№2.2026. Юрий Татаренко. Иди и танцуй

Мандолина вместо арбалета

– Вы шестнадцать лет служите в Башопере. Какой год считаете самым ярким? Что вспоминается прежде всего?

– Да всё вспоминается. Было много ярких моментов, но первый спектакль я очень хорошо помню, это был «Бахчисарайский фонтан», который я готовил буквально в первый месяц работы в театре. Я пришёл совсем молодым артистом – сразу из Уфимского хореографического училища. И мне сразу дали ведущую партию – в восемнадцать лет. Было безумно сложно. Я тогда плохо представлял себе, что это вообще такое – большой балет.

– Как вас встретили коллеги?

– Очень хорошо. У нас невероятно дружелюбная труппа. Она состоит на 99 % из артистов, которые окончили наше училище. Сколько раз такое было: ты прощаешься в училище, на следующий год встречаешься с этими же людьми уже в труппе Башоперы.

– Ну, а что было трудным в дебюте, при подготовке «Бахчисарайского фонтана»?

– И физически, и морально было трудно. Мне очень сильно помогали педагог Людмила Васильевна Шапкина и моя первая партнёрша Гузель Сулейманова. Мы долго репетировали, но на тот момент я не знал, что это долго – недели три. У меня ничего не получалось…

– А вы были один на роли?

– Да, один.

– Но в театре так бывает редко!

– Были исполнители, которые танцевали эту партию до этого. И все они тоже сильно меня поддерживали. Вообще, у нас нет какой-то язвительности в адрес коллег.

– А в драмтеатре дружески подколоть – святое дело.

– У нас есть традиция «зелёных» спектаклей, когда мы закрываем показ спектакля на гастролях. Можно, к примеру, партнёру реквизит подменить. В «Лебедином озере» Зигфриду выносится арбалет и в конце он идёт на охоту. Мне вместо арбалета вынесли мандолину. Я вот на ней тренькал! Считаю, это безобидный подкол. Можно вынести меч, который сильно тяжелее, чем должен быть. Главное, чтобы публика ничего не заметила!

– Вы разыгрывали кого-то?

– Нет, я не разыгрывал, но мы придумывали свою хореографию смешную, и тоже зритель ничего не понимал. А вот мы очень веселились внутри коллектива.  

– Первая главная роль в театре – зачастую на вырост? Это такое испытание?

– У кого как. Я отлично помню, как станцевал премьеру в «Фонтане», вышел из театра и подумал: ничего себе, вот это да, неужели я смог, всё-таки осилил этот этап? Если бы мне дали этот же спектакль через год, всё было бы гораздо проще. Я был бы более подготовлен и станцевал бы лучше. Но история не терпит сослагательных наклонений.

Обычно в театре бывает так: ты сначала готовишь роль, показываешь, и художественный руководитель определяет, готов ты выходить на зрителя или нет. Но, бывает, у тебя просто нет выбора: поручили – иди и танцуй. Хочешь не хочешь, можешь не можешь – иди и работай.

– А у вас были творческие заявки, когда вы самостоятельно готовили партию?

– Нет. Мне повезло, у меня всегда, если можно так сказать, спрос превышал предложение. Я попал в период смены поколений в театре, когда одни артисты уходили, а другие приходили им на смену. Помню, я отказывался от Красса. От Спартака отказывался несколько лет – когда уже танцевал Красса в «Спартаке». Наш художественный руководитель Леонора Сафыевна Куватова предлагала мне Спартака, потому что у нас был только один исполнитель, но один состав иметь достаточно опасно – мало ли что, и будет некому танцевать. Я отказывался, потому что я и сейчас субтильный, а тогда был совсем худощав. В моём представлении Спартак – это всё-таки очень мужественная, сильная партия. Да, я её чувствовал, но при этом понимал, что есть несоответствие внешних и внутренних данных. Я пытался набирать вес, но ничего не набрал… Когда всё же станцевал Спартака и посмотрел видео, то понял, что к форме как раз у меня к себе наименьшая претензия. Там к исполнению масса вопросов была.

– Раскройте секрет для неискушённой публики. Если у тебя есть партия Красса, и ты после станцевал Спартака, то уже не возвращаешься к Крассу?

– Ничего подобного. Во-первых, это разнозначные партии, на мой взгляд. И всё же я только четыре-пять раз станцевал Спартака, а вот в Крассе выходил три десятка раз. Репетируя Спартака, я просто умирал на репетициях. Очень тяжёлая партия. Сейчас готовить роли проще, есть опыт. Главное – чувствовать образ.

лишний метр от старта

– А какая мышца самая уязвимая у артистов балета?

– Да не знаю. Все. Та, которая меньше работает – мозг. Шучу, конечно!

– Голеностоп?

– Ну, у каждого по-разному. У кого-то травмы из училища пришли. Я вот первые три сезона подворачивал ногу весной. Стал думать, что, наверное, никогда мне от этого не избавиться, но потом перестал травмироваться на репетициях. Последняя серьёзная травма была у меня в 2022 году. Получилось достаточно забавно. Моя супруга – балерина, и в тот момент она порвала икроножную мышцу на репетиции в «Баядерке». И вот у неё гипс, она сидит дома. А через неделю я тоже загипсовался на несколько недель. Мы репетируем спектакль «Аркаим», я неудачно толкаюсь, слышу жуткий хруст в стопе – всё, приехали! Есть фотография, где у нас на двоих с женой две здоровые ноги, причём разные.

– Нам в театральном училище говорили: ребята, если жениться, то только на своих. У балетных тоже так?

– Просто у артистов довольно узок круг общения. При этом достаточно много примеров, когда люди женятся и выходят замуж за представителей не актёрской профессии.

– В каких спектаклях вы с супругой танцуете в паре?

– Это было один раз – танцевали в опере. И это было достаточно тяжело, потому что ты по-другому относишься к партнёрше, всё очень непривычно. Хотя есть творческие пары, и танцуют постоянно вместе, и живут вместе. Но мне кажется, это достаточно тяжело.

– Дома у вас разговоры только о театре?

– Нет, конечно. Хотя о театре говорим много, потому что это большая часть жизни. Но есть и другие темы для разговора. Дети, другая работа, учёба и так далее.

– Ваши дети любят театр? Кем хотят стать?

– Дети в основном смотрят детские спектакли, а на репетициях были буквально пару раз. Периодически говорят: папа, я хочу танцевать, мама, я хочу танцевать. Сын подходит к десятилетнему возрасту – это время поступления в хореографическое училище. Но мы с женой думаем, что детям лучше выбрать другую профессию. Чтобы танцевать, нужны большие способности. Но и тогда никто не даст никаких гарантий, что карьера в театре сложится успешно. С другой стороны, и у меня сильно не очевидно было, что будут главные партии. Но я как-то выгреб.

– Есть такая формулировка: чтобы стать выдающимся танцовщиком, нужны труд, талант и Григорович. Согласны?

– Да, конечно. Огромный плюс нашего театра, что у нас есть репертуар Юрия Николаевича. В его спектаклях практически нет слабых мужских ролей, и в том же «Лебедином» есть монологи, есть вариации, которых нет в версии Петипа. А талант в любом творчестве – это лишний метр от старта. Но, конечно, главное для артистов балета – трудолюбие и голова, ко всему нужно подходить с умом.

– Какое впечатление производил Григорович в работе, в жизни? Он был тираном?

– Нет-нет. Но, конечно, он был монументальным. Мы всегда чувствовали, что находимся рядом с легендой. Я застал Григоровича на двух постановках, «Корсаре» и «Спартаке». Но тогда я был ещё в кордебалете, и у меня прямого контакта с мэтром не было. На репетициях он всех поддерживал, вдохновлял. Никого не мучил. На прогонах мы все очень волновались, а он говорил только одно: молодцы, ребята, всё хорошо, отдыхайте. А когда ставилась «Легенда о любви», где я уже исполнял ведущую партию, он, к сожалению, к нам не приехал. Мы работали с его ассистентами, из Краснодара приехали Олег Давыдович Рачковский и Ольга Николаевна Васюченко. Мы ждали Юрия Николаевича на прогоны, но он и тогда не смог присутствовать.

– Сегодня есть хореографы, сопоставимые по масштабу, по амбициям?

– В классическом балете, наверное, нет. В мировом современном искусстве танца я могу назвать Бориса Эйфмана. Думаю, это не менее крупная величина. Наследие Эйфмана такое же огромное.

– С кем из известных балерин вы мечтали станцевать? С Вишнёвой, Лопаткиной, Захаровой?

– Ни с кем из перечисленных. Во-первых, они сильно старше. Я смотрел по видео их спектакли, когда учился. И тогда в мыслях не было встать в пару с кем-то из звезд. У нас свои замечательные балерины – были, есть и, надеюсь, будут. Я восхищаюсь французской балериной Сильви Гиллем. И Михаилом Николаевичем Барышниковым. Это гении танца.

– Из танцовщиков кто для вас кумир, авторитет? Про Барышникова вы сказали. А кто ещё – Рудольф Нуреев, Марис Лиепа?

– Повторюсь, Барышников произвёл просто невероятное впечатление. Мне было лет тринадцать-четырнадцать, когда к нам в училище попала видеокассета с «Дон Кихотом» с Барышниковым. До этого я видел наш третий курс и думал: вот так надо танцевать, вот это эталон. Но Барышников перевернул моё сознание. Я понял, что такое настоящее балетное искусство. Считаю, мало кто превзошёл Барышникова.

 смотрели и плакали

– Чью музыку труднее танцевать – Хачатуряна или Чайковского?

– Даже не знаю. Оба непросты. Хотя музыку Чайковского понять и запомнить проще, там многое по квадратам. В кордебалете давно не стою, так что не нужно танцевать с кем-то синхронно. Краем глаза наблюдать за партнёром и держать линию – сложный навык. Пару лет назад случился форс-мажор, и меня попросили встать в кордебалет в «Корсаре». В целом тело помнило, что надо было делать. И всё равно мне было непросто… Какую музыку нравится танцевать? Красивую. Ту, которая нравится, которую чувствуешь, которая вдохновляет. Но некоторые партии очень тяжёлые. Каждый раз умираешь и под музыку Адана в «Жизели», и в «Спартаке» Хачатуряна.

– Танцевать в «Щелкунчике» легче?

– Физически – да. Но и «Спящая красавица», и «Щелкунчик» максимально строгие по форме. Если ты встал в позу, она должна быть очень красива и выразительна. Абсолютно верно выстроена, как положено. Пятая позиция плотненькая, коленочки вытянуты, подъёмчики вытянуты, ручки кругленькие, аккуратненькие. А в Крассе или Спартаке ты можешь позволить небольшую вольность в технике – но, понятно, что в рамках хореографии. Или даже можно сымпровизировать немного.

Вернемся к «Щелкунчику». Физически, конечно, это не очень тяжёлый балет, но в нашей версии у Юрия Николаевича Григоровича есть, к примеру, одна каверзная вариация. Когда нужно сделать фуэте двойное, а это типично женское движение. В моём мужском репертуаре оно встречается только, собственно, в «Щелкунчике». И вот именно это движение, конечно, не даёт расслабиться.

– А насколько трудно запомнить и станцевать «лексику» в балете «Рахманинов», насколько свободно ощущаете себя в нём?

– Там свобода – в эмоциях. А хореография очень строго выстроена. Вообще, «Рахманинов» для меня стоит особняком в репертуаре. Это современный балет большой формы, в нём три акта. Когда к нам приехал репетировать Олег Габышев, я был в полном отчаянии. Просто увидел, как он танцует и решил: эта история не для меня, всё, до свидания. Но мне дали роль. Большую, яркую. И по первости было очень тяжело. Олег приезжал-уезжал, ставил хореографию, мы записывали всё на видео. Потом с Еленой Юрьевной Фоминой, ассистентом Габышева в этом балете, мы буквально посекундно-посекундно смотрели и разучивали материал. Перед премьерой Рустам Исхаков, который тоже должен был танцевать Рахманинова, получил травму. И на второй спектакль вышел сам Олег. И вот когда он начал репетировать, мне это очень сильно помогло. Одно дело, когда он говорит и подсказывает – и совсем другое, когда он сам танцует в полную силу. Правда, иногда он просил нас станцевать одно, а сам исполнял совсем по-другому. Смотришь и думаешь: а как надо? Как он просит или как он исполняет? Да, хореография Габышева очень сложная. Тем не менее мы по крупицам, по крупицам, по крупицам как-то в неё вошли. У меня хореография полностью села в ноги на третьем спектакле – и вот тогда я почувствовал свободу. Я понял, что уже могу не думать о хореографии, а могу её интерпретировать внутри монологов. «Рахманинов» – тот спектакль, что можно танцевать совершенно по-разному. Вот сегодня я проснулся и чувствую себя определённым образом – и, соответственно, танцую я определённым образом. Завтра, грубо условно, я проснулся с другим настроением – и спектакль танцую с другим настроением. Понятно, что всё в рамках актёрской задачи, но тем не менее внутри действия можно что-то менять.

– Менять насколько сильно? В октябре у вас был блок из двух спектаклей подряд. Как сильно они между собой отличались – по внутренним ощущениям, движениям?

– Первый спектакль осенью был немножко более напряжённым. Во втором я чувствовал себя легче внутри, хотя сил было немножко меньше. Когда мы начали репетировать «Рахманинова», сразу было понятно, что это будет что-то классное! В нём всё сошлось: и музыка, и драматургия, и хореография, и режиссура.

– А что сказал Габышев после премьеры?

– Олег очень долго не верил в успех нашего спектакля и усиленно это скрывал, очень поддерживал всех. Он говорил: я приезжаю – всё плохо, через месяц приезжаю – всё плохо, ещё через месяц – всё снова плохо. Незадолго до премьеры мы наконец пришли к пониманию его хореографии. И он выдохнул: нормально, слава богу. Когда начались прогоны и я понял, как вести драматическую линию главного героя, ребята мне сказали: мы смотрели и плакали, всё очень круто получается. И когда мы вышли на финишную прямую, у меня вообще отрубило волнение. Когда уже пошли прогоны на сцене, я понял, как вести линию драматическую. И я вообще перестал волноваться. Для меня сейчас спектакль «Рахманинов» – это вообще никакого стресса. Я просто думаю: пустите меня на сцену, я с удовольствием вам станцую. В классическом балете главенствует форма и техника, ты можешь быть очень сильно наполненным, но если ты падаешь на сцене или не можешь нормально встать в позу, то никого не интересует, какой ты сильно наполненный! А в «Рахманинове» хореографию можно чуточку менять: вот я чувствую по-иному, и я сделал по-иному.

– На Бродвее есть такая практика: один и тот же мюзикл идёт полгода каждый день. А вы «Рахманинова» смогли бы танцевать неделю каждый вечер?

– Ну, если бы Родина приказала, то, наверное, смог бы. Я станцевал сейчас два подряд. Было в целом нормально, хотя перед спектаклями прошли две оркестровые репетиции. И они, конечно, всё равно забирают силы и эмоции.

– Сергей, а как релакс происходит после таких сложных партий? Надо полежать? В баньку? На массаж?

– Ну это в идеальном мире, конечно.

– А у вас?

– У нас идёшь на репетицию на следующий день. В спорте огромную роль играет восстановление. А у нас в балете это как-то не принято.

– А какая черта вот в образе Сергея Рахманинова, вашего тёзки, как-то вас зацепила или ближе к вашему внутреннему миру? Рахманинов кто для вас? Каким он характером обладал? Или на примере материала, который вы танцуете?

– Ну, честно говоря, я даже не знаю, я не пытался выделить какую-то черту, которая как-то ассоциируется со мной. Нет, просто вот примеряешь на себя образ, пытаешься понять, что он чувствовал в тот или иной момент, в момент триумфа или в момент, наоборот, провала, в момент депрессии. Не могу сказать, что есть какие-то там черты, которыми я поражён.

– Какой факт биографии Рахманинова вас зацепил особо?

– Ну, какие факты? Я не уезжал в эмиграцию в Америку…

– То есть нет такого: я – Сергей Рахманинов, как в драматическом театре?

– Специально я не пытался проникнуть в чужую судьбу. Но, естественно, была прочитана биография. Были просмотрены всевозможные документальные фильмы о Рахманинове и времени, в котором он жил и творил. Наш спектакль гениально выстроен. Всем нам остаётся не выжимать лишнего. Эмоции и так льются сплошным потоком. И мы рассказываем трагическую историю композитора – языком тела прежде всего. Композитор Рахманинов, в семнадцать лет написавший оперу «Алеко», для меня абсолютный гений. А я себя таковым не считаю. Повторюсь, выходить в «Рахманинове» мне совершенно не страшно.

– А вот актёрам очень часто снится, что ты забыл слова роли – и сразу такая паника!

– А у нас такое и не снится. Я неоднократно на сцене забывал порядок движений. И на премьере «Бахчисарайского фонтана» в том числе. Хотя я довольно долго готовил в нём свою партию.

– На дирижёра получается смотреть во время танца?

– Нет. Только если нужно вступить с оркестром вместе в каких-то кусках. Но их обычно немного.

за науки и рациональность

– Следующий вопрос: как в жизни может пригодиться умение стоять в первой позиции?

– Да никак. Никак не может пригодиться. Скорее, может помешать. Недавно я пытался бегать. Мы, балетные артисты, разворачиваем ноги. И это мешает ходить ровно. Ведь стопа не предназначена, чтобы мы ходили выворотно. Надо следить за тем, чтобы ходить, как все нормальные люди. Поэтому ягодичную мышцу надо качать в другую сторону. Но, когда я стал бегать, сразу сильно заболело колено, потому что у меня была неправильная техника бега. В общем, я понял, что бег – это не моё. Хотя я очень люблю спорт. И раньше работал тренером в фитнес-клубе, вёл несколько направлений. Летом мы с семьёй поднимались на Иремель. И уже на подходе к вершине у меня тоже напрочь отъехало колено. Дошёл кое-как. Когда спускался, пытался беречь одну ногу за счёт другой, и вторая тоже заболела. В общем, еле-еле-еле вернулся на базу, там восемь километров идти. И потом два дня просто не мог встать! Я даже подумал, что больше вообще не смогу ходить. Оба колена не работали – ноль. Слава богу, восстановился. И проанализировал, какие ошибки допустил при восхождении – был не в той обуви, без палок для скандинавской ходьбы… В следующий раз пойду в горы обязательно – с детьми.

– На какой вид спорта похож балет? На лёгкую атлетику?

– На гимнастику. И о строгости исполнения можно говорить объективно: пятая позиция всегда должна быть пятой позицией. А вот оценки за артистизм всегда субъективны.

– А с шахматами балет схож? И там, и там есть комбинации.

– Кстати, шахматы я тоже люблю. Правда, с тех пор как норвежец Магнус Карлсон оставил свою борьбу за шахматную корону, начались непонятные дела. Чемпионом мира признали то китайца, то индуса... И очень расстраивают обвинения в читерстве. В детстве я очень много играл с дедом и никогда не мог его победить. А недавно приехал в родной Бирск и выиграл. Я так радовался! Я и сына отдавал на шахматы. Теперь играем плюс-минус на равных. Мне давно очень нравится гроссмейстер Дмитрий Андрейкин, как он ведёт свои трансляции. В моей гримёрке лежит доска – было дело, играли в шахматы с ребятами.

– Татуировки у вас – в качестве талисмана?

– Нет, сделал просто так. У меня первая татуировка – это ядро атома. Я очень сильно топлю за науки и за рациональность. В училище было модно ходить с тату. Очень многие набили рисунки, прокололи уши. А я только к тридцати годам подумал: хочу сделать татуировку. Ну, и сделал в салоне. Потом над нижними ребрами, слева, мастер набил два рисунка моих детей, только в уменьшенном виде.

– А балерины тоже бьют себе татушки?

– Конечно. Мне лично татуировка не мешает. Рисунок на предплечье я просто заклеиваю или закрашиваю тональным кремом, когда танцую классический балет.

– Про преподавание вопрос. Ваши студенты трудолюбивы?

– Я преподаю в Башкирском государственном педуниверситете имени Мифтахетдина Акмуллы. Не хочу преподавать в хореографическом училище, потому что тогда надо будет вообще всего себе этому делу отдавать, то есть придётся завязывать с театром. В нашем училище замечательные педагоги. И я не чувствую, что могу совершить в методике что-то революционное. Агриппина Яковлевна Ваганова всё уже придумала и структурировала достаточно хорошо, чтобы не пытались посягнуть на её труды. Очень важно вот ещё что. Педагог по классическому танцу – самый важный человек в творческом становлении, когда закладывается школа. И цена твоей ошибки может быть огромна. Я занимаюсь со студентами. Им классический танец и станок нужны, скажем так, для общего развития. Если я вижу, что кто-то не тянет на артиста балета, то не стану никого мучить. Мы проходим азы танца. И я сразу ставлю студентам сверхзадачу: к выпуску вы должны смочь выдать себя за профессионалов, если не будете двигаться – вы должны, сидя на стуле, задать урок таким образом, чтобы вас не разоблачили, что вы дилетант в классическом танце, надо уметь задать комбинацию, объяснить, в чём зерно роли.

Дед Мороз с фамилией Нуреев

– Сергей, если вернуться в ваше детство, объясните, почему вы выбрали именно Уфу? Например, драматические артисты стараются получить образование в Москве. У вас не было мечтаний сразу штурмовать Академию Вагановой?

– Не знаю людей, которые бы в десять лет выбрали сами, добровольно заниматься балетом. Обычно это выбор родителей. Я из Бирска, у меня родители до сих пор там живут. Я был очень активным ребёнком и, чтобы найти выход для своей энергии, стал ходить в танцевальный кружок при школе. Кстати, у меня преподаватель был по фамилии Нуреев. Потом после этого кружка я пошёл в музыкальную школу имени Гарипова, сейчас это школа искусств, в отдел хореографии. Проучился год, педагогом по классике была Екатерина Юрьевна Наумова. И вдруг в Бирск приехала Майя Тагирова – на аттестацию педагогов. Мы показали ей урок классического танца, она сказала, что шесть человек имеют потенциал, можно попробовать поступить в Уфе в хореографическое училище. То есть о Москве-Питере и речи не было. В 2002 году переехать ребёнку в Уфу, в интернат – это был шаг очень серьёзный. Но мы решились. Всё лето занимались. Кто-то поступил сразу, кто-то через год. Нас отпускали на выходные в Бирск. Мне повезло: в Уфе жило много родственников. Дом бабушки стоял на углу Гафури и Пушкина, училище было в минуте ходьбы. А в Бирск я ездил часто – чтобы откормиться.

– Любимое блюдо есть? Насколько оно диетическое?

– Вообще не диетическое. Мне повезло, я выиграл в генетическую лотерею – я худой. И сколько бы ни ел, мне очень тяжело поправиться. Во время пандемии решил набрать вес, прибавил шесть кг – вернулся в театр, и всё тут же ушло.

– Ну так что: жареная картошка или шашлыки?

– Да, всё что угодно.

– Готовите сами?

– В основном супруга готовит. По необходимости могу и я, конечно. Плюс мама моей супруги приходит часто, она живёт рядом, через дорогу. На диете не сидел никогда.

– Есть ли семейная традиция отмечать Новый год?

– Нет, просто вместе дома отмечаем праздник. Последние два года я был в это время на гастролях с театром в Китае. Но в этом году подарки детям положу под ёлку самолично. Однажды в Бирске к моему младшему брату, у нас разница двенадцать лет, под видом Деда Мороза пришёл в гости Лутас Нуреев, мой первый учитель танцев. Вот это я очень хорошо помню.

– Языком танца можно, как оказалось, даже рассказать сказку про Винни-Пуха. Вот в Новосибирске прошла мировая премьера. А вы бы пошли на балет «Винни-Пух»?

– Ну, конечно, с удовольствием. Я бы на любой балет пошёл. Всё интересно. Я даже бы, наверное, поучаствовал в этом материале, почему нет?

– В репертуаре Башоперы есть детские спектакли?

– Да. У нас замечательный «Том Сойер», я немножко там был задействован, танцевал родителей, бандитов. Ринат Абушахманов, местный хореограф, поставил. Просто великолепно. Я детей своих водил. Одно удовольствие. История всем известна, и музыка от Павла Овсянникова отличная. И хореография классная. Считаю, что на данный момент это главный наш детский балет. И мой самый любимый. Ещё у нас был балет про Буратино, «Золотая тайна золотого ключика». Тоже отличный, музыка Асабитова, хореография Шамиля Ахмедовича Терегулова. Пару раз я в нём участвовал, в кордебалете. Сейчас он не идёт, к сожалению. Ещё в репертуаре есть «Аленький цветочек» на музыку Купцова. Ну, и «Щелкунчик» – как я мог забыть!

и мы хороши

– Как вам в Китае? Кухня острая? А есть ли острые проблемы?

– Впервые был там с балетной труппой театра достаточно давно, около десяти лет назад. И еда была грустная, и грязновато на улицах. Когда поехали туда в прошлом году, то думал, что будет всё то же самое. Но я вообще не узнал эту страну! Но еда всё равно своеобразная. Мы просто не едим такое: потроха какие-нибудь, лапки разные. Мне вот эта сильно суровая азиатская еда не очень нравится. Я люблю нормальную еду, нормальное мясо, нормальную курицу. Могу сколько угодно это есть без перерыва.

– А как башкирский балет принимала публика Поднебесной?

– Очень хорошо. Вообще, Китай сегодня очень привлекателен для артистов. В том же Шанхае постоянно выступает несколько балетных трупп. В одной провинции к нам на спектакль пришёл мэр города, потом дал приём в нашу честь. Было приятно, конечно.

– Не хотелось бы подольше пожить в Китае?

– Я ненадолго ездил, на месяц, и этого оказалось вполне достаточно.

– Во времена моей юности была популярна советская песня: «Зато мы делаем ракеты, перекрываем Енисей, а также в области балета мы впереди планеты всей». А сегодня мы на каких позициях в классике балета и в современном танце?

– Не могу сказать, что и там, и там уверенные лидеры. В европейском – главная ставка на технику, там очень сильно следят за стопами, за правильностью позиции. А у нас главное – наполненность, мы за душу топим. В общем, и мы хороши, и они хороши, но это же не соревнования. В Америке бразильцы сейчас делают технические вещи какие-то невероятные. Это я про классику говорю. А вот в современке они ушли на световые годы вперёд, мы пытаемся догнать, но это не реально просто. За рубежом гораздо раньше нас стартанули. У них эта история начинается с Марты Грэм, Пины Бауш. Там вроде бы более точные настройки, что ли. У нас так не делают. Я смотрел, как обучают детей. Если начинаем обучаться пируэтам, мы начинаем сначала вскок, потом сразу один пируэт. А там они вскакивают по четвертинкам. Четвертинка, четвертинка, четвертинка, четвертинка. Но и эффект совершенно другой.

единственное хобби

– А если бы вы писали книгу о своём жизненном пути, как бы вы её назвали?

– Ой, не знаю. Идея засесть за мемуары никогда мне в голову не приходила, потому что мой путь не особо примечателен. Не считаю, что есть у меня необходимость в такой книге. И право кому-то что-то своё навязывать.

– Неужели надо спрашивать у кого-то разрешения написать книгу? Это вопрос лауреату «Золотой маски»!

– Слушайте, в конце концов, на книгу у меня всё равно не наберётся. На очерк – может быть, да. Могу дать вам ещё одно интервью. (Улыбается.) Знаете, одни любят себя в искусстве, другие – искусство в себе.

– А в принципе как с литературой и чтением у вас дела?

– Собственно, чтение – моё единственное хобби, наверное. У меня крайне мало свободного времени. Я преподаю в УГИИ, я студент института физической культуры, у меня театр, семья. Чтение полюбил ещё до хореографического училища. Начал с фэнтези. Собственно, это и сейчас мой любимый жанр. Кажется, всё в нём прочёл, и уже невероятно сложно найти что-то новое интересное. Отлично помню, как мама читала мне перед сном эпопею Юрия Никитина «Трое из леса». В мире фэнтези Роберт Желязны мне не очень зашёл. То ли дело Джордж Мартин с его «Игрой престолов», которого я прочитал ещё до сериала! Ну, и очень понравилось «Колесо времени» Роберта Джордана, я его целый год читал. Скачал себе в электронную книгу двадцать две тысячи страниц…

– А современную российскую литературу вы читаете – Прилепина и других?

– Ну, я пытался читать Прилепина – не зашло. Сейчас стал получать удовольствие от аудиокниг. Совсем недавно не мог уснуть и выбрал наугад в Яндекс.Книгах прозу Виктора Дашкевича, «Тайну мёртвого ректора». Озвучка Александром Клюквиным просто шикарна. У меня в гримёрке на полке – «Тошнота» Сартра и «Сто лет одиночества» Маркеса. Также мне нравится научпоп-контент в Сети. Антрополог Дребушевский очень интересно рассказывает о происхождении человека. А Сурдин – про космос и астрономию. И Михатов тоже.

– Кто вас на это подсадил?

– Никто. Случайно чья-то рекомендация всплыла, и я начал смотреть. Люди, которые занимаются просветительской деятельностью, ушли из науки и её теперь популяризируют. Это важное дело. Ведь кругом полно не очень научных течений и веяний.

– В школе у вас был любимый герой? Печорин, Гринёв, Раскольников, Безухов?

– Я в школе читал «Гарри Поттера». Потом посмотрел фильмы по книгам Роулинг. Тоже понравилось. Когда сын учился в первом классе, мы с ним вслух прочли всего «Гарри Поттера». С удовольствием.

– Самая главная вещь в вашей гримёрке: телевизор, кофемашина, диван с подушкой?

– Диван! Конечно же, диван! Когда небольшой перерыв между репетициями и спектаклями, можно хорошо отдохнуть прямо в театре.

Поиск новых форм

– Остались ли какие-то несбыточные мечты? В бытовом плане, в творческом, по части путешествий?

– Я бы с удовольствием станцевал Ивана Грозного. Юрий Николаевич Григорович планировал поработать в Башопере, но не сложилось, увы. Ещё мне очень нравится балет «Юноша и Смерть» Ролана Пети. Это я сейчас говорю про классику. Но и современка мне очень близка. Там невероятная свобода творчества.

Наша беседа началась с перечня ярких впечатлений. Так вот, в 2023 году был очень насыщенный сезон. Мы поставили «Рахманинова», «Барышню-крестьянку» – это комедийный балет. И у нас было четыре современных балета. Я участвовал в трёх постановках из четырёх. По вечерам работали с молодыми хореографами, нашими ровесниками. Был живой поиск новых форм.

– Очень редко идёт у вас опера «В ночь лунного затмения», получившая в этом году сразу пять «Золотых масок». Не знаете, почему этого спектакля нет в репертуаре до Нового года как минимум?

– Это очень хороший спектакль. У меня и супруга там участвовала. Всем он нравится. Но получилось забавно, конечно, с «Масками». Мы забрали работу света, работу художника, работу дирижёра, победили в номинациях «Лучшая мужская роль», «Лучшая женская роль». Но лучший спектакль – не наш! Это как-то странно. А «Рахманинов» проиграл одноактному бессюжетному балету.

– Какого памятника не хватает Уфе, на ваш взгляд?

– Честно говоря, не задумывался. Была известная история: в Уфе предложили поставить памятник Рудольфу Нурееву. Отказались. И его забрала себе Казань. А можно было бы и у нас поставить...

– Если бы была возможность воспользоваться машиной времени, в какую эпоху захотелось бы в первую очередь поехать?

– Я бы, пожалуй, на неандертальцев посмотрел. Интересно.