№2.2026. Михаил Чванов. Итак, она звалась «Татьяной» или Закрытый город с открытой душой

По книге «Архипелаг ГУЛАГ» А. И. Солженицына, десяткам других книг, официальным и неофициальным источникам мы знаем о Кенгирском восстании заключённых в Казахстане (в котором участвовали даже женщины), Норильском, Воркутинском, других, но ни одной весточки не просочилось наружу из этого концлагеря, условно назову его Юрюзанским, по прекрасной реке, на которой он был расположен. Всё было, жестокое было время. Тысячи судеб, одна непохожая на другую…

Из воспоминаний, относящихся, правда, уже к самому позднему времени строительства завода: «Как правило, “порядочные” заключенные (не уголовники) за несколько месяцев до освобождения расконвоировались, то есть ходили уже без охраны с правом выхода из рабочей зоны. В числе первых был расконвоирован Иван Миронович Кнышев, человек со светлой головой и золотыми руками. Он монтировал котельное оборудование в здании № 401 и мог решить любой инженерный вопрос, связанный с транспортировкой и подъёмом многотонных металлических конструкций на любую высоту при использовании простых подручных средств без специального подъёмно-транспортного оборудования. Его все уважали и очень сожалели, что придется с ним расставаться после окончания срока. Очень уж толковый был работник. Срок его кончился, и он уехал из города. И вдруг через месяц появляется у проходной в город. Оказалось, что жена не дождалась его и вышла замуж. Таким образом, он остался и без семьи, и без квартиры, а родственников у него не было. Много хлопот у нас было, чтобы разрешить ему вновь заехать в город. Месяца два он жил в Василовке, а работал на наших объектах за городом. А потом с помощью Володина, а он знал Кнышева очень хорошо, ему дали разрешение на въезд в город и должность прораба на четвертом участке. Я с ним постоянно виделся, и у меня сложилось впечатление, что без его услуг как инженера мы просто не могли бы обойтись. Разлад с женой он очень сильно переживал, стал частенько выпивать. Потом женился на вдове шофёра Сесина, и жизнь у него наладилась…

Когда мы стали молодожёнами, пришлось обзаводиться мебелью. В хозяйственных магазинах Юрюзани было пусто – и в нашем тоже. Выручали заключённые, с которыми мы общались на стройке. Они болезненно переживали разрыв с семьями. И к нам, вольнонаёмным, относились доброжелательно, может быть потому, что мы тоже были за колючей проволокой. Меня, например, молодого, именовали по отчеству. Узнали они как-то о том, что я собираюсь жениться. Нетрудно было понять, что обзаводиться нам нечем, и вот они безо всякой просьбы моей сколотили кухонный стол и стол для гостиной – круглый, на трёх ножках. Сделано было всё добротно, а брать что-либо от заключённых по инструкции было запрещено. Они это знали. И каково было моё удивление, когда я однажды вернулся домой (жильё дали в брусчатом доме по ул. Островского) и обнаружил кухонный и круглый столы и табуретки. Кто привёз, как открыли и закрыли квартиру, до сих пор не знаю, но сделали это, конечно, расконвоированные заключённые. На столе стояла банка с цветами и лист бумаги с поздравлением по случаю свадьбы. Кто-то настучал Володину, что заключённые сделали мне подарок к свадьбе. Он меня пробрал как следует и потребовал: “Верните всё заключённым, это грубое нарушение режима”. Но я в его голосе не почувствовал настойчивого требования, и я этого не сделал. Но всё это было гораздо позже, по ослаблению режима…»

Жёсткие и даже жестокие условия работы были и у работников завода, не говоря уже о том, что они тоже были за колючей проволокой и в свободе передвижения мало отличались от заключённых. А те, кто имел непосредственное отношение к основному производству, многие годы не имели права выезда из города. Страна ещё не оправилась в полной мере от военного лихолетья. Но уже шла холодная война, и острейшей необходимостью был скорейший пуск завода, дабы лишить монополии США на атомное оружие и создать атомный щит Родины. «Сначала думай о Родине, а потом о себе!» Этим чувством, как в годы войны, так и теперь жил директор строящегося завода и города К. А. Володин, поставивший на ноги добрый десяток заводов по производству боеприпасов. Это чувство он прививал и своим подчинённым. Какая продукция будет выпускаться заводом, по-прежнему знал очень узкий круг людей. Но основная масса трудящихся, живя в атмосфере закрытого объекта, чувствовала, что строится что-то сверхважное, и была готова на лишения. Терпеливо переносила все тяготы и неудобства предпускового периода. На завод, без преувеличения сказать, работала вся страна, люди, как правило, не знали, куда и на что пойдут изготовляемые ими узлы или детали. Оснастка для завода изготовлялась в Москве, Ленинграде, Сестрорецке, Витебске, Киеве… всего на 29 заводах страны, и никто ни разу не сорвал графика. Но что поразительно, в самом начале параллельно с крайне необходимой баней строили клуб, хотя, наверное, не он был нужен в самую первую очередь. Ещё не было жилья, ютились скученно в бараках, но уже работала музыкальная школа. Строили с нарушением запретов и ограничений, всё К. А. Володин брал на себя – думали о детях, о будущем.

Вспоминает М. И. Глухман, в то время бригадир комплексной бригады одного из цехов: «Были бессонные ночи, по целым неделям порой не выходили из цеха, спали по два часа в сутки. А ведь не война. Но как на войне. Люди до того уставали, что засыпали где придется, и чтобы разбудить их, приходилось прибегать к пожарному шлангу. От такой работы ноги отекали, не влезали в обувь, приходилось вместо обуви привязывать к подошвам войлочные стельки и обматывать ноги портянками и в такой “модной” обуви трудиться. Всё это хорошо помнят ветераны цеха. Начальнику цеха Г. И. Тихонову, чтобы быть в норме, приходилось по нескольку раз в ночь принимать холодный душ из пожарного брандспойта...»

Вспоминает Виктор Тихонович Малыхин, в будущем заместитель директора по производству, почётный гражданин города: «Мы понимали, что попали работать на какой-то очень важный государственный объект. Немногие кое о чём догадывались, но о том, что конкретно будем выпускать на этом заводе, никто не знал и не догадывался. Пока в августе 1954 года на объект не приехал заместитель министра среднего машиностроения Б. Л. Ванников. Нас, заводчан, связанных с изготовлением продукции, на тот момент было немного, человек 10–12. Собрались мы в кабинете Володина на первом этаже брусчатого дома. Ванников впервые нам открыто сказал: “Партия и правительство поручили вам изготавливать атомные и водородные бомбы! В 1955 году мы должны во что бы то ни стало пустить завод и изготовить первые бомбы!” Честно говоря, мы были ошеломлены этим известием. Чего-чего, но этого мы никак не ожидали. На следующий день нас всех вызвал к себе, как мы считали, представитель Совета Министров СССР на объекте по режиму, полковник А. Д. Рязанцев и сказал: “Замминистра может себе позволить сказать что угодно, но если вы кому-нибудь расскажете о том, что он сказал, то получите по 25 лет тюрьмы”».

Несмотря на огромный объём работ, который скрыть было нельзя, были приняты беспрецедентные меры секретности, чтобы завод, ещё не начав работать, не был уничтожен, в том числе ядерной бомбардировкой. Это в полной мере удалось осуществить, если даже мои родственники, живущие в г. Юрюзани, в нескольких километрах от завода, до момента рассекречивания производства завода и появления города на географических картах не знали, что производится в «почтовом ящике». На первых порах в целях секретности Министерством государственной безопасности было сделано предписание набирать рабочих не ближе 50 километров. За пределы Челябинской области были выселены политически неблагонадёжные люди. Специалистов в будущий Трёхгорный набирали со всей страны, как уже зарекомендовавших себя на прежнем месте работы, так и лучших выпускников вузов, ссузов, профтехучилищ. Как правило, до приезда в Трёхгорный они даже не догадывались, где и в какой роли им придется работать. Воспоминания первостроителей завода, в которых они рассказывают, как они попадали на сверхсекретный объект, больше похожи на страницы шпионских боевиков. И события в них происходят как бы не в России, а где-то за её пределами: пароли, явочные и конспиративные квартиры…

Вспоминает Анатолий Геннадьевич Коган, после окончания Ленинградского инженерно-строительного института получивший направление на будущий завод: «Я приехал на будущий завод 10 августа 1952 года вместе с Арефьевым Юрием Ивановичем и Разиным Иваном Семёновичем. До этого конец июня и весь июль мы жили в Москве. Нас засекречивали, гоняя по явочным конспиративным квартирам, проверяли. На Урал мы ехали, согласно инструкции, в разных вагонах. Мы с Арефьевым – в плацкартном вагоне, Разин – в купейном, а директор завода Володин – в другом вагоне, где-то в начале состава. Мы были предупреждены о месте высадки из поезда, что за одну-две остановки к нам в вагон придет человек и скажет, когда выходить. И вот в Кропачево зашел человек небольшого роста, как мы потом узнали, А. В. Гусев, и сказал, что нам на этой остановке выходить. Всё это сказал шёпотом, чтобы никто не слышал. Билеты наши у проводника он взял сам, чтобы не оставлять следа. Мы были ошарашены, быстро покидали студенческие одеяния в деревянные чемоданы и спрыгнули на перрон. Через две-три минуты опять подошел этот человек и выдал нам билеты в этот же поезд, но в другие вагоны, и сказал, чтобы мы ехали дальше до особого его указания… На станции Вязовой появился тот же Гусев и помог нести вещи директору Володину к машине. Затем Володин, Разин и Гусев уехали, сказав нам, чтобы мы сидели и ждали, за нами придет машина вторым рейсом через один-два часа. Мы с Юрой без продуктов питания сели на чемоданы и стали ждать, делясь впечатлениями и воспоминаниями моментов, где мы нарушили инструкции. Через два часа приехал за нами «козёл» (ГАЗ-67) и повез нас, как оказалось, в город Юрюзань. У речки между Вязовой и Юрюзанью водитель остановил машину, чтобы долить воды в систему охлаждения, она у него закипела. До этого ехали молча, у ручья разговорились с шофёром, на что по инструкции не имели права. Но инструкцию нарушил он. Первый заговорил и предложил купить у него часы. Находясь под накачкой инструкций, не сговариваясь, мы с Юрой оба отказались.

Приехали мы на центральную улицу Юрюзани. Гусев отвел нас в комнату, где не было ничего, кроме одного стула, и сказал: “Из квартиры не выходить, чтобы вас никто не видел. Я за вами приеду, когда получу указание, что с вами делать дальше”. И уехал. Мы с Юрой просидели голодные ещё три часа, в комнату вошли двое: водитель и высокий, загорелый, симпатичный мужчина (как потом стало известно, помощник директора завода по кадрам Никитин Виктор Иванович). Поздоровались, затем он стал нас инструктировать: “Сейчас я вас поведу в столовую, накормлю, а оттуда отвезу на квартиру, где будете жить. Выходить отсюда по одному, водитель первый, держать дистанцию друг от друга в 100 метров, в столовую зайти по одному, садиться за разные столы, друг с другом не разговаривать, делать вид, что не знакомы”. Так дошли до столовой (пельменной, что напротив клуба, бывшей церкви), слюни текли при ароматном запахе пельменей. Наелись, как говорят, от пуза и опять же в том же порядке по одному с дистанцией в 100 метров двинулись на квартиру по ул. Кричная. Там на месте получили указание: отдохнуть, привести себя в порядок, и на следующий день водитель Новиков утром повез нас, как он сказал, к Хозяину…»

Вспоминает И. С. Кузьмин, в будущем заместитель главного технолога завода: «В 1954 году, за несколько месяцев до защиты дипломного проекта, нас, студентов Московского энергетического института, вызвали в комиссию по распределению. Председатель комиссии очень коротко задал несколько вопросов:

– Комсомольцы?

Мы ответили утвердительно.

– Любите ли вы свою Родину?

Мы ответили утвердительно.

– Желаете ли работать на благо Родины там, куда она вас пошлет?

Мы ответили утвердительно.

После этого с пафосом в голосе он сказал, что нам оказано высокое доверие и мы направляемся работать в почтовый ящик № 590.

– Возражений нет?

Возражений, разумеется, не было.

– Какие вопросы?

Я осмелился спросить, может ли он сказать, где находится это предприятие.

– Да, конечно, – ответил председатель, помолчав. – На территории Советского Союза… Больше вопросов нет?

Больше вопросов не было».

Из воспоминаний В. Т. Малыхина, будущего директора завода по производству: «После института я работал на Миасском напилочном заводе. Был активным общественником, со мной беседовал первый секретарь Челябинского обкома ВЛКСМ Пётр Решетов. Он предложил мне возглавить комсомольскую организацию в Златоусте. Я дал согласие. 17 апреля 1953 года меня вызвал директор завода Вахминцев и подал телеграмму с текстом: “По решению обкома КПСС Малыхина Виктора Тихоновича рассчитать в 24 часа и направить в распоряжение Златоустовского горкома КПСС”.

Я срочно уволился и 19 апреля прибыл в Златоуст в надежде, что здесь буду работать на комсомольской работе. Когда зашел к секретарю горкома партии и показал ему телеграмму, он сказал, что это не к нему, а нужно пройти в соседнюю комнату. Там меня принял, как я потом узнал, помощник Володина по кадрам В. И. Никитин. “Вы заполняли анкету?” – спросил он. “Да, заполнял”, – ответил я. “Тогда поехали”. – “Куда?” – “Потом узнаете”, – ответил он. Приехали мы на ж/д вокзал, сели в поезд. Я снова спросил: “Куда мы едем, я же получил направление в Златоуст?” – “Куда приедем, туда и приедем”, – ответил он, не желая вступать в разговор. Ночью приехали на ст. Вязовая. “Здесь нам сходить”, – сказал Никитин. Сошли на перрон. Нас ждал ГАЗ-67. Ночь, темень непроглядная, дождь, слякоть и очень плохая дорога. “Куда мы едем?” – снова спросил я. “Приедем, узнаешь”. Еле-еле добрались до какого-то населенного пункта, как впоследствии я узнал – города Юрюзани. Поехали дальше. Доехали до шлагбаума, никакой колючки ещё не было, деревянная будка и три строительных солдата. Проехали несколько тёмных бараков и подъехали к единственному брусчатому дому. Поднялись на второй этаж. В комнате стояли четыре койки.

– Вот эта койка твоя. Здесь будешь жить. И не расстраивайся, работа будет по специальности на очень хорошем заводе.

Утром Никитин повел меня, как он сказал, к “Хозяину”. “Хозяин” принял меня в форме полковника. Он побеседовал со мной и предложил должность зам. начальника цеха 106. Но на месте цеха были только забиты первые колышки».

С внешним миром долгие годы завод-город будет связывать железнодорожная станция Вязовая, почта будет идти сначала через станцию Кропачево, а потом через город Златоуст, а ближайшим аэропортом был аэропорт «Уфа» за 180 километров. В первое время добирались до него через ту же станцию Вязовую до Уфы, а потом пустили прямой автобус, который эти 180 километров три раза менял свой маршрутный номер: если из будущего Трёхгорного он выходил под № 13, то в уфимский аэропорт приходил под № 113.

Вспоминает А. К. Дерюшев, будущий начальник конструкторского бюро: «Свердловск, 1954 год, закончен Уральский политехнический институт. При распределении получаем аванс в 1000 рублей, справку о назначении в организацию “Москва, п/я № 590”. Получили мы и устную установку (боже упаси, какие-либо записи!), пришлось зазубрить: “В Москве выйти на Казанском вокзале в сторону Комсомольской площади, повернуть налево за угол, миновать булочную, ещё раз повернуть налево, зайти в подъезд перед дощатым забором и там, войдя в телефонную будку, доложить о прибытии, назвав свою фамилию, имя отчество”.

В Москве нас поселили на Шаболовке, предложили отдохнуть пока, подкинув денег. Многое тогда успели посмотреть в столице. Помню, как полдня простояли в километровой очереди у стадиона “Динамо”, охраняемой конной милицией, на матч “Торпедо” – “Спартак”. Приз лучшего игрока в том матче получил Эдуард Стрельцов.

Через некоторое время нас стали приглашать в какое-то управление на Спартаковской улице. Поехали мы туда вдвоём с Мишей Чернышевым. Там дали установку, которую разрешили записать почему-то только мне: “Купите билеты до Челябинска, но сойти на ст. Кропачево, найти второй железнодорожный дом и обратиться к Голубевой, представителю башкирского санатория Янган-Тау”.

На поезд я чуть не опоздал. Разразилась сильнейшая гроза, и трамваи встали. Поезд уже отходит. Собрав последние силы, всё же догоняю. Бросаю вещи в тамбур последнего вагона и, мокрый от пота, цепляюсь за поручни. Между тем Михаил Чернышев едет полный тревог. Он же не знает явки, которую доверили только мне. Он уже решает ехать до Челябинска и там обратиться в КГБ. Там должны знать всё. А заодно сообщить о моем исчезновении. А вдруг меня захватила вражеская разведка? Хотя что из меня можно выудить, мы ещё ничего не знаем. Только к Раменскому я добрался до своего вагона, где нашел и успокоил Михаила… И вот мы на месте. Получили первое внушение, когда случайно обмолвились, что собираемся написать письма родным и вечером собираемся их бросить в почтовый ящик в г. Юрюзани. Нам было сказано: “Ни в коем случае. Пишите письма и отдайте их Гусеву, он отправит их со ст. Кропачево”».

Темпы строительства были фантастическими. Уже в 1954 году сдаются первые заводские корпуса, котельная. В цехах устанавливаются станки, оборудование. Рабочий день директора далеко за полночь. Но всё равно пусконаладочные работы – первоначально пуск завода был назначен на 4-й квартал 1954 года – отставали от графика, напряжение было беспредельным.

В другом случае последовало бы увольнение или даже арест директора, но, видимо, кто-то понимал, что если не может сделать в установленный срок Володин, это значит, никто в этот срок сделать не сможет, что была поставлена реально невыполнимая задача. Наконец в апреле 1955 года завод был введен в эксплуатацию. Володин принимает от строителей производственные помещения. И только после этого приказом № 425 по Министерству среднего машиностроения он утверждается директором завода № 933. 1 августа завод приступает к выполнению государственного оборонного заказа, а к концу августа уже были выпущены две авиационные атомные бомбы РДС-4 с конспиративным ласковым названием «Татьяна». Кому пришло в голову такое название?

К концу года чрезвычайно напряжённый план по всем показателям план заводом был выполнен. 1 сентября 1956 года был подписан первый указ о награждении 22 работников завода орденами и медалями. Директор завода такого уровня в таких случаях награждался не менее как орденом Ленина и ему присваивалось звание Героя Социалистического Труда, но К. А. Володин был награжден скромным (вторым по счёту) орденом Трудового Красного Знамени, все на заводе понимали, что кто-то наверху был настроен против него.

В процессе сверхнапряжённого строительства завода за К. А. Володиным наблюдали тысячи человек, для выполнения практически невыполнимой в поставленный срок задачи приходилось быть с людьми жёстким, а порой даже жестоким. Аскет во всём, он получил от подчинённых за свою суровость, но честность и справедливость два негласных прозвища: «Хозяин» и «Дед» – только такой человек мог заставить людей полюбить себя и поднять их на этот, несомненно, не только трудовой подвиг.

Да, Константин Арсеньевич Володин, по воспоминаниям заводчан, был с подчинёнными строг. Мог в 24 часа выселить из города неугодных ему людей. Мог за ночь заселить работниками завода жилой дом, чтобы опередить строителей и военных, претендующих на это жилье. Был крут в наказаниях. Но в то же время мог взять под крыло и спасти от жестокой статьи совершивших оплошность и попавших под бдительное око КГБ своих сотрудников. В стране нелёгкая продуктовая ситуация, и он, заботясь о своих подопечных, отгороженных от остального мира колючей проволокой, создает вопреки нареканиям сверху подсобное хозяйство, потом целый совхоз «Лесной».

Вспоминает один из ветеранов завода Юрий Николаевич Беляев: «Человек военный, обязательный, построивший завод и руководивший заводом первой отечественной атомной бомбы РДС-1, имеющий большой опыт руководителя, Константин Арсеньевич Володин был исключительно требователен к себе, к подчинённым. Обладал редкой памятью. Сам работал, можно сказать, как вол и требовал отдачи от других. В те годы уходить с работы нижестоящему руководителю раньше своего начальника было признаком дурного тона. И, как правило, рабочий день директора продолжался до 10 часов и позже. Редчайшее трудолюбие, настойчивость совмещались в нём с аскетическим образом жизни и неуступчивостью характера. Болтали в министерстве злые языки, что и направлен-то он был директорствовать на Урал потому, что не ужились в одной берлоге два медведя. И главного-то инженера он не подбирал себе, как это обычно бывает, – навязали сверху, без согласования с ним. Домыслы были всякие. Но одно коллектив завода вскоре понял: в характере директора не замечалось ловкого подхода к начальству. Редкий месяц обходился ему без взыскания выше, письменного или устного. Но то, что при Володине завод не занимал призовых мест в соревновании с другими заводами и не получал премий и наград, вовсе не говорило о том, что руководимый им коллектив работал слабо или хуже других. Положение Володина в министерстве было напряжённым, после ссоры в Приволжской конторе его направили открывать объект в тайге на Урале. А его недруга сделали начальником Первого главного управления. И очень длительное время Володин был только исполняющим обязанности заместителя директора по общим вопросам с соответствующей зарплатой. Ему не прощались самые мелкие недоработки. Поэтому страдал и весь коллектив завода. Зная об отношении к нему высшего начальства, некоторые доброжелатели на заводе писали на него доносы, и часто на завод, отрывая от дел, приезжали проверяющие комиссии. Например, написал донос в КГБ или в ЦК КПСС комсомольский пропагандист В. П. Васин, что директор ведет неправильную кадровую политику, набирает неопытную молодёжь, неправильно её воспитывает, издевается над ней, не создает для неё сносных условий и т. п. Прилетела комиссия, во главе которой два подполковника КГБ, отрывала от работы. Что касается молодёжи, то это правда сущая, поднимала завод преимущественно молодёжь, собранная со всей страны: самые талантливые выпускники вузов, техникумов, ремесленных училищ».

И тут вспоминаются слова Владимира Семёновича Комарова, в то время заместителя начальника цеха: «Смело он сделал ставку на молодых специалистов, видимо, понимал, что новое в стране производство нужно осваивать не отягощёнными старыми традициями специалистами. Внедрение в производство новейших достижений науки и техники было уделом энергичной, пытливой и задорной молодёжи. Особенно придирчиво К. А. Володин подбирал будущих командиров производства. Испытывал в деле. И если уж на ком останавливался, то не жалел времени на выучку. Надо отметить, что из руководителей более старшего поколения на заводе почти никто не удержался. Разъехались, как только представилась возможность. Не выдержали сверхнапряжения, неустроенности быта… В начале 1960 года, не выдержав огромного напряжения в работе и ответственности, по состоянию здоровья вынужден был оставить должность главного технолога и перейти на другую работу Е. К. Игнатьев. Авторитет директора завода в то время был велик. Горсовет и горисполком мало кто знал, они существовали формально. Народный суд не избирался, существовал спецсуд, назначенный директором завода. Горкома партии тоже не было, был политотдел. Всё как в армии или, точнее, в колонии строгого режима. К. В. Володин обладал практически неограниченной властью. Но жёсткость в решениях заключалась не столько в его характере, а прежде всего в сроках пуска завода, в напряжённости международной обстановке».

Снова из воспоминаний Виктора Тихоновича Малыхина – зам. начальника цеха, позже – заместителя директора по производству: «Я много встречал директоров, но такого честного, с высокой требовательностью к себе, с нечеловеческой трудоспособностью я не встречал ни раньше, ни потом. Грамотный, понимающий все тонкости производства, он прекрасно разбирался в людях и за очень короткий срок создал сильный рабочий коллектив, которому любые задачи были по силам. Всегда на первом месте у него была работа. Он терпеть не мог, когда простаивали станки, бездельников и лентяев вообще на дух не переносил. Такие у нас не задерживались, не выдерживали напряжённого ритма. За все годы работы при Володине я не помню, чтобы мы хоть раз сорвали план по выполнению гособоронзаказа. Из цехов не уходили, пока не выполнили задание. Тех, кто искал лазейки, сваливал вину на другого, например, при задержке изготовления деталей на каком-то этапе, гнал с завода. Я был прямым свидетелем того, как одному начальнику цеха он объявил: “Ты здесь больше не работаешь!” – и разорвал пропуск на завод на глазах у всех. Оставались сильные, смелые, работоспособные. Вот таким он доверял безоговорочно. Методы воспитания у него были суровые. На следующий день после моего приезда на “завод” он вызвал меня и сказал:

“Вот тебе первое задание. Завтра в 12:00 по московскому времени позвони мне сюда из Ленинграда, получишь дополнительные инструкции!”

Я был ошарашен. Как можно было за сутки попасть в Ленинград?! Но делать было нечего.

Я очень здорово намыкался, но всё-таки добрался до Ленинграда и позвонил с Главпочтамта около 15 часов по Москве, с опозданием на 3 часа. Володин отчитал меня за опоздание со звонком и дал задание найти в гостинице “Европейская” главного технолога Тарасова и выполнить его задание… При всей своей строгости и жёсткости К. А. Володин был человеком добрым и отходчивым. Отругает за дело, но зла не помнит. Понимал шутки, заливисто смеялся. Возвращаясь в город с завода, мы карабкались в гору, цепляясь за проволоку, закреплённую за сосну наверху. Был случай, когда первый забравшийся наверх проволоку отцепил, и все мы, идущие следом, включая Володина, покатились вниз в сугроб. Хохотали все, а директор всех громче, только один “режимник” из КГБ ругался. Константин Арсеньевич вкладывал в дело все силы и всю душу. Говорят, это свойственно большим людям. Он был выше 180 см ростом, весом под 150 килограммов, с огромными ногами в вечно худых калошах, потому что у него всегда были проблемы с обувью – обувь ему искали и по воинским частям, и в лагерях для заключённых, – в шапке-ушанке с оторванным ухом на большой лобастой голове. Руки имел, как лопаты, а сила в них немереная. При первом знакомстве так мне руку пожал, я думал, что все пальцы переломал. А он смеется: “Выдержал! Считай, что первое испытание ты прошел. Приживешься”».

Вспоминает Иван Дмитриевич Кузнецов, проработавший на Приборостроительном заводе 36 лет, в том числе 30 лет в одном цехе: «Это лучшие годы моей жизни. На новом месте в новом коллективе я быстро освоился. До этого у меня был определённый опыт работы слесарем и 7-й разряд. Правда, в другой отрасли. Моральный настрой в новом коллективе был на подъёме. Цех хотя был ещё не достроен – велись отделочные работы, но уже выпускали первую продукцию. Я прибыл на завод в начале сентября 1955 года. В конце сентября мне было поручено изготовление партии деталей для нового изделия под кодовым названием 4Р. Так вот первую партию деталей я делал при непосредственном участии директора завода Володина Константина Арсеньевича. Вот тогда мне и довелось близко познакомиться с ним. На рабочем месте мы были вдвоём, я – за верстаком, а директор – рядом на табурете. Директор поставил передо мной задачу: в срочном порядке изготовить новые детали и сдать. Я их делал потоком. По мере готовности директор сам у меня забирал очередную готовую деталь и уносил в гальванику, а потом приходил снова и садился рядом на табурет. И так продолжалось до рассвета. В ходе работы Константин Арсеньевич беседовал со мной о личной жизни, о слесарной работе и о многом другом, мы обменивались мнениями. К утру задание было выполнено. На рассвете мы вместе вышли из цеха. Директор отправил меня домой на личной машине… За время работы на заводе мне доводилось встречаться с первым директором не однажды. Я был удивлен, что человек такого высокого ранга со мной, простым рабочим, так тепло и просто разговаривает. Это был обаятельный человек. Всё в нём сочеталось – простота, душевность, требовательность. Будучи выходцем из рабочей среды, он хорошо и с душой понимал рабочего. Я впервые встретил такого руководителя-богатыря. И неудивительно. Только таким по плечу в короткий срок в таёжных горах возводить такой серьёзный завод. Володин воспитал в нас прямолинейность в высказываниях, честность, скромность, за что многим из нас пришлось страдать, придя в другие коллективы».

Константин Арсеньевич Володин никому не позволял унижать собственное достоинство. И этим обрел недоброжелателя не только в лице В. И. Алфёрова. Рассказывают такой случай. Однажды он был вызван на Коллегию наркомата вооружений СССР, которую вел сам нарком, Д. Ф. Устинов. Тот распекал директоров заводов за разные погрешности. Директора, опустив глаза, слушали и молчали. И только Володин поднял голову и высказал наркому своё мнение: «Мы – производственники и приехали сюда за разрешением производственных вопросов, а не слушать два часа ваши нотации. Если кому работа не по плечу, от неё надо отказаться». Кому? Тем, кого распекали? Или тому, кто распекал? Вопрос повис в напряжённой тишине. Володин встал и без разрешения вышел из кабинета наркома. Говорят, что Устинов не простил ему такого вольнодумства до конца жизни и в то же время ничего не смог с ним сделать, потому что Володин, и Устинов это знал, относился к числу немногих незаменимых. Но в то жестокое время легко и безжалостно расправлялись и с незаменимыми. Володина в этом случае, как и в случае с В. И. Алфёровым, могло спасти только самое высокое покровительство. Кто был этим покровителем, мы не знаем, а только можем догадываться.

Снова обращаюсь к воспоминаниям А. Г. Когана: «Теперь о приезде на завод Б. Л. Ванникова. Приезд министра, зам. министра, руководителей первого эшелона, их встречи, проведение совещаний, обеды в малых залах столовых позволили мне видеть, кто есть кто, их деловые качества, их общественное признание. И сравнивать, кто из них заслуживает большего внимания. К. А. Володин в моих глазах, в сотнях всевозможных встреч был всегда на порядок выше других, особенностью, скромностью, доступностью, конкретностью решений».

Темпы строительства действительно были фантастическими. 24 января 1952 года председатель Совета Министров СССР И. В. Сталин подписал Постановление по строительству на Южном Урале в тайге на чистом месте завода № 933 по производству ядерных боеприпасов. И уже к 1 августа 1955 на заводе были изготовлены две авиационные ядерные бомбы РДС-4, мощностью в 30 кт, превосходящие по технико-тактическим данным того времени уже имеющееся ядерное оружие США. Вспоминает Владимир Семёнович Комаров, в то время начальник кузнечной мастерской:

«Работали в три смены, без выходных. Итак, 1 августа 1955 года торжественно предъявили контейнеры с корпусами для вскрытия контролёрами БТК и представителя заказчика. Они проверили сопроводительную документацию, сверили оттиски пломб с паспортами и разрешили вскрытие. Что находится в контейнерах, никто из работников цеха точно не представлял. Руководители видели только чертежи. Когда слесари подняли крышку контейнера, то все буквально отпрянули. Размеры и внушительный вид “Татьяны” произвели впечатление. В цехе появились главный инженер главка Алексей Алексеевич Томилин, куратор главка Александр Александрович Осипов…»

Вскоре производство авиабомб РДС-4 было поставлено на поток. Но и после этого напряжение на заводе не спало. Приступили к освоению новых «изделий», более компактных и более совершенных. Правда, пожарными брандспойтами заснувших за станками водой уже не отливали.

Вспоминает Николай Павлович Добрынин, в то время зам. начальника цеха: «В августе 1955 года наш завод приступил к выпуску основной продукции, в каждом цехе шло освоение специзделий. Инструментальщики должны были опережать, а не задерживать выпуск оснастки. А иногда приходилось изготовлять не только оснастку, но и сами изделия. Директор завода и главный инженер размещались тогда в нашем здании. И нам, инструментальщикам, было привычно слышать от Константина Арсеньевича Володина и Александра Георгиевича Потапова команды типа приказа: “Изготовить к утру!” Это означало, что не дано было думать о конце смены, а работать, сколько надо, чтобы выполнить задание и утром отчитаться. В связи с такой обстановкой некоторые рабочие не выходили из цеха по несколько дней. Но все мы были молоды, были исполнительными и даже не допускали мысли, что можно не выполнить приказ руководства завода. 95 процентов инженеров были из только что окончивших вуз, половина коллектива – только что окончившие ФЗУ. Последний срок пуска завода – изготовление первых ядерных авиабомб – руководством страны был жёстко поставлен на август 1955 года. Очень трудно далась технология этого изделия. Бессонные ночи на протяжении примерно полугода. Удачи, неудачи, опять удачи и т. д. Каждая деталь, каждая сборочка, изготовленная в цехах, – праздник. А затем – суровые дни и ночи до следующего праздника. И так почти бесконечно уже на протяжении 40 лет».

Уже в следующем, 1956 году было освоено производство ядерных боеголовок межконтинентальных баллистических ракет. И параллельно впервые в отрасли завод огораживали «точками» – так конспиративно назывались ракетно-зенитные комплексы на случай воздушного нападения. Это потом по другим закрытым городам всё будет строиться по типовым проектам, здания в каменном исполнении – даже собачники и конюшни, мы же до всего додумывались сами, и по причине срочности все здания строились деревянными. Сами же строили дороги к ним, а это даже не десятки, а сотни километров. За 10 лет заводом подготовлены 15 типов различных модификаций ядерного оружия. Особенно напряжённым был 1959 год, когда заводом осваивались три принципиально новых «изделия». Завод продолжал строиться, на нём создавались новые структуры: цеха, специальные конструкторские бюро, военно-сборочные бригады…

Казалось бы, самое трудное позади. Но международная обстановка ставила новые задачи. В 1960 году «Татьяну» сняли с производства. В 1964–1965 годах произошло в буквальном смысле революционное изменение конструкций основных узлов «изделий» и отпала необходимость в изготовлении так называемых «корзин». Это привело к необходимости решения нового круга технических и организационных проблем. В конце 1970 года за освоение новых видов спецвооружений завод был награжден орденом Ленина, никто уже не удивился, что директор завода, как и прежде, остался без награды.

А вот несколько строчек из воспоминаний В. Н. Михайлова, будущего академика и министра атомной энергетики страны: «Остается только удивляться, как в разрушенной страшной войной стране была создана мощная атомная промышленность, которая и позволила сохранить мир на планете до нынешнего дня. Даже трудно вообразить, что могло бы случиться, если бы монополия на атомное оружие осталась у Америки. Тень взрывов Хиросимы и Нагасаки лежит на всём человечестве».

А К. А. Володин по-прежнему жил как бы на военном положении, может быть ожидая переброски ещё на строительство какого другого важного завода. У него не было времени даже на семью, он так и не привез её в будущий Трёхгорный, в первое время, может, даже ожидая возможного ареста, чтобы в этом случае не пострадала семья, однажды позже он признался своему преемнику, тогда главному инженеру А. Г. Потапову, что подумывал о фиктивном разводе, а жена бы продолжала жить в Подольске, лишь временами навещая его. Но он не был сухарем. Лучше всего человека чувствуют дети. Вспоминает А. Г. Коган: «К. А. Володин очень любил нашу Наташу. Когда ходили в кино в клуб имени “35-летия Октября”, она всегда сидела у него на коленях и считала его своим дедушкой. На улицах при встрече не церемонилась, бросалась к нему, называла дедушкой, чем нас приводила в конфузные ситуации. И не только нас, но и окружающих. Но Константин Арсеньевич не смущался, поднимал её на руки, подбрасывал, потом опускал на землю. Я это пишу только затем, чтобы подчеркнуть человечность и сентиментальность, любовь к детям со стороны директора.

Бывало, зайдет в магазин, лёгкое пальто нараспашку, даже зимой, пройдет вдоль витрин и прилавка. Остановит покупателей, поговорит с ними. А потом идет к начальнику ОРСа. Разносы давал классические, но и снабжение в ту пору было отличным. Многие удивлялись поношенному костюму директора. Но мало кто знал об основной причине его неухоженности: как и в первые пусковые годы Володин жил один, семья оставалась в Подольске».

И ещё из воспоминаний А. Г. Когана: «Живя уже в Пензе, я слышал разные байки о Володине, как в Министерстве среднего машиностроения, так и по заводам, о том, как Володин лично проверяет качества пищи в столовых. Зайдет, заберет поднос у первого попавшегося рабочего, просит извинения, садится за стол и съедает обед. Многие считали, что это анекдот. Но я сам однажды был тому свидетелем. Когда мы однажды (Володин, Ревякин и я) решили объехать объекты ОРСа и решили пообедать в столовой, то Ревякин тут же сообщил директору столовой Киселевой М. И., чтобы отдельно накрыла стол. Но К. А. Володин запротестовал и подошел к очереди самообслуживания, его все знали и уважали, и попросил, извинившись, поднос у первого рабочего, стоявшего уже перед кассой, вытащил кошелёк, рассчитался и, сказав, “хочу проверить, чем вас кормят”, сел за ближайший стол и аппетитно съел обед на глазах всех рабочих. Ревякина и меня тоже обслужили и принесли то же, что и Володину. Володин качеством пищи остался доволен, только сказал, что перца мало на стол ставят. У него было пристрастие к перцу, и он употреблял его в таких количествах, что подобного мне никогда в жизни не приходилось видеть. Мы часто в командировках по другим городам и сёлам питались в столовых, и он собирал перечницы с соседних столов и высыпал содержимое в свою тарелку».

Фанатически убеждённый в необходимости экономного расходования государственных средств, Володин в этом стремлении иногда впадал в крайности. Вспоминает А. Г. Коган: «В 1959 году многие начальники цехов купили “Волги” ГАЗ-21, и вот А. Д. Пятибратов изготовил в цехе дополнительные хромированные украшения на решетку передней панели личного автомобиля. К. А. Володин узнал об этом, дал задание службам заводоуправления подсчитать стоимость работы по изготовлению этих украшений и приказом по заводу удержал с него всю сумму. Второй случай был аналогичный. Ко дню рождения К. А. Володина А. Д. Пятибратов отлил в литейке бронзового бычка, прохромировал его, укрепил на подставке и в день рождения подарил К. А. Володину. К. А. Володин подарок принял, но приказом по заводу приказал удержать с него стоимость изготовления подарка».

Вспоминает Ю. Н. Беляев: «Но особенно ревностно он берег государственную копейку. Для изготовления и установки собственной антенны к привезенному из Подольска старенькому телевизору “КВН” нанял бригаду слесарей, работу которой оплатил из собственного кармана. В подобных вопросах, он, в пример многим руководителям, был исключительно щепетилен».

Я уже говорил, что судьба К. А. Володина трагична. Он отдавал себя работе без остатка. Что касается его, выражение «Прежде думай о Родине, а потом о себе» имело для него не символический, а буквальный смысл. Напряжённая работа на оборонных заводах в войну, секретные заграничные командировки, отсутствие отпусков, строительство ядерных заводов, секретность, связанная с ними, привели к тому, что Константин Арсеньевич Володин потерял связь с родными.

Читаю воспоминания его бывшего водителя Дмитрия Гавриловича Бирюлина: «Служил я в строительной части в Челябинске-40, строили химкомбинат “Маяк”. И вот в начале 1952 года отобрали из нас, солдат, самых добросовестных, в основном комсомольцев, и сформировали новый батальон, погрузили с техникой на платформы и отправили в путь. Ехали ночь, куда ехали, никто не знал. Оказалось, строить новый завод. Через некоторое время мне предложили возить будущего директора завода Володина Константина Арсеньевича. И возил я его с февраля 1954 года до февраля 1963-го – 9 лет. И вот, помню, приехал к нему первый раз на “Победе”. Вначале он присматривался ко мне, а я – к нему, а потом уже стали понимать друг друга с полуслова. Несмотря на мою молодость, мне было 25 лет, а ему 53 года, он называл меня солидно, по имени-отчеству: “Дмитрий Гаврилович”…»

Воспоминания Д. Г. Бирюлина возбудили во мне волнение. Сами по себе в отдельности слова «Победа» и «Гаврилович» ничего для меня не значили, я пробежал по ним мыслью машинально, но соединённые вместе, заставили меня внутренне вздрогнуть: «Неужели?» До конца ещё не осознавая, в чём дело, я продолжал читать воспоминания личного шофёра К. А. Володина и повторял про себя: «Победа», «Гаврилович…»: «…Дорог в то время не было, а ездить нужно, и ездили каждый день, и много ездили по строительным объектам, по всему Катав-Ивановскому району, по соседним районам... Володин любил во всем аккуратность и точность. Едем, например, в Катав-Ивановск, он сидит и рассуждает, сможем ли туда вовремя доехать. А я был молодой, рискованный. Тем более директора возил, опаздывать ему нельзя было. И мы с ним на “Победе” не ехали, а летели по всем колдобинам. И всегда приезжали вовремя. Когда подъезжали, он всегда хвалил меня: “Молодец! Вовремя успели!” Бывало, выйдет из заводоуправления и говорит: “В Вязовую, срочно к поезду!” А до прихода поезда осталось полчаса, а дороги какие. И приходилось лихачить, но успевали.

Володин не был ни охотником, ни рыбаком. Но любил природу и любил изучать близлежащую округу. Единственный выходной он посвящал любимому занятию. Ехали мы с ним в Тюлюк, в Александровку, Минку, заезжали по делам и порой без дела в Башкирию… Он изучал край. Ко всему присматривался. Во всё вникал. Смотрел, кто и как закладывает новые деревянные дома в сёлах, которые мы проезжали, радовался им…»

Неужели? Не может быть! Неужели это был он? Но эти два слова: «Победа» и «Гаврилович», соединённые вместе! К тому же, в то время не было никакой другой «Победы» вокруг!

Получалось, что тогда, много лет назад, именно Константин Арсеньевич Володин меня, десятилетнего мальчишку, прокатил на диковинной тогда «Победе» по родным Михайловке и Малоязу, вызывая впоследствии зависть у остальных мальчишек. Что, без преувеличения, было равносильно тому, как бы прокатиться с Гагариным в космическом корабле. Это так ярко врезалось в мою память как одно из ярких событий послевоенного полуголодного детства, о нём в наших мальчишеских кругах потом долго говорили, что я до сих пор в деталях помню его, хотя плохо помню или совсем не помню событий более позднего времени, например, учёбы в последних классах средней школы – мне неловко перед своими одноклассниками и особенно учителями, что не всех их помню. Меня порой подозревают в гордости, но всё это – последствия тяжёлой контузии, последовавшей за ней трёхсуточной комой и амнезией (частичной потерей памяти).

Читая дальше воспоминания «Гавриловича», я отчётливо видел перед собой грузного, сурового с виду, пожилого для нас, десятилетних, мужчину, от которого мы было бросились бежать, но который остановил нас и весело сказал своему молодому водителю: «Ну что, Гаврилович, прокатим ребят?»

Продолжаю читать воспоминания Д. Г. Бирюлина: «…Работал он много. Рабочий день заканчивался порой и в 12 часов ночи. А то и позднее. Много сил и времени он отдавал развитию совхоза “Лесной”. Много раз ездили в Катав-Ивановск, чтобы получить землю, в Челябинск ездили по этому вопросу… Я не знал случая, чтобы он уставал, был он человеком душевным и человеком приказа и слова. Кто к нему ни обращался, он всегда внимательно выслушивал и говорил: “Да, помогу” или: “Подожди, решим”. И самое главное, он никогда не забывал, что обещал. Он не знал, что такое болезни, он никогда не болел. Или делал вид, что не болел. Иной раз скажет: “Гаврилович, привези мне вот такое лекарство”. И всё. И вот наступил август 1955 года – наконец-то выпуск первой продукции, когда завод начал работать на программу. Но это время не было для Володина, в отличие от многих, торжественным. Для него оно стало ещё более напряжённым по длительности дня. Всё чаще рабочий день заканчивался после 12 часов ночи.

Он любил скромность и ограничивал себя во всём. По-своему он был несчастный человек. Специфика работы оторвала его от родных. И вот, когда завод в какой-то мере встал на ноги, и, наконец, выпустили первую атомную бомбу, он впервые за многие годы собрался на родину. Видимо, наверху ему разрешили ненадолго оставить завод.

Вот на волне такой романтики и отправились мы с Володиным вдвоём, на “Победе” в 1959 году в отпуск до родины Володина, в Крым и обратно. Надо отметить, что Володин хорошо ориентировался в крупных городах, которые мы проезжали, как будто он тут жил. Может быть, это интуиция градостроителя. Но, когда мы поехали в Астрахань и поехали в деревню, где он родился, мне показалось, что память ему изменила, видимо, слишком долго он здесь не был. Подъехали и упёрлись в Волгу. Он говорит, что она должна быть слева, а она почему-то справа от нас. Это, наверное, был эффект переворачивания реальной местности, который случается у людей, которые посещают родные места много лет спустя. В родных местах Володин не был 30 лет. Вечером мы упёрлись в Волгу, дороги дальше не было. А утром по берегу Волги едет ЗИС-5, и от шофёра мы узнаём, что нужно ехать краем берега прямо по воде километра полтора. А потом снова пойдет нормальная дорога. Значит, Константин Арсеньевич не ошибся. Я подготовил “Победу”, снял ремень вентилятора, солидолом замазал отверстия в двигателе и удачно проехал этот участок дороги.

Приехали в деревню, подъехали к дому, где Володин родился. Встретил нас мужчина. Володин вышел из машины. Стоят и смотрят друг на друга. Володин первым говорит: “Ну, что, брат, не узнаешь меня?” – “Костя, ты?” И начали обниматься, целоваться. “А я смотрю – едет машина, ну, думаю, какой-нибудь директор едет”, – говорит брат. А потом, опомнившись, говорит: “Дай мне машину на 15 минут”. И мы поехали с ним и привезли отличной рыбки на закуску. И вот брат по дороге рассказал, что Володин не был на родине 30 лет. Как он жил и где жил, он не знал. И даже думал, что его нет в живых. Так как дошли слухи, что в войну или после войны Володин участвовал в уничтожении какого-то секретного оружия в Германии и в целях секретности его якобы тоже уничтожили. Побыли мы там несколько дней. Помню, как Константин Арсеньевич говорит: “Ну, что, Гаврилович, дадим брату денег на новый дом?” А я говорю: “Конечно, дадим, тем более что деньги-то не мои, а ваши”. Домик у брата был ещё тот, в котором родился Константин Арсеньевич в 1901 году, а этот разговор был уже в 1959 году. И Константин Арсеньевич дал брату денег на строительство нового дома. Встретился Володин здесь и с двумя своими сёстрами… Затем мы поехали в Крым, были в Севастополе, затем в Сталинграде, Пятигорске, Краснодаре… Заехали в Ульяновск, здесь жила ещё одна сестра Константина Арсеньевича. Она рассказала, что во время войны, в 1944 году, работала на заводе и однажды в местной газете читает, что награжден директор ихнего завода – К. А. Володин. Она подумала: “Не брат ли это мой, Костя, давно о нём ничего не слышала?” На другой день пошла в приёмную к директору. Секретарша её не пропускает: “Директор сегодня никого не принимает”. Но всё же она изловчилась, когда секретарша отвлеклась, и в прямом смысле влетела в кабинет. И точно: за директорским столом сидит брат – Костя. Сколько было слёз от радости и обиды за то, что он не искал её. А она нашла его…»

Как я уже говорил, в целях секретности заводской посёлок, а потом город несколько раз менял название. И надо сказать, что знаменитый разведывательный полёт Пауэрса над Уралом осуществлялся именно из-за завода, основным его заданием было во что бы то ни стало пролететь в районе этого таинственного объекта. Кстати, Пауэрса могли сбить в районе Трёхгорного, даже на подлёте к нему, но был дан приказ средствам ПВО, как и самому городу, затаиться: ну, бараки и бараки в лесу, если вокруг них нет средств ПВО, значит, ничего важного там нет. И уже только после Трёхгорного был дан другой приказ: уничтожить во что бы то ни стало!

А режим секретности стал ещё жёстче. Вспоминает А. Якимов, слесарь-сборщик:

«Совершил я по молодости ЧП на производстве. Такое, что судьбу мою решил сам директор Володин. А было так. Работал уже бригадиром. У меня был личный сейф, в котором я хранил документы и мелкие секретные детали от узлов “изделия”. Однажды я этот строгий порядок нарушил. Для подъёма “изделия” с поддона контейнера на подставку в центральной части нужно было снять крышку, ввернуть “продуктовый” винт, а на его место завернуть рым-болт. Секретную крышку и винт по спешке вместо сейфа я положил в карман халата. Дело было в конце смены, был, кажется, месяц март, уже пригревало. Но снег ещё лежал. Я так и побежал в тапочках и в халате по тропинке к зданию, где была раздевалка и снимали спецодежду. Про детали в кармане я забыл. Около тропинки между соснами была закреплена перекладина, на которой мы соревновались в подтягивании, а кое-кто и колесо крутил. И надо же, именно в этот момент мне загорелось пару раз крутнуться на этой перекладине.

Наутро на “центральную” нужно подавать крышку на сборку узла, а двух секретных деталей нет. Мгновенно вспомнил, хвать за карман – а там пусто! Догадался, побежал к перекладине – нет деталей. Своими силами и силами своего цеха найти детали не удалось. Целую неделю снег на тропинке между зданиями длиною около 150 метров просеивали через решето, но нашли только крышку. Затем привезли большой бак с вентилем, подвели горячий пар. Снег на тропинке собирали и в баке топили. Но злополучный “продуктовый” винт найти так и не удалось. Поиски были прекращены. Меня спасла найденная крышка – поверили, что я действительно потерял деталь на заводе, а не унёс за проходную. Режимные службы (КГБ) спустили дело на усмотрение директора. Дали мне строгача и лишили премии, чему я был очень рад. Могло быть куда хуже. За время поисков, различных допросов с пристрастием, из-за переживаний я потерял килограммов пять. Об этом случае долго говорил весь завод».

А я помню, как однажды во время студенческих летних каникул, приехав к родителям, по дороге на покос – родители держали корову, встретил в лесу недалеко от г. Юрюзани цепь солдат, идущих буквально плечо к плечу, офицер долго расспрашивал меня, как я тут оказался, не встречал ли кого, показывал фотографию. Только через много лет я узнал: тогда в выходные дни пропал один из инженеров завода, обладавший сверхсекретной информацией. Версии были такие: бежал с этой секретной информацией или его выкрали. Обычные поиски ни к чему не привели, в район Трёхгорного были переброшены крупные воинские части, началась войсковая операция. Только где-то через месяц кто-то из рыбаков наткнулся в черте города за колючей проволокой на его труп: разгорячённый, с крутого берега нырнул в омут, а там оказался железный штырь то ли от старой плотины, то ли ещё от чего.

Степень секретности была такова, что однажды на испытательном полигоне в Капустином Яру, куда постоянно выезжали сотрудники завода для испытания перед сдачей в войска своих «изделий», к неисправной боеголовке не допустили даже С. П. Королёва. Вспоминает один из ветеранов завода (поступил на завод в 1955 году) И. С. Кузьмин, послужной список которого: инженер КИПиА, инженер-технолог, начальник участка, начальник сборочной бригады, начальник отдела специального конструкторского бюро, начальник цеха, заместитель главного технолога завода: «Запуски ракет производились регулярно в зависимости от погодных условий. В начале осени примерно раз в 10 дней. На нескольких пусках присутствовал С. П. Королёв. Особенно мне запомнились два запуска. По регламенту мы должны были за пять минут до пуска прямо на старте в хвостовой части ракеты производить электрические измерения. Измерения производили сотрудники нашего ОТК с представителем заказчика. От нас представителем заказчика был П. И. Плахов, а от ОТК – А. Ф. Виноградова. Общее руководство и контроль на стартовой площадке осуществлял из бункера через перископ С. П. Королёв. Была объявлена получасовая готовность, и к ракете пошли наши представители. Сергей Павлович увидел их в перископ и через динамик громким голосом спросил: “Кто пустил эту рыжую женщину на старт?!” Шура как ни в чём не бывало проделала всю необходимую работу, доложила, что всё в пределах нормы. Сергей Павлович спросил нас: “У вас все такие?” Мы, конечно, ответили: “Да!”

Ещё на одном памятном пуске стартовая команда сломала стыковочный штепсельный разъём на нашей боеголовке. Поломка незначительная – выкрошилось несколько квадратных миллиметров изолятора разъёма. По техническим условиям, однако, с таким дефектом пуск не разрешается. Я доложил об этом Королёву, сказал, что замена разъёма на полигоне невозможна. Он спросил о возможности использования боеголовки с таким дефектом. Я ответил, что необходима перепроверка электрических цепей, связанных с этим разъёмом, условия стартовой площадки не позволяют проделать эту работу. Необходимо головную часть везти в сборочный зал, перепроверить и после этого принимать решение. И на эту работу потребуется часов десять. Королёв отложил пуск. Через несколько часов мы выполнили эту работу и пошли в гостиницу. Выдавая ключи от номера, дежурная сообщила, что несколько минут назад звонил начальник караула Морозов, охранявший наше рабочее помещение. Я позвонил ему. Он сказал, что подъехал какой-то Королёв и требует пустить его в помещение.

Замечу, что по существовавшим тогда режимным требованиям запрещалось посещение помещений сборки без разрешения руководства министерства. Потому мы Королёва не пустили. Он сильно рассердился и уехал. Буквально через час позвонил из Москвы начальник Главка Алфёров и, как мне показалось, не говорил, а рычал, выговаривая за то, что мы не пустили к себе Королёва. Я ответил, что действовал строго по утверждённой им же, Алфёровым, инструкции. Он бросил трубку. Через некоторое время позвонил Королёв и спокойно спросил, что будем решать с боеголовкой. Мы уже пред этим посоветовались с Плаховым (результаты проверки были положительными), и я ответил, что полётный лист я, как представитель завода, а Плахов, как военпред, подписали. Запуск и работа боеголовки по всей траектории прошли успешно».

Неприятности были и другого рода. Из воспоминаний А. Ф. Шамсутдинова, инженера-технолога: «В 1962 году на Кубу направили “изделия” нашего завода. Об этом знал весь мир, кроме нашего народа. Но наши “изделия” были спроектированы и изготовлены для хранения и эксплуатации в условиях России, а Куба – экваториальная страна с жарким и влажным климатом. Её климатические условия совершенно не соответствовали техническим условиям эксплуатации наших “изделий”. Правда, американцы скоро вынудили нас вывезти ракеты с ядерными боеголовками с Кубы, однако это не сняло проблему. Они вернулись с изъяном, в чем обвинили нас, заводчан, хотя это была вина разработчиков. Впрочем, их вины тоже не было. Никто не собирался продолжительное время хранить ракеты в условиях Кубы. Пришлось за разработчиков думать».

Но есть в истории Трёхгорного случаи, которые вспоминаются с улыбкой, они стали своего рода легендами.

Рассказывает Анатолий Геннадьевич Коган:

«Сроки ввода котельной были жёсткие. Цех строили заключённые, а спецработы вели вольнонаёмные. Как оказалось, не очень добросовестно. Мы готовились к пуску котельной. В 1954 году впервые разрешили набирать рабочих из местного населения. И вот устроился к нам в цех зольщиком местный Беляев, который стал доставлять хлопоты тем, что регулярно забирался на металлическую дымовую трубу высотой 60 метров по наружным скобам, вставал на кромку трубы и кричал всё, что ему вздумается. Его ругали, наказывали, а он всё равно снова лез, выполняя свой цирковой номер. Однажды приходит ко мне в кабинет и говорит, что дымовая труба прохудилась и скоро упадёт. Я не поверил. Спустя несколько дней неугомонный зольщик принёс мне в кабинет скобу от лестницы из верхней части трубы и сообщил, что она там уже не держится, а в трубе имеются просветы. Верхняя часть трубы, в 20 метров, качается от ветра. Я доложил Володину об этом. Вскоре после этого подул сильный ветер. Мне доложили, что верхняя часть трубы под угрозой падения. Падение возможно в сторону зоны заключённых, где работало 40 человек. Я распорядился немедленно вывести заключённых из зоны, дал телеграмму о немедленном прибытии представителей главка в связи с аварийной обстановкой. Прибыло человек 15. В том числе из КГБ, а также замначальника главка Г. П. Андреев. Показали качающуюся трубу. Они постояли, посмотрели, сказали мне, чтобы я не паниковал, и пошли к автобусу, чтобы уезжать. Вдруг бежит кто-то из рабочих и кричит, что труба падает. Все вновь пошли смотреть на трубу. Она несколько раз качнулась и упала на территорию зоны заключённых. Все пошли в кабинет и составили акт о падении трубы, об износе металла. Таким образом, был засвидетельствован факт падения трубы не по вине обслуживающего персонала. Не будь циркач Беляев так бдителен, я мог бы попасть под суд.

Была весна. Остаток отопительного сезона доработали с остатком трубы в 40 метров. К следующему отопительному сезону была выполнена надёжная труба, которая стоит и до сих пор. С разрешения директора завода из упавшей части трубы были изготовлены металлические гаражи. Они, по-видимому, стоят и сейчас. История с падением трубы в министерстве и за его пределами превратилась в байку. Как, мол, один начальник цеха вычислил время падения трубы и собрал комиссию к этому часу. Я её слышал в главке не один раз, но уже без фамилии и места, где это случилось».

Второй случай, превратившийся позже в легенду, тоже со слов А. Г. Когана: «Первые дороги строили и с гравийным, и с бетонным покрытием. Общий километраж сдаваемых в эксплуатацию дорог в год доходил до 100–120 километров. Руководил строительством дорог начальник специального дорожного участка майор Н. Н. Фомин по прозвищу Академик. Он окончил военную академию и часто об этом любил напоминать. Фомин был необыкновенно виртуозным человеком. Очень рискованным, но, несмотря на промахи, всегда выходил сухим из воды. Можно было у него многому поучиться. У Фомина было до десятка специализированных, хорошо оснащённых техникой бригад. Однажды приехал ко мне майор Виноградов из КГБ и сообщил, что по их каналам поступило сообщение, что в деревне Медвежьей произведен взрыв, в результате чего пострадали 15 домов – выбиты стёкла и развалены печи. Необходимо срочно разобраться на месте. Как главный инженер управления строительства, я отвечал за выдачу взрывчатки дорожникам и за взрывные работы.

Случай – серьёзней не придумаешь. Выехали мы с тремя представителями Челябинского КГБ. Поехали в сторону Бакала, виляя по лесным дорогам. И ползли так более четырёх часов, от одной базовой стоянки до другой. Сам Фомин нас на дороге не встретил. Изрядно уставшие, мы подъехали к Медвежьей. Каждый ожидал увидеть массовые разрушения. Подъехали к первому дому. С крыльца сошёл небольшого роста, лысенький, с седой стриженой бородкой дед, в руках на рушнике – каравай хлеба. Тёплый, почти торжественный приём. Старший кагэбист спросил: туда ли мы приехали? Что-то не похоже, чтобы здесь что-либо было разрушено. Наш проводник подтвердил, что это деревня Медвежья. Тогда старший предложил ехать дальше, здесь, наверное, свадьба. Поехали к следующему дому, та же картина. Такой же дед стоит с хлебом на рушнике. Выйдя из машины, мы, не сговариваясь, оглянулись, подумав, как быстро дедушка перебежал от первого дома ко второму. Но убедились, что у первого дома дед стоит на том же месте. Решили ехать дальше. У третьего дома все вышли из машин. Здесь нас встречала с хлебом на рушнике симпатичная бабуля. Это нас заставило поверить, что мы не в сказке. Подходим к дому, старший из КГБ спрашивает: “Что, здесь вся деревня в свадьбах?” Навстречу, кланяясь и семеня, спешит бабуля с хлебом и причитает: “Дорогие наши гости, милости просим, отведайте хлеба, проходите в дом, будьте нашими гостями, заждались мы вас. Вторые сутки ждём”. Такие вот пироги!

Тут вот и объявляется Фомин. Улыбается. Со всеми поздоровался за руку. Затем отозвал в сторону начальника управления А. Г. Дмитриенко и что-то ему сказал. Кагэбэшники между тем в дом заходить не спешат. А всё осматриваются по сторонам. Где же разрушения? Сели в машину, на медленном ходу с открытой дверцей поехали по улице и осмотрели все дома, прежде всего стёкла. А они во всех домах были целыми и невредимыми. Возвратились к нам. Хозяйка дома снова запричитала: “Заходите в дом, дорогие гости, угощайтесь!”

Старший из КГБ задал бабуле вопрос: “У вас в деревне ничего не случилось?” Бабуля ответила: “Нет, ничего, вот вас поджидаем, сказали, к нам едут большие гости, встречайте, вот мы и встречаем”. Ей опять вопросы наводящие: “Может, у вас дома были разрушены?” – “Нет, у нас в деревне все дома целые”. Ей вопрос напрямую: слышала ли о взрыве поблизости? “Нет, ничего не слышала”. И опять стала нараспев приглашать в дом. Внешний вид домов был необыкновенно праздничный и какой-то неестественный. Часть домов покрыта свежим тёсом и окрашена в синий цвет. Поручни, полы на крыльце свежевыкрашены в жёлто-оранжевый цвет. На других домах красочно раскрашены обналичка, фронтоны. Всё это говорило либо о высокой культуре содержания домов и материальном достатке жителей деревни, либо о строгом и хорошем хозяине, в чьём ведении находится этот лесной кордон смолокуров.

Войдя в дом, мы оказались в довольно просторной комнате, посредине которой стоял стол, накрытый скатертью. А на столе чего только не было – медвежатина, лосятина, рыба жареная, рыба отварная, грибочки и ягода. На середине стола стояла посудина, которую наше поколение ещё помнило от родителей, так называемая “четверть”, с жидкостью. Нетрудно догадаться с какой.

Нас настиг запах свежей масляной краски, который держится в только что отремонтированной квартире. Бабуля снова запела: “Дорогие гости, откушайте с дороги. Примите, сколько требует душа, первача”. Тут и Академик, как хозяин, стал приглашать к столу. В искусстве уговаривания ему не было равных. Гости наотрез отказались пить. Старший, самый полный и солидный, за всех сказал спасибо: “Мы при исполнении обязанностей”. Кагэбэшники опять вышли и пошли по домам выведывать и расспрашивать. Фомин неотступно их сопровождал. О чём и как он с ними говорил, мы не знали. Но когда они вернулись, то все сели за стол.

Голодные, уставшие, все ели с аппетитом. Академик подливал в граненые стаканы жидкость из четверти. Затем брагу. Через два часа все были сыты и во хмелю. Старший даже занемог. Гостеприимные хозяева перенесли его в машину. Положили на заднее сиденье. И вскоре мы тронулись в обратный путь

Прижатый к стене неопровержимыми доказательствами, Фомин всё нам рассказал. А его рабочие много месяцев спустя дорассказали все детали случившегося. Бригада встретила на трассе строящейся дороги валун диаметром в 5 метров, и Фомин принял решение взорвать его. Рабочие предупредили, что камень относится к особо крепким породам. На его дробление потребуется много взрывчатки, и это опасно для ближайшей деревни Медвежьей. И вообще на это нужно особое разрешение.

Но Фомин не был бы Фоминым, если бы согласился с этими предупреждениями. Он велел пробурить несколько шурфов, заложил в них весь имеющийся у него в запасе тол и рванул. В результате во всех домах Медвежьей были выбиты стёкла, полетели печные трубы и кое-что ещё.

Продолжение следует