю никому зла. Всё тут удивительно. И очень странно. Это стоило жизни. Конечно, могу представить Карлсона в роли дрона, ведь осликов в виде наземных дронов мы уже используем, могу представить Лунтика в роли штурмовика. Ему страшно, жуть: «– Враг, сдавайся, а то убью! – Нет! – Сдавайся, говорю тебе! – Ну ладно». Примерно так всё и происходит. Убил бы? Нет, конечно. Но, может, и да. В этом драма.

границы нашей свободы

– Очарованность и разочарование – неизбежное сочетание?

– Наверное, для кого-то это и так, но в жизни чаще мы видим другое: кто-то постоянно всем разочарован, кто-то – напротив, всегда очарован. Как там у Хайяма: «В одно окно смотрели двое…» Как крайние позиции психологического отношения к реальности. Но, думаю, большинство людей, в том числе и я, где-то посередине – сильно не очаровываются, стараясь особо не разочаровываться.

– Чего в вашей жизни больше – свободы или ограничений?

– Свободы. Я вообще не считаю, что человека что-либо ограничивает – лишь вопрос цены и целесообразности. Также не будем забывать про ответственность и обязательства – не являясь ограничениями по сути, они во многом определяют границы нашей свободы.

– У любого лекарства есть побочные явления. А у творчества?

– По моему мнению, есть такой экзистенциальный ресурс – внимание. Реализуя свою жизнь, мы на самом деле тратим не количество времени, а количество внимания. Результат возникает не по сумме потраченного времени. А успех или, скажем, объём власти – это просто количество внешнего внимания, которое мы замыкаем на себя, забираем извне. Так вот. Творчество требует огромной аккумуляции внимания. Семья, дети, друзья, достаток, собственное здоровье, увлечения, репутация, обязательства, само счастье – всё становится второстепенным. Творец в той или иной степени жертвует всем, что составляет человеческую жизнь. Есть крайние формы, есть те, кто смог удержать баланс. Не знаю, по какому сценарию пойдёт моя судьба, стараюсь не зарекаться.

– Уверенность, вера в себя – это капитал, который медленно тратится?

– Формула прекрасна, но к литературе неприменима, так как предполагает уверенность в чём-то похожем на сатисфакцию или успех. Творчество – влечение к созиданию без оглядки на результат и невзирая на последствия. Если и уверенность – то в том, что делаешь нечто важное, добываешь ценность, превышающую всё прежнее.

– Свобода, равенство и братство – это правда или то, во что хочется верить?

– Хороший девиз, хороший ориентир. В нас высока потребность в справедливости – свобода и равенство видятся нам её результатом. Я уже сказал выше про свободу, добавлю, мне кажется, русским присуща большая внутренняя свобода, принципиальная бескомпромиссность в важных вещах. Вопреки, а может благодаря, постоянному историческому противопоставлению свободы личности и блага общества. Мы никогда не были либеральным обществом, но уровень внутренней свободы в нас высок. Вне зависимости от законодательства и норм нравственности считаем себя вправе поступать как велит душа. Теперь про равенство. Приведу пример. Как-то в кафе мой собеседник указал: «Видишь, южане умеют обслуживать – всё для клиента, русские так не могут». Я ему: «Да, из нас плохие слуги». Он, подумав: «Но и плохие руководители – в каждом видят равного». В этой сценке есть большая доля истинности. Это касается прямых межличностных отношений. В нашем эпосе герой всегда называет царя на «ты». И пока что общество более-менее однослойно, без каст. Однако равенство успеха и вознаграждения нами воспринимаются как уравниловка, несправедливость. Вряд ли кто-то станет спорить, что прогресс и успех привлекательны ради возможности доминации. Но доминирование есть неравенство. То есть и неравенство может быть обоснованно справедливым. А вот братство – это то, чего не хватает. И кажется, что присущая черта, не так давно бывшая нормой. Но, возможно, так только кажется. Тем не менее, думаю, идея братства нужна нашему обществу, исторически заточенному на превалирование общественных интересов над личными.

люди не взрослеют

– Вы четырежды отец. Не пора ли писать детскую литературу? Сколько лет вашему внутреннему ребёнку?

– Не, детская литература – не моё. А сколько моему внутреннему ребёнку… Наверное, шестнадцать. Вообще, одно из главных открытий в жизни: «Люди не взрослеют». Обрастают шипами и бронёй, не более. Понял это лишь после сорока. И сам знаю, что не изменился. Я наивен, в чём-то глуп – намерен таким и оставаться. Люблю радоваться и смеяться на пустом месте. Доверчив – не собираюсь жить в мире, где люди не доверяют. Мечтатель, иногда вопреки логике и опыту. Короче, после шестнадцати ощутимых черт характера не прибавилось. И, если честно, у меня цветные сны и я нередко летаю. Это просто, только плечи во сне сильно устают.

– В любви три главных слова – я, мы, ты. Именно в такой последовательности они проникают в сознание?

– «Ты. Мы. Всё». Наверное, примерно так. По крайней мере, так естественно. Религиозный человек наверняка заменит слово «всё» на «Бог». В любви нет слова «я».

– Закончите фразу: чем больше снега, тем…

– …меньше бега. Пойдёт?

– Прекрасной версией себя человека делают любовь и искусство. А что ещё?

– И лебеди из покрышек! Ха. Вообще – любое творение, направленное вовне. Просто это не так заметно.

– Потерь и утрат не существует, так как с ними приобретается новый опыт, и это приобретение перекрывает потерю. Согласны?

– В целом верно. Учение есть опыт ошибок. Но не абсолютно. Всякое бывает. Например, деревьям опиливают ветви или ствол, втыкают острые черенки и оставляют сживаться. После этого они сильно меняются, иначе плодоносят, дышат, размножаются, иначе выглядят, а о далёкой юности напоминают лишь уродливые бугры. Те же это деревья? Это мы говорим о тех, чьи метаморфозы позволили продолжать жить. С людьми сложнее. Бывают вещи, которые подрубают человека. Мисима, кажется, считал, что только об этом и стоит писать. Камю считал, что существует лишь один серьёзный философский вопрос – вопрос самоубийства. Человек не всегда может оправиться. На это нужна исключительная сила.

– Знакомо ли вам состояние обнуления?

– Если подразумевается психологическое состояние, а не военный жаргон, полагаю, да. Ровно в тридцатилетие у меня такое было. Полная инфляция себя. Можно охарактеризовать и иначе – прощание с иллюзиями, крушение картины мира, основанной на желаемом обмане. Правда, в том числе о себе – просто реальное, фактическое положение дел. Не признавая правду, мы ущербно взаимодействуем с реальностью, что иногда чревато. Зато, когда тонем, мы избавляемся от всего лишнего. Так что полезно.

– В чём сегодня разница между казаться и быть?

– Кратко – это проблема соответствия, как следствие – вопрос лжи. Если говорить об общественной функции, должности или социальной роли, то «быть» означает быть именно функцией, а не положением, без оглядки на то, чем кажешься. Если говорить о личности, то мне вообще не импонирует необходимость кем-то «быть». «Быть на своём месте», «быть каким-то» (а не «кем-то») – такие лозунги ближе. Уверен, невозможно быть кем-то помимо самого себя. Иначе самообман и издевательство над природой. Кто-то, образно говоря, вырос птичкой, кто-то дельфинчиком – после тридцати(двадцати?)-летия вряд ли мы можем что-то кардинально в себе перестроить. Мы различны. Стоит просто понять, «кто я», быть соразмерным себе в динамике. Так минимизируются энергопотери, моментально выявляются возможности и методы. Не надо стесняться настоящего себя, всему на земле есть место, наши недостатки – продолжение достоинств. Стратегия есть самоидентификация. А как это назовут другие – «быть» или «казаться», перестанет волновать.

– Любовь – обманная страна?

– Самообманная, скорее. Если о влюблённости. Хотя и в широком смысле любовь «ко всему», «христианская любовь», тоже предполагает широко закрыть глаза на детали, обращаясь сразу к цельной совокупности.

– В чём вы ненасытны?

– Ни в чём. Я очень умеренный человек.

– Подходит ли писателю девиз доктора из фильма «Мне не больно»: «Найти своих и успокоиться»?

– Нет, конечно. Творец, по сути, одиночка. Это очень важно.