Рустам Нуриев. Соло на контрабасе

Я до сих пор нахожусь там, где и сам я не знаю где. «Ветер, туман и снег» как всегда равносторонне в силу того, что их трое. Я пытаюсь менять язык этих снов, переходящих в явь. Вот и уехал куда-то приятель Бакланов, куда-то на юга. Вот и я никуда не уехал, а остался где-то здесь. Вот и бабий сентябрь ушел, полуприкрыв за собой дверь. Вот и подходят из далекого далёка шуршания скрипок, позволяющих вынуть из ушей вату и поверить в то, что музыка есть и ее не может не быть. Хотелось бы знать, когда я могу быть или был настоящим или буду, или я просто бывший пионер и прочие названия. И если вчерашний вечер опрокинул меня навзничь, значит я сам виноват, нечего было подмигивать Кашиной Л.

Пожалуй, я не против того, чтобы послушать бетховенскую симфонию № 5, или бетховенская симфония не против того, чтобы с врачебным стетоскопом послушать мое дыхание, или врач-терапевт Глюконатов не против того, чтобы я стоял минут пятьдесят в очереди за вином, или солнце стремится закатиться, пока Джон Сильвер не спел свою песенку про сундук мертвеца, но как бы там ни было, ностальгии мешают ложками в стаканах кофе, а я еду в автобусе № 33 и читаю книгу о пользе голодания под присмотром специалиста, ну хотя бы и Глюконатова. Интересно, нужно ли все это мне в качестве живительной ежедневности, перемешанной с рекламными слоганами чужой телевизионности ухудшающихся сериалов? Пожалуй, я хочу поговорить о музыке музык с птицами перелетными, с кузнечиками зеленых полей, с Музой Ахмадуллиной, с Миляушой Габбасовной.

Итак, музыка как субстанция дана мне сквозь меня текущая через уши, через затылок, и через пальцы, играющие на контрабасе. И поток композиторских имен-заглавий едва держится на нотных тетрадях, только чтобы не упасть, только чтобы не попасть в память игрока на струнном инструменте, контрабасасом названным. Волшебная дирижерская палочка единственным взмахом включает птицу-механизм-оркестр. И эта огромная машина поднимается в небо, забирая с собой слушателей-пассажиров. Иногда на демонстрацию полета самолета или братьев Райт, или «Ту-16» приезжает на финском «камазе-Айокки» телевидение, что живет на вершине холма. Оно записывает на две-три видеокамеры все это действо-полет. И одним из гребцов на галере-птице оказываюсь я. Возможно, я — наблюдатель.

Слияние тембров и смена громкого на тихое звучание, нечаянные хлопки между частями произведения, ненарошное чье-нибудь «апчхи» и коллективное внимание — это смешение-замешательство и есть концерт симфонического оркестра.

Прежде чем быть поданной слушателю как блюдо, эта смесь варится с понедельника до субботы включительно. На магическую кастрюлю приклеивают афишу, и раскаты литавр и грозная туба готовы к... шелесту приятной осенней погоды. А в следующую неделю появляется очередной дирижер из очередного города нашей северно-срединной страны — понедельник начинается заново, а потом вторник, а потом среда — вот и становится оркестр управляем новой личностью, новым командиром.

Столичные знаменитости тоже приезжают — виолончелисты, скрипачи, пианисты, трубачи.

Тогда концерт как результат репетиций солиста и оркестрантов превращается в диалог одиночки на виолончели, что осмеливается возражать оркестру, окияну, и тот готов проглотить его валторнами и тромбонами (и все же солист уговаривает оркестр виртуозными пассажами и доводит его до торжественного финала). А генерал-пианист на огромном рояле-катере скользит по разливанному оркестровому-звуковому морю и боится, как ему кажется, проглотить всю морскую воду, и от этого порой ни жарко, ни холодно. А оркестр прячет свою силу, но потом подхватывает бедного генерала на струнные плечи, мягко-бережно приглушает его солирующей трубой (на которой играет Марат Муратов), выбрасывает пианиста на берег. А потом аплодисменты.

В другую же субботу бабаджаняновская эстрадная труба, на которой играет Марат Муратов поет капризную мелодию, и оркестру никуда не деться, он поддакивает и подвывает ему, то как зверь, то как дитя заплачет, потому что Восток — дело тонкое, и мотивы его тонки.

В следующую после следующей субботы приезжает мировая соло-скрипка — семь международных премий, активная концертная деятельность, и этот невеликий по своим размерами аппарат лечит тебя и меня. Оркестр не возражает, потому что силен, потому, что Амазонка длинна, потому, что все это не мистификация, а коллективная договоренность о том, что слушатель должен быть слушателем и все тут. А дальнейшая необходимость слушания музыки и вчера, и завтра рекламирует оркестровую состоятельность с помощью новых видеоклипов, смотрящих на город Эн. И космонавты на орбите слушают свое радио и слышат космическую прекрасную маниакальность композитора С. Они понимают, что космос не только на высоте 300 км от Земли, но и в наших сердцах. И когда я стою на асфальте, но без лыж, как это общепринято, и вижу в облаках самолет, то ясно, что это альтовое соло из середины симфонии духа. Ну, конечно, я слишком тут о феноменологии, все вышесказанное не мистификация, все это ноуменология быта. И пятилинейная бумага для нот, все та же стенография, что и эта кириллица. И дирижер держит в руках руль. Только бы не ружье, только бы не сыграть неправильные ноты.

А потом наступила осень — это начало нового сезона, а весной оркестр поедет на гастроли в другой город, в город Октябрьский. Нотный материал будет звучать и там. Телевидение зажигает из разных внешне прохожих, а оркестр собирает их в единую музыку. И тех, что играют, и тех, что слушают.

А потом я вышел на остановку и сел ждать 269-й, и когда он вот здесь и я не стал садиться, он исчез за горизонтом, обиделся, наверное. Вот тут-то меня и настиг симфонизм «Мышей, что хоронят кота», настигла также и механистичность «Болерыравеля», и мы втроем пришли к себе домой. Через пятнадцать минут я оказался на сцене…

Из архива: декабрь 2006 г.