№5.2025. Юрий Татаренко. Сердце должно оставаться добрым

Это же дети

– Вы завершаете сейчас работу над новым фильмом про Великую Отечественную войну «Фарзана идёт на запад». Ну, коль скоро у вас идёт озвучка фильма, стало быть, основная работа сделана. А что, собственно, произошло? Что предшествовало озвучанию?

– Впереди большая работа с компьютерной графикой и 3D-моделированием. Фильм очень сложен технологически. Надо показать Ворошиловград и Сталинград, переправы через Волгу и падающий самолёт. А всё началось с того, что в 2021 году я делал сценарную лабораторию, куда пришла Бану Кагарманова с историей про перегон стада коров из Башкирии на освобождённую от фашистов Украину. И за два месяца написала сценарий полнометражного фильма, где главные герои – подростки.

Обычно молодёжь во все времена должна заниматься фантазиями, творчеством, воображением, искать свои пути становления. И вдруг война. Очень важно, чтобы человек в такой ситуации, особенно ребёнок, сохранил в себе и доброту, и желание творить. И мне было интересно снять про то, как дети проходят сложные испытания, видят результаты многих военных событий, встречают разных людей – и всё-таки внутри у этих ребят добро побеждает. Но я не знал, как это снимать. Поиск формы – это очень интересная, увлекательнейшая работа режиссёра.

– Как вам кажется, дети сороковых и нынешние сильно отличаются?

– Не могу сказать. Наверное, в годы Великой Отечественной главные трудности были с едой, одеждой. Едва ли не в каждую семью пришла беда: погиб кормилец, сгорел дом и так далее.

– Вы затрагиваете очень важную тему инициации, когда ребёнок совершает важный поступок и становится взрослым, так?

– Помните картину Тарковского «Иваново детство»? Мне кажется, это один из самых выдающихся фильмов в истории кино, Сартр писал о нём. Тарковский – первый режиссёр, который раскрыл трагедию войны не разрушенными домами, а человеческой внутренней травмой, когда у ребёнка нет детства.

– А вы какую тему раскрываете?

– Я исследую историю простых людей, значимость которых тем не менее очень важна. Они ковали победу и достойны войти в историю. Люди в тылу не сидели сложа руки: кто-то лечил, кто-то учил. Надо понимать, что они тоже победители. Что Уфа не случайно носит звание города трудовой доблести.

– Остаётся ли в военное время место для простого человеческого счастья, для юношеской влюблённости?

– Ребята, которые у меня снялись, подрастают. И хотелось бы, чтобы их жизнь сложилась интересно. Все дети в «Фарзане» не профессионалы, делают только первые шаги в кино. Было очень интересно с ними работать.

– А где вы их нашли?

– Были кастинги. Кто-то пришёл с актёрских курсов. Оператор тоже дебютировал. Четыре художника-постановщика – студенты пятого курса уфимского Института искусств. Это риск, безусловно. И сложный фильм – это вызов. На него ответила молодёжь, которая не боится опасности и разных сложностей.

– Довольны ли результатом – с учётом того, что к вам пришли дебютанты?

– Вполне. Что с ними будет дальше – жизнь покажет. Надеюсь, у них в дальнейшем всё сложится хорошо. Рад, что все ребята выдержали трудности съёмок, которые шли всё лето прошлого года. Съёмки – это ещё и психологическая сложность для молодых. Всё-таки у них с режиссёром ощутимая разница в возрасте.

– А конфликт поколений в чём выражался?

– Конфликта не было. Но ребята во мне видели какого-то авторитета, а мне хотелось, чтобы они больше общались на равных. Постоянно им говорил, что я не ниже, не выше, что мы все – одна творческая группа. И как можно больше от них требовал инициативы. Хотел, чтобы они не боялись предлагать, не боялись диалоги вести. Потому что любой проект, любой кадр строится на многих предварительных договорённостях. И всей команде надо обсуждать роль, декорацию, костюм как надеть, грим как сделать…

– Ваши ребята говорили, что хотели бы сделать что-то ещё в кино, театре, поступить на актёра или режиссёра?

– Многие из них уже работают, но не в больших формах: делают клипы, снимают ролики. Девушки в нашей группе ещё учатся, им пока сложно определиться. Но база заложена, результаты будут позже. Так не бывает, чтобы человек утром проснулся и сказал себе: ну всё, теперь я кинематографист. Этому предшествует множество перипетий.

Я нашим девушкам-художницам говорил: ваши однокурсники всё лето гуляли на солнышке, плавали в речке, а вы все каникулы пропустили. Кто оценит то, что вы всё лето трудились? Но они получили колоссальный практический опыт!

– Но кто-то и восхитится: сниматься в кино – это же круто!

– Но всё же студенты в основном воспринимают жизнь в контексте парты. Молодёжь пока ещё больше наблюдает, а не активно участвует.

Рад, что у нас в команде очень добрые сложились отношения со всеми. Ребята поняли: кино – это забег на очень длинную дистанцию. Но было сложно: не высыпались, недоедали.

– Неужели снимали без нервов? Или всё-таки были срывы?

– Всё было, конечно. Это же дети.

кинематографические хитрости

– Как искали место переправы?

– Дело в том, что около семидесяти пяти процентов картины снято на хромакее. То есть мы использовали современные передовые технологии. К примеру, Андерсон, снимая фильм «Отель Будапешт», строит из макетов железнодорожные вокзалы. Да и «Титаник» во многом использовал принцип съёмок с макетами. А при наших бюджетах мы никак не смогли бы потянуть ряд натурных съёмок, тем более в дождливое лето.

– То есть у вас в кадре не Волга?

– Нет, конечно. Ну как нам в Башкирии построить берег Волги с пристанью? Это стоит огромных денег.

– Так, а Украина тоже в Башкирии снималась?

– Да. Мы строили декорации, строили фоны. Заранее просчитали эффективность энерго- и ресурсных затрат. Одно дело у тебя в кадре настоящий корабль плывёт, который нужно найти и арендовать. И совсем другое – когда снимаешь в масштабе один к тридцати двум или один к шестнадцати. И это вызов всем художникам, которые работают узкопрофессионально. Кино давно уже – синтез разных технологий. Будь у нас современный сюжет, я бы снимал его в уфимских кафе. А тут история про 1944 год. Нужно было изучить много вопросов исторического и военного характера. В этой части мы большую работу провели.

– По сценарию пастухи стартовали из Учалинского района – а на деле?

– Мы очень много ездили по республике, смотрели фактуру, искали старые дома, собирались построить большую деревню. Отдельная сложность – коровы. В деревнях это особые животные, никогда и никем не дрессируемые. Они идут по своим определённым тропкам. У них есть своя иерархия. Они идут в своём темпе, их невозможно гнать вперёд…

– Поэтому с первого дубля вряд ли всё получилось?

– В ходе сложнейших съёмок стада мы поняли, что предстоит использовать компьютерное моделирование. То есть в кадре будут и 3D-коровы, и настоящие. По сценарию, перегоняли четыреста пятьдесят коров. Животных снимали в основном небольшими группами, под Уфой. Мы даже сто пятьдесят коров не могли собрать. В деревнях уже столько нет. На комбинатах – все с «простреленными» ушами. Пришлось прибегать к разного рода кинематографическим хитростям.

– Думаю, Сергей Бондарчук принял бы эту историю как вызов и насобирал бы две тысячи коров!

– Да, это сто процентов. Но, понимаете, когда он снимал «Войну и мир», на его эпопею все технологии, все компьютеры страны работали.

– Понадобился ли вам дрессировщик? Или у вас был профессиональный пастух?

– Вообще-то проблемы были – но больше с волками. В кадре должен был лежать убитый зверь. Хозяева собак, похожих на волков, не согласились нам помочь. Мы искали охотников по всей Башкирии, те говорят: звоните, когда нужно волка привезти. Но как подгадать, когда они подстрелят волка? Ведь съёмки шли каждый день. Как его везти в Уфу? В общем, это была долгая история.

Выкручиваться приходилось очень много. А как иначе, если у тебя в фильме волки, коровы, овцы, переправы через Волгу, падающий немецкий самолёт…

В 1944 году немецкие бомбардировщики долетали до Ворошиловграда, стараясь уничтожить военные, железнодорожные объекты. Разумеется, стадо никто не бомбил. И нам надо было придумать, где и как пастухи могли увидеть немца вживую.

– Вопрос о достоверности. В современных фильмах порой встречаются вопиющие несоответствия эпохе: не те погоны, пуговицы...

– Здесь мы добивались максимального соответствия, не шли на компромиссы. У нас, к примеру, есть сцены с милиционерами под Сталинградом. Так мы им форму привозили из других городов.

пред-кино

– Наверняка была раскадровка, это классика. А был момент, когда что-то пошло не так? Одно дело фильм в голове придумать, а другое – столкнуться с реальностью…

– Моя практика показывает, что в голове очень тяжело придумать кино. Фильм придумывается и создаётся на основе большого количества репетиций с артистами. Я даже такой термин внедряю: театр – это пред-кино. Очень много хороших фильмов прежде были хорошими театральными постановками – та же «Ирония судьбы», «Летят журавли» и так далее.

Мы очень много репетировали, было много интересного придумано и опробовано. Было много тренингов по сцендвижению, на пластическое раскрепощение. В целом собралась отличная киногруппа. С которой можно делать новые, самые сложные проекты. Вообще, любое успешное кино – это всегда решение сложных творческих задач при ограниченных технических возможностях.

Все прорывы появляются в результате очень долгого, кропотливого труда. Я не верю, что Менделееву приснилась его таблица. Я думаю, что это байка – для тех, кто любит чудеса и верит в них. Уверен, что Менделеев учился, трудился, ночей не спал, чтобы прийти к своему открытию. И любая творческая деятельность, создание новых духовных ценностей – это всегда большая работа.

– Технология, ремесло, производство – без этого, конечно, фильма не может быть. Но вспомним о поэзии: вот чистый лист, а через пять минут на нём – чудеса!

– Да, но вы к этому шли долго. К примеру, вышли утром по улицу, что-то в вас вошло, отложилось в голове. Это всё собирается, это всё внутренний процесс. И когда вы пишете стихи – это уже итог.

– Вспомнилась байка. Обратились к известному человеку с просьбой написать небольшой текст. Тот запросил миллион и тут же всё написал. Когда возмутились, за что платить большие деньги, автор ответил: «Я шёл к этому всю жизнь – и одну минуту!»

– Да-да-да. Вся жизнь – это труд, труд, труд. И я приучал к этому свою группу. Сценарий – это не фильм, текст нужно оживить в кадре. Сценарий не пишется, чтобы читать. Сценарий пишется, чтобы снимать. Хороший текст –

это правильная структура, которая задаёт определённую форму воплощения. Но у одного получится кувшин, а у другого – чашка.

– Теперь понятно, почему сценаристы говорят: не узнаю свой сюжет, я этого не писал!

– А он не должен узнавать, понимаете? Сценарист и режиссёр – два равных автора. К ним добавляется потом композитор. Сценарист передаёт своё «тесто», заготовку – и режиссёр из этого делает то, что будет интересно зрителю.

Что останется в истории?

– Раскройте секрет: вряд ли все четыреста пятьдесят коров дошли?

– Были потери – по сценарию. Три коровы потерялись. А в реальной жизни пастухов после возвращения судили, автор сценария говорила, что есть документы, что виновные потом около года отрабатывали трудодни. Но в итоге решили не вставлять это разбирательство в картину.

Ребята вернулись домой – а их всех даже считали утонувшими! Дело в том, что на той переправе перед Сталинградом были ещё казахи, перевозившие баранов. Паром перевернулся. А на берегу всё перепутали и сообщили в Уфу: башкиры с коровами утонули. И вот в декабре, в стужу, пастухи всё-таки дошли домой. И был суд.

– Вместо орденов.

– Да. Мы очень долго обсуждали эту тему. Что останется в истории? Люди совершили подвиг – а их наказали. И мы решили сделать кино про людей, которые, вопреки всему, смогли сначала привести большое стадо коров, а в итоге помочь голодающим соотечественникам. В группе пастухов был двадцать один человек, и на восемьдесят процентов она состояла из ребят четырнадцати-пятнадцати лет. Надо было преодолеть много трудностей, выжить – ради других людей. Это очень правильная установка.

пятнадцать раз в месяц влюбляться

– Сейчас сложно представить фильм, где совсем не затрагивалась бы тема любви. А что у вас?

– Я сказал актёрам: мы не снимаем про любовь-любовь. Главной героине фильма – четырнадцать, и актрисе столько же было на съёмках. Наш фильм – про зарождение любви. Мне интересны пред-любовь, пред-интерес, пред-дружба. Я представил своё прочтение этой истории, где идеализация многих вещей. Хотите реальность – смотрите документальный фильм или снимите об этом, думаю, всё есть: документы, фотографии, метрики, судебные дела, стенограммы допросов…

– В главной роли снялась Амина Сальманова. Вы ставили задачу открыть новую актрису в Башкирии?

– Таких мыслей: хочу зажечь новую кинозвезду – конечно же, не было. Но, судя по всему, у Амины большой потенциал. У неё родители – очень талантливые актёры: Рамзис Сальманов и Римма Кагарманова. Амина выросла в творческой семье и какие-то важные вещи уже интуитивно понимает. Девушка вдумчивая, в профессиональном плане очень ответственная. То есть это не был ребёнок, который показывал свой характер. Амина была готова решать сложные творческие задачи. Очень благодарен ей за это. Амина сумела даже в какой-то степени перепрошить кино. Потому что лицо на крупном плане очень сильно влияет на общий процесс, на восприятие всего. Она стала ключевой фигурой. А без главного героя нет фильма.

– Какая сцена потребовала максимального количества дублей – из-за погоды или по другим причинам?

– В фильме есть сцена, когда Амина узнаёт, что её отец... Стоп, не надо спойлеров. Вообще, у детей-артистов были очень сложные эмоциональные, кульминационные моменты в ролях – особенно у Амины Сальмановой и Ильи Славненко. Все справились.

– Драматические актёры привыкли играть с нажимом, чтобы на последнем ряду всё было видно. Про подачу звука на камеру вы что говорили: работаем на опоре или включаем «шептальный реализм»?

– Ни в коем случае не на опоре! Должен быть баланс между выразительностью и естественностью общения. Если говорить с излишним нажимом, то потом смотреть на экране на это будет очень грустно. Главное для актёра – органика. И ребята всё прочувствовали на уровне интуиции.

– Но органика – природная вещь. А у артистов театра часто после слов «Камера, мотор!» идёт зажим…

– Съёмки – это работа. Знаю, что Амина очень волновалась, но преодолевала себя. Нормальный человек, к примеру, летом не должен плакать, тонуть, умирать. Он летом рыбачит, купается, загорает. А вот актёрам приходится в театре в день по два раза умирать, а пятнадцать раз в месяц влюбляться – так роль требует, ничего не попишешь.

про цифры

– Можно же уже представить общий хронометраж картины?

– Порядка девяноста минут.

– Ещё про цифры. Бюджет картины озвучиваем?

– Да, пожалуйста. Грант Главы Республики Башкортостан – около четырнадцати миллионов рублей. Плюс поддержка Министерства культуры РБ – около двенадцати. Всего двадцать шесть миллионов.

– Это рекорд для башкирского фильма, видимо?

– Да. И рекорд по сложности технологических задач в производстве фильма.

– Как русскоязычный человек, я спотыкаюсь, читая название фильма: «Фарзана идёт на запад». Где ставить ударение в первом слове? Что это вообще – имя? Не думали упростить?

– Ну, это пока рабочее название. Ищем варианты. С другой стороны, хорошо, что внимание цепляется. Мне сложно сейчас рассуждать, я ещё «внутри танка», как говорится.

– 9 мая будет показ?

– Постараемся успеть с трейлером. Погода нас не порадовала, лета в прошлом году в Башкирии практически не было – так что картина стала сложнее на порядок. А вот ко Дню Республики, в октябре, выпустим полнометражный фильм. Планируем прокат по всей Башкирии.

Вообще, у картин с поддержкой федерального Фонда кино и бюджетом под миллиард рублей – практикуется трёхлетний цикл. То есть год на подготовку, год на съёмки и ещё пост-продакшен. А мы запустились в прошлом году, и у нас на всё про всё двадцать шесть миллионов. В принципе, это небольшие деньги для такого серьёзного проекта.

– То есть ещё столько же хорошо бы, да?

– Ещё десять раз по столько же!

– Ого, даже так?

– Понимаете, если у тебя бюджет в десять раз больше, значит, ты можешь себе позволить в десять раз лучше специалистов и технических инструментов.

– Доживём до таких бюджетов в региональном кино?

– Для регионального кино мы, пожалуй, взяли максимум. А вот чтобы выходить на крупные суммы – республика может выступить своего рода гарантом и надёжным тылом. Важно понимать, что никто региональное кино в большой лиге не ждёт. Его там и нет поэтому. Есть компании, лидеры кинопроизводства, и только они имеют возможности претендовать на бюджеты. Однако если наши заявки будут иметь поддержку республики, то шансы гораздо выше, чем когда проект на уровне частной инициативы.

– Смотрите, некий рубеж по финансам преодолён. Может, лет через пять на съёмки будет выделяться минимально сто двадцать шесть миллионов. Есть у вас ощущение или надежда, что бюджеты башкирских фильмов будут укрупняться?

 – Будут, это сто процентов. Хотя в первую очередь укрупняться должны мысли в голове. Укрупняться должны творческие идеи, концепции, творческие проекты. Если раздувать бюджеты без работы над содержательной частью, всё быстро лопнет, как мыльный пузырь. Задача продюсеров, а также государства – вкладывать деньги в культуру. А задача режиссёров, творческих людей – рассказывать интересные истории, создавать ярких и глубоких героев, доносить глубокий смысл произведения. Просмотр фильма, спектакля, чтение книги – это способ познания мира, возможность стать умнее, сердечнее.

– Наверняка есть такие кинорежиссёры в столице, кто говорит: не знаю, как снять кино за двадцать миллионов, но вот за двести я готов приступать!

– И он будет прав, потому что в столице цены другие. И люди там с большими компетенциями и умениями.

Но, понимаете, я своё кино «Первая Республика» с очень скромным бюджетом в девять миллионов не мог не снять. Работал вопреки своим финансовым интересам. Но понимал: больше никто не поднимет эту тему. И тогда найти деньги на фильм – для меня это была победа.

Даже остались финансовые обязательства за съёмку моей предыдущей картины «Дневник поэта». Ну, потихонечку я выполняю их.

Печорин должен родиться

– Большая ответственность – снимать картину про Великую Отечественную войну после великих фильмов Бондарчука, Тарковского…

– Мне очень близок весь советский кинематограф, начиная с 60-х – Хуциев, Наумов и так далее. Вспомним фильм «Они сражались за Родину»: к 30-летию Победы сняли картину – про отступление. Шок у всех! Надо же, чтобы все наступали – а тут никакого тебе экшена и шапкозакидательства. Сегодня надо учиться снимать – на таких фильмах, как «Судьба человека» Бондарчука, «Мой друг Иван Лапшин» Германа. Сергей Бондарчук прошёл войну, он же каждый день мог не вернуться с фронта, понимаете? Он снимал про то, как сильно любил жизнь.

Я не соревнуюсь с нашими великими киномастерами: я не прошёл войну и вообще хочу, чтобы наша жизнь скорее вошла в мирное русло. Творчество – это, что называется, за жизнь. Считаю, мы должны при всех ситуациях сохранить творческое начало в человеке. Он должен читать, писать, рисовать, играть, танцевать. Это и есть развитие. И не могу не снимать это кино, потому что я понимаю, что пройду тогда мимо очень важных своих ощущений.

Мне понравился фильм «Двадцать восемь панфиловцев», где на экране – не персонажи, там видно живых людей. Сейчас эти ребята делают фильм «Литвяк», про девушку-лётчика. «В августе 44-го» – тоже хорошая картина, в ней и Миронов великолепен, и весь актёрский ансамбль, музыка Градского прекрасная, история у Владимира Богомолова очень сильная….

Мой дед по материнской линии защищал Москву, пришёл с фронта без ноги. Мне неприятно смотреть вместо кино стрелялку, где только экшен. Это эксплуатация патриотической темы. Ребята, снимите свою историю, личную, глубоко прочувствованную!

Я люблю пересматривать нашу киноклассику: фильмы Данелии, Захарова. «Тот самый Мюнхгаузен», «Мимино», «Не горюй!» – это же потрясающие, гениальные картины. Как это снято – просто уму непостижимо.

– А я «Осенний марафон» знаю наизусть… Пофантазируем: был ли актёр, которого вы хотели бы снять? Или ограничимся современниками?

– Мне очень нравится Игорь Петренко, мы с ним знакомы. Дружим с Иваном Кокориным, который снялся в «Девятой роте». Сергей Безруков великолепен во всём. Сергей Маковецкий – очень сильный артист. И Владимир Машков. Прекрасно сыграл в «Ликвидации».

– В 90-е годы был шикарный актёрский квартет ММММ – Машков, Миронов, Меньшиков, Маковецкий.

– У Меньшикова в последнее время не видел интересных киноработ. Мне нравятся ученики Табакова, он воспитал плеяду блестящих артистов. И сам он – очень интересная фигура. Прекрасно сыграл режиссёра-самоучку Искремаса у Митты. Гениальное кино – с актёрским созвездием: Ефремов, Наумов, Леонов, Проклова, Куравлёв, Мордюкова, Пороховщиков, Филиппенко. В «Гамлете» сыграл великий Смоктуновский. Лановой – везде бесподобен.

Пожалуй, я хотел бы снять Олега Ефремова. Недавно снова пересмотрел «Три тополя на Плющихе». Это шедевр, да.

– Когда учились во ВГИКе, удавалось в театр сходить?

– С огромным удовольствием ходил в «Ленком» на Янковского, Абдулова… У нас во ВГИКе преподавали замечательные актёры: Джигарханян, Филозов, Глузский, Баталов. Мы общались с Баталовым, это гениальный человек, конечно. Ну, а про Наумова, Соловьёва можно отдельно долго рассказывать.

– Никогда не задумывались: а получилось бы у меня поставить спектакль?

– На театральную режиссуру мне не хватает времени. Каждый фильм – это четыре года жизни. Хотя, конечно, хочется заниматься разным материалом. Рассказами Чехова. Лермонтовым – я в восторге от его «Героя нашего времени». Лермонтова я всего перечитал: поэзию, прозу, дневники, письма. Считаю, Лермонтова и в кино, и в театре, и на телевидении ещё раскрывать и раскрывать.

– Предположим, вам говорят: Булат, сними кино про Печорина, деньги не вопрос, найди только актёра…

– Думаю, что нашёл бы. Мне важно, чтобы было сотворчество, чтобы я ничего не навязывал. Печорин должен родиться у актёра. Невозможно надеть на него костюм – и он пойдёт как Печорин…

Понимаете, Печорин – собирательный образ человека, который не может найти себя в этом мире. На самом деле, это для многих проблема – во все времена. И что тогда обычно делают? Соглашаются с чужим мнением, с законами мира – и надевают маску, то есть от себя отказываются, от своего достоинства, от своей индивидуальности…

Я много раз говорил: если бы не было артиста Артура Кунакбаева, я бы не снимал фильм «Дневник поэта».

– С Чеховым вы меня, конечно, удивили. Про драматурга мирового уровня сказали, что его рассказы интереснее!

– Я зимой в ТЮЗе посмотрел спектакль по чеховской «Каштанке». И вот на что натолкнул меня этот просмотр. Хозяин предал собаку: продал её, чтобы выпить. А она не может согласиться с тем, что те, кого любишь, могут предать. Она попала в цирк, где продолжает жить с этими ощущениями. И вот дрессировщик в ходе представления говорит: «Ну, давай, Тетка, твой выход!» И зрители в этот момент думают: кем она станет, циркачкой? И вдруг собака слышит своё имя: «Каштанка!» И Каштанка осталась самой собой, она не предаёт свою любовь ради хороших обедов и тёплого местечка. А возвращается в семью, где над ней издевались. Это сильнейшая история. Все мы внутри – Каштанки, понимаете? Мы же не можем в своей жизни отказаться от себя. Мы очень связаны со своим «Я», со своим миром, своей страной, своей культурой. Как можно отказаться от того же Чехова, Лермонтова, Чайковского?

– Интересно, что самые пронзительные истории – именно про собак: Муму, Белый пудель, Бим, Мухтар, Алый…

– Да, да, конечно. А потому что собаки – очень верные. И гениальный Чехов говорит об очень важных вещах – не напрямую. А через Каштанку. Если ты человек, что же поступаешь не по-человечески? Цепляет до слёз это всё.

– И всё-таки – хотели бы посотрудничать с театром? С каким материалом?

– Сейчас веду предварительные переговоры с Салаватским драматическим театром. Возможно, там что-то поставлю. Но это будет эксперимент. Потому что считаю, что эксперименты очень важны в искусстве. Именно они позволяют искать новые инструменты, новые формы, расширять возможности.

Но кино отнимает много сил. Работаешь по шестнадцать часов с одним выходным. И за полтора месяца съёмок организм, конечно, изнашивается. В театре, мне кажется, как-то проще: там можно и солнце быстро повесить, и дерево куда надо поставить. Не нужно обеды артистам подвозить: пошёл в кафе, чаю попил…

– Вы же прекрасно понимаете, что театр – это не дерево и не прожектора. Признайтесь, что хотели бы предложить театральной публике?

– Прежде чем примериться к классике – Чехову, Лермонтову, Горькому, Шекспиру, – хочу поэкспериментировать со своим материалом. У меня есть небольшой рассказ «Сырой порох».

– Про войну?

– Нет, про жизнь – современную, про режиссёра, который оказался в реанимации. Про обстоятельства, которые делают тебя агрессивным. Про то, что нельзя опускать руки, как бы трудно ни было. К примеру, у меня на премьере фильма «Долгое-долгое детство» два раза выключался свет в кинотеатре «Родина». Кто-то его вырубал, я прибегал в рубку, включал DVD-проигрыватель… Много неприятного происходит, но твоё сердце должно оставаться добрым. Есть такое понятие – ассертивность. Когда ты сам формируешь свой внутренний мир. И он потом меняет твоё окружение, твою культуру общения. Главнейшая задача человека – оставаться внутри добрым. Это очень важно. И всё искусство – про то, как человек выбирается из негатива в позитив. Как он в позитиве не ломается и не становится уничтожителем, как тот же Гитлер. Это большая внутренняя работа, да. Но я – за это.

Режиссёры, другие творческие люди, мы всегда рассказываем о том, что не видно. А не о том, что на виду. И мы стараемся передать свои мысли, свои ощущения – через музыку, живопись, литературу, поэзию, кинематограф, хореографию. Свой внутренний мир нельзя игнорировать – иначе ты просто умрёшь. И в пятьдесят один год ты понимаешь, что это и есть суть нашей жизни.

надо просто слушать себя

– Вопрос про фильмы 90-х. «Страна глухих», «Вор», «Брат», «Утомлённые солнцем», «Сибирский цирюльник», «Анкор, ещё анкор», «Ширли-мырли», «Особенность национальной охоты». Что-то добавите в этот достойный список?

– Дело в том, что нам, режиссёрам, всё-таки сложно оценивать с позиции обычного зрителя. У Шукшина, к примеру, в «Калине красной» я вижу то провод в кадре, то угол тележки операторской.

И вообще мне 90-е не очень нравятся. В постсоветское время мы начали отказываться от наших традиций. Когда во ВГИКе учились, нам говорили: всё, советского кино нету. И вот все стали снимать «американское» кино. Как так? Есть же наш фильм про Буратино. Это же великое кино. Как этот мальчик играл! Какой там великолепный Басов, какие песни замечательные, как это вообще всё сделано! Почему мы этому не учимся? Это же школа, понимаете? В российском кино с 90-х годов нет последователей Тарковского, последователей Гайдая, последователей Шукшина, последователей Ромма, последователей Михалкова. В наше кино пришло очень много коммерческих специалистов, которые пытались удивить зрителя. Ну или просто рассматривали кино как бизнес-модель. Но после таких фильмов у тебя нет бессонной ночи.

– Кого же тогда вы безусловно принимаете?

– Есть, к примеру, современный режиссёр Паоло Соррентино, он снял фильмы «Рука Бога», «Молодость», «Великая красота». В прошлом году вышла его картина «Партенопа». Он последователь Феллини. Искренне восхищаюсь его работами.  

У нас есть очень интересный режиссёр – Лунгин, снявший в начале 90-х «Такси-блюз» и «Луна-парк», а затем, в 2006-м, «Остров». Отличный режиссёр Велединский, у него и «Географ глобус пропил», и «Обитель», и «1993». И Андрон Кончаловский со своей картиной «Грех» в меня попадает.

– Не могу не спросить про своего земляка Андрея Звягинцева!

– Кино «Возвращение» с точки зрения формы – очень интересное. Но есть такие фильмы, смотря которые понимаешь: режиссёр точно ведёт тебя к чему-то плохому в сюжете. А мне хочется, чтобы режиссёр вёл к чему-то хорошему. Вот у Феллини всё равно какая-то надежда есть, даже в фильме «Дорога». Понятно, что Звягинцев – интеллектуал, что у него великолепная творческая судьба. Но мне ближе такое кино, как «Девчата». Надежда Румянцева – это же русская Джульетта Мазина! А ведь и «Дорога», и «Ночи Кабирии», и «Девчата» снимались примерно в одно и то же время…

– Занятно, что вы регулярно возвращаетесь в беседе как минимум на полвека назад. Значит, у нас за это время никого уровня Феллини не появилось?

– А как появится, если вы традиции не соблюдаете? Сегодня главное – снять быстро. Когда во главе угла не творческие задачи, а финансовые.

– Погодите, Михалков «Пять вечеров» за месяц снял. Значит, бывают исключения?

– У Володина – гениальная драматургия. И у режиссёра была сильная внутренняя мотивация поработать с этим материалом.

Вот кто-то говорит: посмотри новый фильм, его снял прекрасный режиссёр. А мне не важно, какими эпитетами его характеризуют. Важно, чтобы фильм нашёл во мне отклик. И я пойду, позвоню своей маме и проведу с ней целый день. И решу какие-то свои внутренние вопросы.

Ко мне в киношколу приходят учиться молодые люди. Это их выбор, они ищут себя. Знаю, что некоторые ребята идут не своим путём. Когда родители, зубные врачи, говорят: поступай в мединститут, там у нас все знакомые, зачем тебе какое-то творчество? А вот поэт Рами Гарипов шёл своим путём, хотя это было очень непросто. Но надо просто слушать себя.

ощущения чуда, волшебства, творчества

– Чему главному учил во ВГИКе Наумов? Заставлял ли он студентов смотреть свой фильм «Тегеран-43»?

– Нет, он был очень демократичен. Порой слишком. Я на его месте заставлял бы смотреть свои фильмы и рассказывал бы, как снимал каждый кадр. При этом Наумов очень много давал ощущения чуда, волшебства, творчества. Помню, у нас на курсе грузинский парень делал «Записки сумасшедшего». Наумов ему подсказал ошеломительные режиссёрские ходы. Однажды он незаметно пододвинул свечу на столе, и у героя Аксентия Поприщина загорелось прямо в руках письмо, которое читал, актёр понял задачу и дочитал горящее письмо как будто ничего не случилось…

Ещё Наумов очень много говорил про Булгакова, как работал с Ульяновым в «Беге». Я прочёл все версии «Мастера и Маргариты, про полёты над Нью-Йорком и Токио… Конечно, лихие 90-е кино сильно подкосили. Когда в павильонах и тон-студиях хранили гуманитарную помощь из Америки, понимаете?

У нас был большой, дружный курс – десятка полтора ребят: русские, грузины, армяне, ливанцы, казахи. С нами учился Гарик Параджанов, племянник Сергея Параджанова. А ещё – Филипп Янковский, сын Олега Янковского. Студентами ВГИКа были также парни из Франции, Италии, Монголии, Индии, стран Африки…

– Не представляю, как можно было после школы поступить на кинорежиссуру. А вы смогли…

– Это случайность произошла. Огромнейшая случайность. На собеседовании я сорок минут просидел у Наумова с Белохвостиковой. Рассказал про свою жизнь, сообщил, что занимался большим теннисом, что в Уфе открывается киностудия, что мечтаю снимать национальное кино. И когда вышел в коридор, ко мне уже все подходили, поздравляли. Потому что никто сорок минут не общался с мастером. Но во всей приёмной комиссии меня, вчерашнего школьника, никто не хотел брать. Никто, кроме Наумова. А все говорили, что мне нужно для начала в армии отслужить. Сочинение я написал неважно и в итоге недобрал баллы. Вернувшись, я обратился в республиканское Министерство культуры. И оно заключило договор со ВГИКом. Меня приняли на условиях хозрасчёта. Я долго переживал, что вроде как не по-настоящему поступил, что недостоин учиться на кинорежиссёра. Вторым хозрасчётником на нашем курсе был Вася Чигинский из Питера. Недавно он снял картину «Лев Яшин. Вратарь моей мечты», сейчас снимает большой сериал про империю Романовых, мы хорошо общаемся. А теперь оказалось, что мы с Васей, те, кто учился за деньги – самые снимающие со всего курса…

Недавно умер мой однокурсник Андрей Новосёлов, режиссёр, который снимал клипы Пугачёвой. Я поехал в Москву, был на Новодевичьем кладбище, посетил могилу Наумова, там же Юсов лежит, Шукшин, очень многие.

Наумов – великий режиссёр. «Тегеран-43», «Бег», «Мир входящему», «Скверный анекдот». Это же шедевры, золотой фонд, классика. Наумов ко мне всегда относился по-отечески. Он даже мне звонил в 2011 году, мы с ним очень долго говорили. Он сказал: приеду к тебе в киношколу учиться. Встречались также в правлении Союза кинематографистов РФ, я входил в состав с 2009 по 2013 годы. Помню, как жал ему руку тогда…

высокая планка общения

– У вас есть киноработа по Мустаю Кариму. А почему вы выбрали именно этот материал – «Долгое-долгое детство»?

– Это был 1996 год, я после ВГИКа приехал в Уфу. И понимал, что наш национальный кинематограф должен основываться на местной литературной классике. А у Мустая Карима в «Долгом-долгом детстве» меня очень сильно зацепила глава «Два письма», где раскрыты образы двух влюблённых. Понял, что надо снимать большое кино. И в том же 1996 году написал сценарий. Но все сказали: какое кино, это сейчас слишком дорогое удовольствие… В 2002 году на фестивале «Сталкер» я получил приз Гильдии киноведов и кинокритиков «Белый слон» за картину «Седьмое лето Сюмбель». Для меня это был знак приступить к съёмкам полнометражного художественного фильма по повести Мустая Карима. Но масштабы сложностей и масштаб невозможности, в которых я оказался, были драматическими. Поддержка от руководства киностудии была минимальной. Из-за конфликта мне пришлось уйти с киностудии. Хотя работа была начата. Я уехал в Москву. В Москве снимал клип для группы «Пилот». И уже практически переехал работать в Москву. И вдруг звонок: мы пересмотрели, приезжайте, поможем. Я стал снимать – и опять срыв. Потому что плёнки нет, камеры старые, операторы не профессионалы. В общем, всё вопреки нормальной работе. После этих съёмок я заболел туберкулезом, попал в реанимацию на две недели. Выкарабкался, потом долго восстанавливался – не мог ходить, задыхался. Жили мы тогда с семьёй в общежитии. Комната была, наверное, квадратов четырнадцать. Чтобы выжить, начал снимать разные коммерческие проекты, находил деньги на сериалы с Алексеем Булдаковым, с Сергеем Селиным. И параллельно заканчивал «Долгое-долгое детство» – неофициально, разумеется. Монтировал фильм на домашнем компьютере моего племянника… Сейчас я понимаю, что просто опередил время. Считаю, именно этот фильм сделал меня режиссёром, научил терпеть. Горжусь, что его снял. На это ушло четыре очень трудных года. Сейчас режиссёры снимают в других технических условиях, имея лучше финансовые возможности. И это здорово.

– А у вас не было мысли послать всех на три буквы и сказать: «Ну, не судьба»?

– Нет, ни в коем случае. Это ведь был мой выбор. Поэтому фильм нужно было закончить. Мустай Карим – великий писатель. Он должен быть экранизирован в родной Башкирии. И я своего добился.

Мустай Карим ко мне очень хорошо относился. Мы с ним вместе гуляли, беседовали на самые разные темы – о писателях, о времени, об эпохе…

– Я думаю, что со временем интерес к его творчеству будет только расти!

 – Конечно! Это человек действительно талантливейший, действительно глубокий. Работая над текстом сценария, я видел, как он подбирает слова, ищет, как лучше выразить свои мысли и чувства. Чтобы меня приняли во ВГИК он в поддержку написал письмо Наумову, начал так: «Уважаемый Владимир Наумович! Зная ваше творчество, ваши фильмы, смею обратиться к вам с просьбой...» Один мастер признает другого, понимаете? Какая высокая планка общения была…

Он был очень тёплый в общении. Если шутил, то по-доброму. После него ты уходил вдохновлённый. Казалось бы, у нас такая разница была – и в возрасте, и в статусе…

– А его юмор не был прикрытием внутренней боли?  

– Нет, что вы! Он очень внимательно слушал. С ним всегда было интересно. Однажды мы договорились встретиться в три часа. И я позвонил в дверь в тот момент, когда били часы на Советской площади. Он открывает дверь и говорит: «Знаешь, есть время обычное и время журналистов. Они говорят, что в три приедут, а приезжают на три часа позже!» Отвечаю ему: «Я же не журналист, а кинематографист». Вот так шутили.

«Как снять своЁ кино»

– Наумов, Баталов, Мустай Карим – а про встречу ещё с кем можете сказать: подарок судьбы?

– В 2008 году я познакомился с очень интересным человеком, Андреем Валерьевичем Ходжаевым. Он консультант, бизнесмен. Подсказал мне идею создания киношколы. Когда у меня был профессиональный и личностный кризис, я думал о том, чтобы сохранить себя как режиссёра. В 2006 году я вёл экспериментальные режиссёрские курсы. А благодаря Ходжаеву получилось создать бизнес-проект, стартап. Я написал книгу «Как снять своё кино», создал систему обучения кинорежиссуре. С 2009 года мои ученики сняли 265 фильмов. Я организовал и провёл фестивали – «Кинозрение», «Народное кино», «Слово земли онлайн».

– Можно ли сказать, что в каждом из этих 265 фильмов вы так или иначе поучаствовали?

– Конечно. Ты же вместе с ребятами формируешь сюжет, характеры персонажей. Когда учишь – учишься сам, оказывается!

– Вы во всех интервью с гордостью говорите о том, что сейчас в Башкирии всё неплохо с кинопроизводством: есть павильоны, студии, Фонд кино, планируют открыть курсы кинорежиссуры в Институте искусств. И о чём тогда мечтать? Расскажите, как можно ещё качественно улучшить ситуацию.

– Я думаю, что ситуация с башкирским кино качественно улучшится, когда многие границы станут прозрачнее. Когда местные фильмы начнут показывать во всей России и ближнем зарубежье, когда станем проводить российские и международные фестивали, мастер-классы. Возможности для широкого культурного обмена у нас в республике есть. Но мало построить павильоны, сами по себе туда люди не придут. Нужны творческие люди, мотивированные сделать что-то своё. Желание творить, созидать – это самое главное. Возникнет творческая среда. Появится мультикультурное движение.

– Амбиции, безусловно, мощный двигатель. А как быть со способностями?

– Все способны.

– Серьёзно?

– Повторяю: все способны. Любой человек может снимать кино. Любой! Надо только научиться в нужный момент нажимать на нужные кнопки. И всё.

– Но чудо в итоге не всегда получается, так ведь?

– Ну, на двадцать пятый раз получится. Всё – через труд. И произойдёт переход количества в качество. По себе это знаю очень хорошо.

Поэтому должно быть как можно больше поточного кинопроизводства. Чтобы люди приходили в кинотеатры, смотрели фильмы в том числе и местных производителей. Снятые и за три миллиона, и за тридцать миллионов рублей.

– Значит, к вам в киношколу в любом возрасте можно прийти?

– Стопроцентно. У меня очень много учеников уехало работать в Санкт-Петербург, кто-то во Франции учится. Вадим Валиулин в 2011 году окончил Киношколу Булата Юсупова, потом снял сериал «Суперпозиция». Кто-то говорит: «Хочу попробовать снять, как Тарковский». У всех разные внутренние потребности, и все они хороши.

вопрос про книги

– Процитирую вас: «Невозможно стать поэтом, если у тебя нет внутреннего развития». А без чего не стать кинорежиссёром?

– А как ты будешь снимать, если ты внутренне не насыщен, если ты не читаешь книги, если у тебя нет желания передавать свои ощущения, свои переживания, свою боль?

– Тогда вопрос про книги. Входит ли современный худлит в орбиту ваших интересов? Как вам Прилепин, Водолазкин, Иванов?

– У Водолазкина я прочёл «Авиатора». У Иванова – «Вилы». И мировую литературу по программе проштудировал во ВГИКе. «Тень орла» Перес-Реверто, вышедшая два года назад, просто гениальная вещь. Сейчас слушаю аудиокниги, в плеере – «Дон Кихот» Сервантеса. Недавно слушал роман Золя. Литература, кино, музыка – всё это включает в человеке фантазию, это очень важно.

– Каких поэтов любите? Чур, Рами Гарипова не называть!

– Недавно ещё раз перечитал «Евгения Онегина». Поделюсь своим ощущением. Онегин в конце концов нашёл свою любовь – когда Татьяна ему говорит: «Я вас люблю». Это ведь победа. Важно, что он любит. И она его любит. Почему-то все мимо этого проходят…

Из поэтов Серебряного века люблю Пастернака. А ещё – Есенина, по его «Анне Снегиной» можно снимать кино!

– У меня очень большой интерес вызывает Маяковский.

– Гумилёв, Мандельштам, Блок, Маяковский – какие люди, какие судьбы! Просто поражаюсь. Это же не Серебряный – а самый настоящий Золотой век русской поэзии.

– Вспомним пятерых шестидесятников: Вознесенский, Рождественский, Ахмадулина, Окуджава, Евтушенко. Кто вам ближе и почему?

– Каждый силён по-своему и интересен по-своему. Но всё же для меня то время – это эпоха Евтушенко. Он приезжал в Уфу, и мой отец, народный поэт Башкортостана, сопровождал его. Есть фотографии. Евтушенко подарил отцу свою книгу… Шестидесятники были глашатаями индивидуального подхода к жизни. При Хрущёве это не очень поощрялось.

памятник счастливому человеку

– Есть ли у вас традиции на съёмках? Разбить тарелку в начале, устроить банкет в конце?

– Обязательно бьют тарелку после съёмки первого кадра – это общая традиция для всех киношников. Ну, а в финале съёмок я бросаю на пол шапку – и все скидываются на последнее застолье киногруппы, кто сколько может. Собираемся в кафе, обсуждаем итоги работы, вспоминаем съёмочный процесс. Это тоже давняя традиция: поставить точку, обняться. Кино – такая вещь, где последняя точка просто необходима. После шапки будут монтаж, озвучка. Но сказать спасибо осветителям, помрежам и другим участникам команды – очень важно.

– Есть ли у вас, скажем так, актёр-талисман? Кого приглашаете из фильма в фильм?

– Мы довольно часто работаем вместе с Рамзисом Сальмановым, актёром уфимского Молодёжного театра, заслуженным артистом РБ. Линар Баитов из БАТД имени Гафури – тоже очень хороший артист. Это люди, которые всегда охотно откликаются на мои идеи. Главный в кино – всегда актёр, убеждён в этом. И ему надо многое попробовать, пощупать, размять. Так создаётся образ. Этюдный метод очень эффективен.

– Многие уверены, что главный в работе над фильмом – режиссёр…

– Режиссёр в окопе сидит и оттуда гранаты бросает. А под пули идёт артист. И если мы с ним не союзники, не друзья, то работа идёт очень сложно.

– Честно сказать, с кинорежиссёрами не часто приходится общаться. Но были беседы с Занусси и Звягинцевым, Смирновой и Мирзоевым. Выяснилось, что у каждого своя фишечка. К примеру, Занусси категорически не желает пользоваться сотовым телефоном. Звягинцев не даёт актёрам прочесть сценарий целиком. А у вас какая фишка?

– Я за проработку. За то, чтобы актёр стал соавтором проекта. Постоянно жду от артиста предложений по работе над ролью, по видению эпизода. Фильм – это только сотворчество! Режиссёру невозможно быть диктатором. И говорить: иди туда, стой здесь, делай так.

– А мне всегда казалось, что режиссёры в театре и кино – как раз диктаторы! Они должны навязать свою волю и добиться нужного результата.

– Так не получится, потому что в итоге устанут все – режиссёр, актёры, операторы, реквизиторы… Понимаете, творческий человек по природе своей не любит подчиняться. Ему необходимо себя раскрыть в работе. Встречаясь с артистами, я рассказываю всю свою режиссёрскую концепцию будущего фильма.

– У меня ещё три вопроса про Уфу. Если представить, что УФА – это аббревиатура, то как бы вы её расшифровали?

– (Задумывается.) УФА – это уют. Фантазия, фейерверк. Ассертивность.

– А какого памятника не хватает Уфе, на ваш взгляд?

– Я бы поставил памятник Человеку. Понимаете, каждый из нас – художник, поэт, режиссёр, артист – прежде всего человек. Состоящий из сердца, из мыслей и поступков. Да, я бы хотел, чтобы в Уфе был памятник счастливому человеку. Пусть к нему приходят, смотрят – и улыбаются. Всем нам очень не хватает счастья и доброты. Давайте друг другу улыбаться. Это для начала.

– Для чего в республике нужен Союз кинематографистов?

– Чтобы делать большие дела, нужно уметь договариваться со всеми. Обсуждать, находить решения, которые всех устроили бы, идти на компромиссы. И всё это – ради общего блага. Короче говоря, надо и фильмы снимать, и себя как личность при этом сохранить.

– Вопрос о самосохранении. Такую примету от Михалкова впервые услышал: первые полжизни человек работает на имя, а потом – имя на человека. Вам пятьдесят один год. Довольны ли вы своим промежуточным результатом в середине жизни?

– Тут вот какая штука: важно не повторяться. Не знаешь, как снять? Значит, это хорошо. Значит, тебе надо снова садиться, учиться, изучать технологии, искать решения. Не надо такой формулы: я поработал, а теперь сяду на печь, пусть она меня дальше везёт. Нет, ты должен постоянно находиться в состоянии Мюнхгаузена. Нужно заставлять себя выходить из зоны комфорта. Зона комфорта – это не всегда хорошо. Нет, конечно, после работы можно немножко и отдохнуть. Но в целом, особенно когда ты творчеством занимаешься, надо всегда понимать: чем больше проблем, тем лучше. Тогда не забронзовеешь. И останешься живым.