№4.2026. Михаил Чванов. Итак, она звалась «Татьяной», или Закрытый город с открытой душой

А начиналось всё так. Однажды ранним июльским утром прохожие с интересом рассматривали остановившийся около Мемориального дома-музея С. Т. Аксакова в Уфе большой, явно междугородний, голубой автобус с изображением земного шара во всю высоту обоих бортов и «кормы». Гадали, что обозначает эмблема и кто приехал в музей на экскурсию. Но в автобусе никого не было, а потом он забрал немногих для такого огромного автобуса пассажиров и по бывшей Бельской улице покатил вниз к мосту через Белую на автомобильную федеральную трассу М-5. Редко кто тогда знал, что по бортам автобуса была эмблема «Росатома». И что автобус этот – из закрытого города Трёхгорного, где производится самое грозное в мире ядерное оружие. А я не знал, что судьба меня свяжет с этим городом на целых десять не самых худших для меня лет, хотя, может, и оторвала от чего-то другого, чего я потом никак не смогу возместить. Перевалив главный уральский хребет на спуске к городу Юрюзани, автобус с напряжённой федеральной трассы М-5 свернул вправо на асфальтовый просёлок без какого-либо указателя и оказался единственным транспортным средством, бегущим по нему. Впереди перед нами над горными увалами возвышался огромный серебряный шар, который люди впечатлительные и грезящие встречей с инопланетянами (или, наоборот, боящиеся её) принимают за «летающую тарелку». Но я уже знал, что это водонапорная башня Трёхгорного. За автозаправкой на дороге между городами Юрюзанью и Катав-Ивановском автобус свернул на ещё более незаметный просёлок со скромным указателем «Трёхгорный», который легко и не заметить, автобус вскоре нырнул под железную дорогу между станциями Вязовой и Красной Горкой, впереди справа нарисовался щит: «Иностранцам проезд запрещён». Ещё через километр мы подъехали к КПП-5 Трёхгорного, рядом был шлюз, где солдатами производился досмотр автомобилей. Мои спутники, поодиночке подавая паспорта старшине с пистолетом на боку, хоть и ожидали нечто подобное, но всё равно несколько растерянно рассматривали расходящиеся от КПП в обе стороны несколько рядов колючей проволоки, между двумя внутренними рядами тянулась классическая, мелко вспаханная, пограничная полоса, какие раньше были на границах СССР, и вдоль её справа к КПП приближался пограничный наряд из четырёх солдат в полном боевом облачении.

…Утром я по привычке встал рано и решил пройтись по ещё не совсем проснувшемуся городу. Поразила чистота не только городских улиц, но и лесопарковой зоны. Строжайшая дисциплина на сверхопасном производстве приучила быть дисциплинированным и в обычной жизни. Меня не могло не поразить, как люди соблюдают правила уличного движения. Пешеход не пойдёт через улицу на красный свет, если даже на улице нет ни одного автомобиля и ни одного пешехода, он будет стоять, пока не загорится зелёный. Автомобилист остановится задолго до пешеходной зебры, если к ней приблизился пешеход.

Из красивейшего лесопарка, который на самом деле был частью заботливо сохранённого при строительстве города девственного леса, я смотрел на напряжённо гудящий внизу, за рекой моего детства Юрюзанью, завод самого мощного в мире ядерного оружия. К заводу спускалась знаменитая заводская лестница в 385 ступеней, о которой я знал из юбилейного буклета. Когда-то она была деревянной. А ещё раньше, в самом начале, её вообще не было, в дождь, а особенно в снег приходилось подниматься буквально на четвереньках. К. А. Володин распорядился привязать трос к растущей на самом верху сосне, по нему первое время и поднимались…

Улицы постепенно наполнились людьми, автобусы один за другим спускались вниз к напряжённо гудящему заводу.

После завтрака нас в первую очередь, как обещали, повезли на завод. Разумеется, только в музей истории завода. На самом видном месте, на стенде, рассказывающем об истории создания ядерного оружия, крупнее всех других был портрет Лаврентия Павловича Берии. Потому как ядерщики убеждены, что, если бы не Берия, не было бы вовремя созданной ни первой, ни второй атомных бомб, пусть жестокими методами. Может, не было бы и Советского Союза, а значит, и нынешней России. Более того, многие из них считают, что, если не убили бы его дорогие соратники, не рухнул бы разом Советский Союз и не было бы разрушительной «перестройки», страна бы в результате плавных и продуманных реформ постепенно встала бы на достойный её величия путь…

Простенький обшарпанный стол из ДСП первого директора завода Константина Арсеньевича Володина, ушедшего на пенсию по болезни, а может, и не только по болезни, в феврале 1963 года и сразу же уехавшего из города без каких-либо обязательных в таких случаях наград, без торжественных проводов. На мой недоуменный вопрос одни говорили, что, построивший с нуля завод и город, он, может, не мог видеть на своём месте другого «хозяина», каким бы хорошим тот ни был. Другие говорили, что, может быть, это был тот случай, когда старый медведь, освобождая место молодому, более сильному, умирать уходит из своих владений. Я чувствовал, что и те и другие чего-то явно недоговаривают…

Рядом с володинским столом – красная металлическая тумбочка вроде сейфа.

– Что это? – спросил я.

– Когда Константин Арсеньевич зашёл в только что начавший работать один из цехов, он обратил внимание на везде валяющийся инструмент и дал распоряжение для всех рабочих немедленно сварить инструментальные тумбочки под замок, чтобы не таскали инструмент друг у друга… А одну покрасить в красный цвет.

– Зачем? – не понял тогда начальник цеха.

– Для будущего музея.

– Неужели у нас будет музей? – засмеялся кто-то.

– Обязательно будет! И она будет стоять в красном углу, как знамя.

Так и случилось.

Панорама начала строительства: колючая проволока, сторожевые вышки, котлованы, первые дома, музыкальная школа. Но резануло по душе: нет в панораме многочисленных серых бараков концлагерей, словно их не было…

Разумеется, нас повели в зал каслинского литья – несомненной гордости завода. Некоторые экспонаты уникальны своей единичностью, к сожалению, некоторых авторов-мастеров уже нет в живых.

Ну и наконец – зал основной продукции. Авиационные атомные бомбы разного калибра для разных носителей – стратегических бомбардировщиков «Белый лебедь», истребителей-бомбардировщиков Су-34. Боеголовки крылатых ракет, стратегических ракет подводного старта (кроме филиала Федерального ядерного университета, в Трёхгорном – Государственный центр по стратегическим ракетам подводного старта – я не выдаю государственных секретов, обо всём этом теперь можно прочесть в интернете), за ними на фотографии на всю стену атомная подлодка серии «Гепард», которая ими вооружена, боеголовки артиллерийских гаубиц… Последние годы завод утилизирует своё устаревшее оружие: одно – побывавшее в глубинах самых разных океанов, другое – тысячи раз пролетавшее над разными континентами. Это производство, наверное, сложнее и опаснее, чем производство новых бомб. Но всё это пройденный этап, что производится на заводе сегодня – пока за семью печатями.

Специалисты Трёхгорного первыми оказались в эпицентре Чернобыльской катастрофы, только они могли дать рекомендации, как действовать в сложившейся ситуации, многие по этой причине раньше времени ушли из жизни. Ныне у завода большая мирная программа: всевозможная измерительная аппаратура, медицинское оборудование, специалистов Трёхгорного можно встретить на строительстве атомных электростанций не только в России, но и за рубежом…

У закрытых ядерных городов, у людей, живущих в них, своя психология, не всегда понятная другим. Я снова вспомнил слова, которые сказал кто-то после концерта приехавших со мной артистов: «Если бы вы знали, как мы рады вам, приехавшим с Большой земли!» Они – часть России, но в то же время живут своим особым миром. По сегодняшним циничным временам, может, будет громко сказано, но это прежде всего жертвенное служение Родине. Существует даже такой удивительный литературный альманах: «Антология поэзии закрытых городов России». В стихах – гордость за свой труд и в то же время боль, обида, что город, его люди, сначала в силу сверхсекретности, а теперь в силу пренебрежительного отношения к ним, оказались ещё в большей изоляции, прежде всего психологической. Если раньше они жили с неписаным правилом: сначала думай о Родине, а потом о себе, то теперь им говорят: теперь у нас каждый сам за себя, «гуманисты» навязывает нам мысль, что ядерное оружие нам как бы вроде больше не очень-то нужно, оно – вчерашний день, так как создаётся, в отличие от него, варварского, всё разрушающего и сеющего радиоактивное поражение и заражение, которое потом сохраняется десятки и сотни лет, новое оружие, которое также убивает всё живое, но не причиняет многолетних страданий и мучений, не разрушает инфраструктуру – всё остаётся невредимым, целехоньким, вплоть до занавесочек на окнах и цветочных горшков на подоконниках: приходи – и всё твоё.

Но в том-то и незаменимость «варварского» ядерного оружия, что оно скорее психологическое, чем реальное, страх перед ужасными разрушениями, не менее страшным радиоактивным излучением и не менее страшными его последствиями – гарантия, что пока оно, самое грозное в мире, есть у России, на страну никто не нападёт. Конечно, будем мечтать о времени, когда в нём не будет необходимости, но ныне, увы, пока это только мечты. И трёхгорцы, несмотря на пережитые трудности, несмотря на нанесённые им обиды, гордятся, что они спасли мир от Третьей мировой войны или, по крайней мере, пока отодвинули её.

Без волнения не можешь читать простые, безыскусные стихи трёхгорцев.

Лев Георгиевич Николяй, до пенсии – представитель военной приёмки, полковник:

Наступит время – поздно или рано,

Завесы таинства с Трёхгорного спадут,

О нашем городе напишут крупным планом

И должное заводу воздадут.

Ещё обострённее это чувство в своих стихах выразил Анатолий Григорьевич Корпачёв, инженер-контролёр военного представительства:

Я верю, нас потомки не забудут,

Как с потом, с кровью щит Родины ковали мы,

Чтобы в мире не было войны!

Пришло время: истёк срок договора Аксаковского фонда с Приборостроительным заводом Трёхгорного. Новое руководство завода не торопилось с продлением договора. Город с честью и достоинством пережил трудные времена, выдержал все испытания. Изменилась общая обстановка в городе, как и во всей стране. Закрытость города всё больше становилась как бы условной. И помощь Аксаковского фонда городу как бы больше была не нужна. Мы, в свою очередь, благодарные Трёхгорному за открытость его души – в своих программах и называли его не иначе как «закрытый город с открытой душой», а также благодарные за помощь нашим коренным, не связанным с городом программам, вспомним хотя бы купола на Димитриевском храме в Аксаковском историко-культурном центре «Надеждино» – признаюсь, облегчённо вздохнули, боясь, что они попросят о продлении договора, а мы не сможем отказать, а нам, если честно, это было уже не по силам, не говоря уже о том, что нас ждали свои коренные задачи, связанные с великой русской семьей Аксаковых, как в России, так и за рубежом, в том числе в регионах Поволжья, в Москве, в Крыму, в Белоруссии, в Черногории, в Болгарии, в Сербии. И я первый заявил о не продлении договора, получив в ответ искреннее удивление и сожаление: мы собирались продлевать, но была задержка наверху, в департаменте ядерного оружия «Росатома», где тоже поменялось начальство и не со всем ещё разобралось. Мы расставались большими друзьями.

Я уезжал из Трёхгорного тёплым солнечным октябрьским днём. Полыхали леса багрянцем и золотом. Изумрудными вкраплениями в них были сосны и ели…

Утром я в последний раз прошёл по улицам города, перекрестился перед еле заметным холмом, в котором лежали строители Трёхгорного – расстрелянные участники восстания заключённых, единственным требованием которых было, чтобы зверствующие войска МВД были заменены регулярными частями Советской армии. Спустился в парк, откуда был виден завод по-прежнему самого грозного в мире ядерного оружия, с обрыва на него вместе со мной смотрел бронзовый глухарь – символ города: люди, подыскивающие место для будущего грозного завода, вошедшие на красивую таёжную поляну, столкнулись с недовольным их появлением глухарём – он неожиданно взлетел, шумно взмахнул крылами, заставив их вздрогнуть. Вместе с К. А. Володиным, скорее всего, были научный руководитель проекта по созданию ядерного оружия И. В. Курчатов и родившийся в соседней Юрюзани сын кузнеца, первый заместитель председателя Совета Министров СССР, отвечающий за техническое обеспечение проекта, М. Г. Первухин, и, скорее всего, именно он безжалостно предложил это красивейшее место для будущего завода и города.

В последнюю очередь прошёл с края до края по улице Константина Арсеньевича Володина, долго стоял перед его барельефом на угловом доме...

Дежурная по гостинице: «Вам просили передать книгу – второй том воспоминаний о строительстве завода, только что из печати, боялись не успеть до вашего отъезда. Сказали, что в нём – воспоминания о Константине Арсеньевиче Володине, которые по какой-то причине не вошли в первый том».

На КПП-5 уже не грозный старшина, как 10 лет назад, а очаровательная девушка в форме прапорщика Росгвардии, но тоже с пистолетом на боку, я не раз замечал её на мероприятиях нашего фонда, отметив моё выбытие из города, как обычно, улыбнулась: «До встречи!» Я промолчал, не стал её разочаровывать…

Минут через десять я вывернул на автотрассу М-5, стал подниматься к перевалу. Слева внизу открылся вид на уставший скрываться от посторонних глаз и выползший новостройками из котловины меж заботливо укрывавших его трёх уральских вершин Трёхгорный – закрытый город с открытой душой – со своей фантастической летающей тарелкой, придуманной следующим за К. А. Володиным генеральным директором А. Г. Потаповым («в нашем городе всё должно быть необычным»), будоражащей воображение проезжающих. Отсюда в хорошую погоду открывается удивительный по красоте вид на ближние и дальние уральские хребты, поэтому почти у каждого в первый раз проезжающего здесь появляется желание хоть на пару минут остановиться на крутом обрыве над широкой долиной, раньше это категорически запрещалось, если же кто, несмотря на запрещающий гаишный знак, останавливался, из леса выходил строгий человек в форме лесника и просил немедленно уезжать. Теперь «лесник» не выходил, и, хотя запрещающий гаишный знак остался, потому что почти сразу за асфальтом начинался обрыв, я всё-таки приткнулся к нему. Не мог Константин Арсеньевич, навсегда покидая Трёхгорный, здесь не остановиться, не окинуть прощальным взглядом своё детище, я представил себя на его месте и сглотнул невольно подступивший к горлу горький комок.

И у меня перед глазами встал его образ, сначала смутный, из раннего детства, скорее, я не видел его, а слышал его голос: «Ну, что, Гаврилович, прокатим ребят?» – когда он, как я теперь понимал, скучающий по своим детям, оставшимся с женой в подмосковном Подольске, прокатил меня на «Победе». И второй, более ясный, каким я увидел его десять лет спустя, на станции Вязовая, грузного, тяжело переступающего на больных ногах, как оказалось, незадолго до его, как я чувствовал, горького отъезда из Трёхгорного…

Поднявшись на перевал, я свернул вправо на первый встретившийся просёлок: мне не терпелось узнать причину срочного, как мне казалось, не только по болезни, отъезда Константина Арсеньевича Володина из города, и нетерпеливо открыл книгу.

Ответ на вопрос, почему К. А. Володин так рано ушёл на пенсию, я нашёл в воспоминаниях почётного гражданина города, в пору отъезда Володина из города заместителя директора по производству В. Т. Малыхина: «Почему Володин в 1963 году ушёл на пенсию? Вот что я знаю по этому поводу. Работая с Володиным с 1953 года, я часто бывал в командировках в главке и скоро понял, что Володин и начальник главка Алфёров находятся в острых противоречиях, доходящих до вражды. Володин сделал своё дело, построил в кратчайшее время город и завод, собрал первую авиационную атомную бомбу, которая, может быть, решала, быть или не быть стране, завод прекрасно работал, Алфёров получил за это вместо Володина кучу орденов и званий, повышений по служебной лестнице. Ненавистный ему Володин больше был не нужен, и не только ему, ушли на пенсию или умерли его ангелы-хранители, и Володин перед Алфёровым оказался беззащитным, и из-за этого страдали люди, по этой причине Константин Арсеньевич переживал больше всего. Конечно, сказалась и болезнь.

Алфёров, конечно, знал о болезни Володина, у того сильно болели ноги, он еле ходил, тяжело вставал со стула и так же тяжело садился. Как-то после тяжёлого телефонного разговора с Алфёровым, а до этого и очередной проверки он спросил меня: “Виктор, скажи честно, могу ли я дальше работать директором в таком состоянии?” Я, конечно, попытался его успокоить. Но однажды он мне сказал: “Больше не могу работать. Я написал письмо об уходе на пенсию и отослал его в Москву”. Алфёрова это заявление устраивало, и он быстро дал ему ход. Он давно бы уволил Володина, но, видимо, хоть тот и был его подчинённым, был ему не по зубам.

Прошло примерно два месяца, здоровье Володина улучшилось, и он сказал мне: “Зря я написал заявление об уходе”. Он позвонил напрямик заведующему оборонным отделом ЦК КПСС Сербину, который знал цену Володину, и попросил вернуть заявление. Но Сербин ему ответил: “Ты сам виноват, тебя никто не заставлял его писать. ЦК уже рассмотрел твоё заявление и дал согласие на твой уход на пенсию…”»

И снова строки из воспоминаний бессменного водителя К. А. Володина Дмитрия Гавриловича Бирюлина: «Перед этим они с приехавшим из главка как бы с проверкой генерал-майором Л. А. Петуховым, которого потом, после отъезда Володина, назначат директором нашего завода и с которым, по всему, у него были неплохие отношения, уехали далеко в лес в сторону Бакала, подальше от чужих ушей, в том числе и от КГБ. О чём они там говорили, спрятавшись в глухой тайге, я не знаю. Часа три я ждал их около машины.

И вот теперь хочу рассказать, как довёз я К. А. Володина в Вязовую в последний раз. Его контейнер с немногими вещами через Златоуст я отправил раньше, никакого разговора об отъезде не было. И вдруг однажды вечером он звонит мне и говорит: “Гаврилович, отвези меня сегодня к поезду, в Вязовую”. Тогда ходил поезд № 25 до Москвы, я знал время его отправления. Подъехал к его дому, жена моя, Клава, тоже попросилась поехать проводить Володина, она его не только уважала, а любила, как отца. Погрузили мы в машину чемоданы. Он уезжал вместе с недавно приехавшей к нему наконец женой, Марией Алексеевной. Пока мы вчетвером ехали до Вязовой, вспоминали о прожитых годах здесь, в нашем городе. На вокзале работал буфет. Володин дал мне деньги: “Сходи, Гаврилович, купи для меня в последний раз бутылку коньяка”. Я думал, он с собой возьмёт в поезд, а он открывает бутылку и говорит: “Давай выпьем”. Я за рулём, мне бы и пить нельзя было, но не мог я отказать Володину – чувствовалось его тоскливое состояние, прощание его в моём лице со всеми людьми, с кем он проработал 10 лет. Успокоил: “Тебя не остановят, твой номер знают”. Мы выпили эту бутылку. Посадил их в поезд. Последнее, что он попросил: “Отдай Тарасову моё директорское удостоверение”. Утром я принёс Тарасову А. И., помощнику Володина, его удостоверение, сказал, что Володин ночью уехал навсегда. Тарасов остолбенел. Как обезумел. Сидит, молчит, смотрит вперёд на удостоверение и ничего не говорит. А потом: “Уехал… Володин… ночью…” Затем опомнился, стал звонить Потапову…

Вот так и уехал Константин Арсеньевич Володин. Как приехал в 1952 году один, так и уехал один. Никто его не провожал, никто его не поддержал, не защитил…»

…Похоронен Константин Арсеньевич Володин в подмосковном Подольске, а душа его осталась здесь, сейчас я явственно чувствовал её. Кто живёт в Подольске или кому придётся там оказаться по каким-либо причинам, в том числе приехав в расположенный там архив Министерства обороны, найдите время, зайдите на местное кладбище и поклонитесь праху «красного директора», построившего и пустившего в строй в фантастически нереальные сроки несколько заводов боеприпасов в Великую Отечественную войну и два завода по производству ядерного оружия. Одного из тех, кто предотвратил или, по крайней мере, отодвинул Третью мировую войну и тем самым спас Россию…