№9.2025. Зухра Кутлугильдина. Дети войны

Продолжение. Начало в № 5

«Люди праздновали победу, а мы хоронили маму»

Фарзана Нуретдиновна Исламова из села Серменево Белорецкого района, родилась 28 мая 1937 года.

Ей было 4 года к началу войны.

Я не помню ни начала войны, ни людей, первыми ушедших на фронт. Хорошо запомнила только проводы семнадцатилетнего брата Тимерхана. Был морозный зимний день. Стояли лошади, запряженные в сани, застеленные соломой. Призывники сидели в тулупах. Плакали и уезжающие, и провожающие. Их голоса были слышны даже дома. Казалось, что стонет весь мир. Рыдания доносились со всех сторон. Расплакалась и я, проникнувшись всеобщим горем. Плакал даже младший брат Амирхан, который родился только в сентябре. Я ревела, даже забыв покачать его колыбельку. Не могу забыть еще один момент – изо рта лошадей и людей шел пар и висел в воздухе, словно облако. Значит, стояла настоящая стужа.

Вот таким я запомнила тот день. Вместе с братом Тимерханом на войну ушли и его друзья Талха Хуснутдинов и Хурматулла Аминев, работавшие с ним вместе на МТС. Незадолго до этого они вместе сфотографировались в Белорецке. Эта фотография всю жизнь висела у нас на стене. Мы не получили от них ни одного письма. Ушли и канули в безвестность. Забегая вперед, скажу, что после войны один из них – Хурматулла Аминев – вернулся домой. А на брата мы получили извещение «Пропал без вести».

Отец у нас был инвалидом после ранения на Первой мировой войне. Да и возраст, видимо, был немолодой. Нас было шестеро детей. Тимерхан-агай ушел на фронт. Второй брат, Мавлют, учился в ФЗО. Рахматулле было 9, Ишемхану – 6 лет, мне – 4 года, Амирхану всего несколько месяцев.

Три младших брата отца тоже ушли на войну и не вернулись назад. Одного из них как члена репрессированной семьи, сына врага народа отправили в штрафбат, там он и сложил голову. Также на фронте погибли братья моего отца по матери – Абуталип и Абуфаляк Ихсановы.

Папа работал стрелочником на железной дороге. Поэтому в годы войны мы жили на станциях Серменево, Сатра, Мурун, Улу-Елга. По узкоколейке возили руду из Тукана в Белорецкий металлургический комбинат. Грузили в вагоны и отправляли лес с горы Яндык.

Когда жили в Серменево, там было много эвакуированных с Украины. Через два дома от нас жили Валя и Володя вместе с мамой Валентиной Ивановной и бабушкой Нюрой. Дети общались с нами и быстро научились говорить по-башкирски. Володя был особенно сметливым, иногда даже своей матери отвечал на башкирском, когда она обращалась к нему. И еще он рубил дрова, насвистывая башкирские песни.

Мой папа очень хорошо пел. При этом иногда у него глаза наполнялись слезами. Плакали и слушатели. Часто у нас собиралось много людей, чтобы послушать его песни. Приходили и эти украинские мальчишки, а также полячки Настя и Таисия. И все слушали с упоением. Приезжали кураист Зулькарнай-агай из Верхнесерменево и Сурин Габбас-агай с аккордеоном. Как можно было не заслушаться протяжными башкирскими песнями под аккомпанемент курая и аккордеона! К тому же Габбас-агай был отменным танцором. Позже он выступал в составе ансамбля Файзи Гаскарова, участвовал в Днях литературы и культуры Башкортостана в Москве. Жаль, что рано ушел из жизни.

Среди эвакуированных немало было таких, кто даже после войны никуда не уехал, а остался у нас. По всей видимости, их дома никто не ждал. Семья Вали и Володи тоже жила в Серменево.

О нас больше заботился брат Рахматулла. Его имя как нельзя лучше подходило его характеру. Я всю жизнь носила в душе огромную к нему благодарность.

Вместе с Ишемханом отправлялись на гору Яндык и набирали целое ведро саранки. Мама толкла ее и варила кашу. Если получалась густая масса, пекла лепешки. На завтрак всем давала по кусочку, а остальное убирала в шкаф для обеда. А мы, наверное, не наедались и решили съесть обеденную норму. Я потянулась к шкафу, а он упал и развалился. Вся посуда разбилась вдребезги.

Мама была мастерицей на все руки. Словно чувствуя скорую свою смерть, она сшила для меня хакал – нагрудное женское украшение. Украсила его крупными монетами николаевских времен, кораллами и бусинками. Очень красивыми, яркими получались и паласы, сотканные мамиными руками. Она умело сочетала разные цвета. Даже чепрак, подкладываемый между седлом и потником, она старалась сшить как можно красивее. Это такая подушечка для дальних походов верхом, когда башкиры проходили военную службу по двадцать пять лет. А в мирное время она служила как простая подушка. Мама аккуратно их складывала и убирала вместе с другими постельными принадлежностями.

Она также сшила для меня красивый накосник из голубых бусинок. Когда жили в Сатре, брат Ишемхан выменял его на картошку у русских женщин. Наверное, голод заставил. А те женщины, похоже, не знали, что такое накосник, поэтому распустили его, а из бусинок сделали себе бусы на шею. Мне было очень жалко мамину работу. Она часто болела, всегда жаловалась на головные боли. Однажды, когда она совсем слегла, отец завернул ее в тулуп и отвез к младшей сестре Асме в деревню Улу-Елга. Перед отъездом мама дала нам с братиком Амирханом по кусочку комкового сахара. Это было последнее угощение, полученное мной из маминых рук.

9 мая 1945 года весь народ праздновал победу. А нам ночью позвонила тетя Асма. Пока мы доехали до ее деревни, мама уже навсегда закрыла глаза. На ее пальцах были красивые кольца, но папа не разрешил снимать их, сказал: «Пусть ее останется с ней». Хотя детей не разрешалось брать на кладбище, мне разрешили пойти туда, чтобы попрощаться с мамой.

После похорон мы некоторое время жили у тети Асмы. У нее были свои дети, муж на войне, сама целый день на работе, наверное, стала уставать от нас – стала часто выражать недовольство. Мы спали прямо на печи, под нами – теленок. Хотя у нее были свои дочери, заставляла меня мыть посуду, предупредив заранее: «Смотри, не разбей, расколешь – голову тебе разобью». У меня начинали трястись руки от страха, и что-нибудь из посуды обязательно падало и разбивалось.

Когда с Амирханом шли по улице, взявшись за руки, нас завели к себе дядя Гумер и тетя Зифа. Они сварили картошку и поставили перед нами полную тарелку дымящейся картошки. Мы с удивлением уставились на нее – неужели это все нам? «Ешьте, деточки, кушайте, наедитесь хоть раз», – подбадривали они нас. Никогда не забуду это угощение. Мне кажется, никогда в жизни не ела ничего вкуснее.

Потом папа забрал нас домой. Он больше не женился. «Если у нее будут свои дети, вам даже хлеба не достанется», – говорил он. Тетя Асма была щедрой, хотя и такой озлобленной. Позже она привозила нам катык целыми ведрами.

Папа дежурил по три дня. Мы иногда ходили к нему на работу. Он набирал ягод и угощал нас чаем. Мы там же засыпали у него в каморке.

В первом классе я просидела три года. В сентябре шла в школу, а в октябре, с наступлением холодов, переставала ходить. Надевать нечего, есть нечего. Когда пролетали вертолеты, разговаривали меж собой: «Хоть бы сбросили небольшую буханку хлеба».

После войны наш сосед Анвар Кадыргалин посоветовал папе: «Государство дает пособие семьям пропавших без вести. Походатайствуй, может быть, за Тимерхана назначат, хоть какая-то помощь детям». Я до сих пор помню, как ответил ему папа: «Я не продавал жизнь сына за деньги. Он сложил голову за Родину». 

«он умер, нам даже не сообщили»

Гульсира Гатаулловна Султангареева (ныне – Рахимова) из деревни Таймасово Куюргазинского района, родилась 19 января 1925 года.

Ей было 16 лет к началу войны.

Тяпками пололи подсолнечник. Фатима Исянчурина, Кунсылу Зайнуллина и я объединили выделенные нам участки и работали втроем. В соседней деревне Ялчикаево была яма со льдом, укрытая сверху соломой. Оттуда приносили лед в железном чайнике и зарывали в землю. Он со временем, конечно, таял, но вода была прохладной, хорошо утоляла жажду. Во время работы на поле приехал представитель из района Ахметов. Собрали весь народ, и он объявил о начале войны.

В деревне состоялся митинг, многим тут же вручили повестки. Со слезами на глазах разошлись по домам: жены – провожать мужей, матери – сыновей.

Тогда и началась для нас взрослая работа. Все вместе пололи хлебные поля. Во время жатвы вязали снопы. Старались не отставать от опытных женщин, вязали больше трехсот снопов в день.

На молотьбе работали и в ночную смену. Подавали снопы со скирды. Тогда и попал кто-то мне вилами в глаз. Со страху я спрыгнула со скирды. Потекла кровь из глаза. Наша учительница Мухтарама Исмагиловна Акберова отправила меня с дедом, водовозом Ахуном Мухаметзяновым в деревню. Двухколесную телегу сильно трясло, от этого усиливалась и боль в глазу. В деревне врача не было. Но жил у нас опытный травник Бахтегарей Ямилов, который лечил колхозников, и ему за это писали трудодни. Он осмотрел мой глаз и сказал: «Дочка, глаз твой чудом остался цел, задета только кость». Он успокоил меня, дал травы и отправил домой. Через неделю глаз открылся.

Секретарем комсомола колхоза «Кызыл шар» был Масгут Хусаинов. Я – школьный комсорг. Работали сообща. Секретарь райкома комсомола Баширова всегда хвалила меня за активность. Поэтому назначили меня уполномоченной по сбору займов. Я отвечала за третью бригаду. В отдельной тетради были записаны имена и фамилии каждого колхозника, напротив них указана сумма внесенных денег и ставилась подпись. В этой бригаде были довольно состоятельные люди, каждый подписывался на 200 рублей. Это были большие деньги для военного времени. Собрав всю сумму, я отвозила деньги в район.

Рахим Фаткуллин собирал налоги у населения.

Нас было семеро детей в семье: две девочки и пять мальчиков. Самый старший из братьев, Хайрулла, был слепым от рождения. Затем шел Тимербай, за ним – я, дальше – Тимерхан, Гульнафис, Самирхан и Амирхан. Папа выполнял разные работы в колхозе: был конюхом, сторожил колхозный сад, перевозил грузы на лошади. Мама работала в саду, доила коров, пасла овец.

Когда началась война, Тимербай служил в Архангельске. Оттуда был отправлен на фронт. Папу призвали в январе 1943 года в трудармию в город Стерлитамак. 17 марта того же года он умер, нам даже не сообщили сразу.

Я окончила семь классов, и меня назначили дежурной у телефона сельсовета. Три месяца носила телефонограммы в пять колхозов. В Зяке был телефон, поэтому туда сообщала только по телефону. А вот в деревни Ялчикаево колхоза «Янги Тормош», Туканово колхоза «2-й Куюргазинский», Андреевку колхоза «Украина», а также родную деревню Таймасово колхоза «Кызыл Урал» лично отвозила поступающие сообщения. Одних призывали в армию, других – в ФЗО, а третьим приходила похоронка… Запрягала коня по кличке Дон и отправлялась по деревням.

Если кто-нибудь отказывался ехать в ФЗО или трудармию, к ним применялось своеобразное «наказание». Например, председатель колхоза «Кызыл шар» Вагиз Усманов запирал таких людей в комнате парткома и не выпускал, пока те не согласятся.

Осенью 1943 года начала работать учительницей начальных классов. На школьной лошади собирали картошку у населения. Ее чистили и мелко нарезали. Плели сетки из ивовых прутьев, на них раскладывали нарезанную картошку и сушили в печи. Затем сдавали председателю сельсовета Барыю Рахмаеву.

Когда папа ушел в трудармию, мама пошла работать конюхом вместо него. Работали вместе с пожилым дедом Янтурой Магадиевым.

У нас была единственная корова, и приходилось в год сдавать 300 литров молока государству. Сдавали еще 100 яиц, 40 килограммов мяса и другие продукты в фонд фронта. Мама за работу получала два пуда зерна плохого качества. Питались травами, пекли лепешки из крахмала.

Если вдруг пала обессилевшая колхозная лошадь, люди делили ее мясо меж собой. Младшие братья весной ловили сусликов. Их мясо оказалось довольно вкусным. Сестренка Гульнафис и младший брат Самирхан ходили собирать гнилую картошку. Вместе заготавливали кизяк для топлива на зиму.

Мне как учительнице давали много разных поручений. Была школьным комсоргом и агитатором, выпускала стенгазету и собирала займы.

Как и папа, старший брат Тимербай не вернулся домой. Если быть точнее, остался жив после трех ранений, но после победы его отправили на учебу в столицу Литвы, где он и работал всю жизнь. Женился, вырастил пятерых детей. До смерти не забывал родного языка.

Я заочно выучилась в Стерлитамакском педучилище, где директором была младшая сестра поэта Баязита Бикбая Эмма Бикбаева. Отучившись три года, в 1946 году окончила училище и вернулась домой с дипломом. С тех пор всю жизнь учила детей.

шапка зерна

Нурия Набиулловна Хафизова (ныне Каримова) из деревни Салихово Ишимбайского района, родилась 20 сентября 1932 года.

Ей было 8 лет к началу войны.

В день начала войны в нашей деревне шел праздник. Труженики колхоза «Салават Юлаев» собрались в тени высоких тополей на берегу реки Селеук. Приготовили суп и угощали колхозников. Около двух-трех часов дня подъехал участковый милиционер Гафур Мухсутдинов и сообщил о начале войны. Люди с рыданиями разошлись по домам.

Мой отчим Кутдус Мухаметшин был трактористом. Его и еще одного тракториста мобилизовали в тот же день вместе с тракторами. Точно даже не помню – успел он прийти домой до отправления или нет.

У мамы от него были сын Ишкали, 1938 года, и дочь Флюра, 1940 года. Я чаще жила с бабушкой и дедушкой. Харрас-олатай и Хаерниса-олясэй были уже в пожилом возрасте. От отчима приходили письма еще с дороги. Потом написал, что они попали в блокадный Ленинград. После войны со слезами на глазах рассказывал: «Ждали, что вот-вот должен прилететь самолет с продовольствием, а немцы сбивали его». Им пришлось есть даже кошек, рыться в мусорных свалках в поисках съестного. Очень много им довелось пережить за 9 месяцев полной блокады города.

В 1944 году отчим пришел с фронта со сломанной ногой. Мама Киньябика даже в гости возила его на санках. Позже он встал на ноги. Еще до его возвращения, в марте 1943 года во сне скончался дедушка. Тогда наши две семьи объединились – мы переехали в бабушкин дом. Ходили за дровами на берег реки Асы. В то время бабушке было почти сто лет. Но она тоже ходила с нами, наверное, больше как взрослый догляд. Мама все время была на работе, а дрова были нужны, чтобы готовить ужин.

Бабушка ухаживала за нашими младшими. До самой смерти и дедушка ходил за дровами вместе с мамой. Мама вспоминала: «Оттащу вперед сначала свои санки, потом возвращаюсь за дедушкиными, и так, по очереди притаскивала оба воза». Дед, как видно, уже тогда сильно болел, но старался держаться.

У самой бабушки было пятеро детей. Самый старший, Мухаметгали Валиев, был в трудармии, еле добрался до родных мест. Бедняге не хватило сил, чтобы дойти до своей деревни. Кто-то из односельчан встретил его и сообщил семье. Жена Марьенбика пошла за ним и довела до дома. Постепенно откормила и поставила мужа на ноги. А трое других сыновей бабушки умерли.

Мама не чуралась никакой работы. Хлеб не успевали полностью смолотить с осени. Укладывали снопы в скирды и зимой молотили комбайном. Снопы подрезали и подавали в молотилку. Мы тоже с детских лет ходили на прополку пшеницы, проса. Участвовали и в уборочных работах. Нам также писали трудодни.

Многие страдали от недоедания. Особенно тяжело пришлось тем, у кого не было коровы. Проходя по мостику через Селеук, я своими глазами видела, как одна женщина умерла, склонившись над водой. У нее осталась дочь тринадцати-четырнадцати лет. Этот эпизод до сих пор у меня перед глазами.

Умирали, отравившись от пшеницы, перезимовавшей под скирдой. Говорили, что кто-то скончался прямо на горе. Не могу без содрогания вспоминать одно событие, происшедшее в годы войны.

Во время уборки везли урожай на склад. Мать троих детей Загифа-апай насыпала немного пшеницы в головной платок, а мой двоюродный брат, Минигали-агай – в свою шапку. У него были три дочери и сын, как видно, хотел накормить их. За это им обоим дали по восемь лет заключения. Тетю Загифу как мать троих детей не стали отправлять в тюрьму, а Минигали-агай отсидел срок полностью. Его жена Разия не смогла уберечь ни детей, ни себя. Умерла она сама, скончались единственный сын Миннигарей и мать, бабушка Гайша. А трех дочерей сдали в детдом. Вот так дорого обошлась шапка зерна для Минигали-агая – ни жены, ни детей.

Весной ходили за гнилой картошкой в поле. В лаптях переходили вброд ледяные потоки. Лапти рвались, их относили к Асылбаю-агаю, который плел лапти. Гнилую картошку мыли и пекли лепешки из нее. Или же сушили, толкли и варили подобие супа. Получался густой, как кисель, бульон.

Бывало, что оставались без грамма муки. В сенокосную пору работникам кипятили воду и выдавали по ложке муки, чтобы перемешать с водой на обед. Женщины сами пили пустой бульон, чтобы муку нести домой детям. И у мамы, и у бабушки была корова, поэтому мы сильно не голодали. Хлеба не было, но пили молоко и катык, ели творог.

Весной с появлением крапивы собирали ее и сушили на зиму. Рано утром отправлялись на луга и собирали разные травы. Сдирали ильмовую кору, мелко крошили, сушили и перемалывали на ручной мельнице в муку, из которой пекли хлеб.

Весть о победе узнали по радио. Я тогда оканчивала седьмой класс.

«ФЗО стало для нас школой жизни»

Гайниямал Газизовна Исхакова (ныне Асылгужина) из деревни Калта Куюргазинского района, родилась 1 августа 1929 года.

Ей было 12 лет к началу войны.

Мы со старшими сестрами, женщинами пололи посевы, когда из деревни прибежали мальчишки с известием о начале войны. Все были очень растеряны.

Из нашей деревни в 50–60 домов отправилось очень много мужчин и парней на фронт. Мой старший брат Мажит в 1939 году после окончания техникума был призван в армию. Потом поступил в летное училище, выучившись, стал летчиком-испытателем, служил в Хабаровском крае. Погиб в феврале 1945 года. Самолет в небе загорелся, но он сумел посадить его. Получил сильные ожоги, поэтому сам не смог написать последнее письмо, по его просьбе написал кто-то из раненых в госпитале.

Другой брат, Хамит, ушел на фронт 1 января 1942 года. Воевал четыре года. Был ранен несколько раз, лечился и вновь отправлялся на передний край. До войны он работал на колесном тракторе, поэтому стал танкистом. Танк его горел, но сам он выжил. После победы воевал против японцев в Маньчжурии. Вернулся с контузией.

Всего одно письмо получили от брата Абдрафика, которое он написал перед отправкой на фронт после шести месяцев военной подготовки в Уфе. Больше вестей от него не было.

Еще были младшие сестры Нурия, 1936 года рождения, и Накия, 1940 года. К концу войны Накие было около пяти лет, она разучила и пела песню «Шаймуратов-генерал».

Папу звали Абдельгазизом, он родился в 1875 году. Маму звали Миннихаят. У них разница в возрасте была 25 лет. Папа около пяти лет воевал на Русско-японской, потом в Первой мировой войне. Его первая жена умерла, оставив пятерых детей. Моя мама была его второй женой. Она рассказывала: «Во времена Гражданской войны мы, молодые девушки, прятались в подпол или на чердак, услышав топот копыт. Поэтому со страху согласилась пойти замуж за отца. Парней в деревне не было».

Папа меня очень любил, так как я была первая девочка после рождения сыновей. Он был в пожилом возрасте, поэтому не попал на эту войну. Выполнял разные работы в колхозе, заготавливал чилигу, чтобы топить печь. В колхозе было 17 ульев, он смотрел за пасекой. Мед продавали, а вырученные деньги использовали на колхозные нужды.

Мы сушили картошку, чтобы отправить на фронт. Сначала окунали ее в кипяток, затем нарезали тонкими слоями и сушили в печи. Вязали перчатки с тремя пальцами для бойцов, чтобы было удобно стрелять. Население сдавало по 40 килограммов мяса, 100 штук яиц, 160 литров молока в год. Молоко нашей коровы было очень густым, поэтому у нас брали только 70 литров.

В те годы приходилось запрягать коров. Спустя 20 дней после отела коров забирали на работу. Коров держали, а сметану сами не ели. У нас был старенький сепаратор. Соседи сепарировали молоко, а сметану не забирали домой, а сразу оставляли в нашем погребе. Таким образом собирали ее целую неделю и в воскресенье шли на Октябрьский рынок за десять верст, чтобы продать сметану и купить детям какую-нибудь одежку или продукты. Из этих же денег оплачивали налоги, подписывались на заем. Самим оставался только обрат.

Во время войны наш колхоз назывался «Салават». Весь урожай забирали, даже семян не оставляли. Работающему населению выдавали смесь семян лебеды и лисохвоста, выпавших под решетку веялки, из расчета 200 или 300 граммов на трудодень. Лишь ближе к концу войны стали выдавать просо. Пуд муки стоил три тысячи рублей, а стакан – 90 рублей. Не хватало еды, надевать было нечего. Покупали у эвакуированных евреев простыни и шили из них платья.

Младшего брата отца, дядю Абдуллу, забрали в трудармию, он умер в Черниковке. Четверо детей остались без отца. Муж тети Гайникамал погиб на фронте. Она не знала, как прокормить пятерых детей. Давали немного семян овса, если оставалось после сева. И то делили ложками. Заворачивали семена в платок и несли домой, как бесценный груз.

Работали на сенокосе, ходили босиком. Почему-то в нашей деревне лаптей не носили. Все ноги были исколоты. Сено косили вручную, дети собирали его. Подсолнечник жали вручную, грузили в бестарку и везли в ригу. Палками выбивали семечки и провеивали. Эти работы приходились на позднюю осень. Хлеб тоже оставался в скирдах на поле. Молотили снопы зимой, осенью на это не хватало времени.

В сентябре 1943 года меня направили в ФЗО. Привезли в Стерлитамак, распределили собравшихся по бригадам. Обучение шло по разным направлениям: штукатуры-маляры, плотники, печники, арматурщики, столяры, каменщики и другие. Работали на так называемой «площадке». На чистом поле поставили станки, и мальчики тут же начали работать. Сказали, что это 11-й завод. Эти станки были привезены с западных областей страны, видимо, изготавливали какие-то боеприпасы. А вокруг станков постепенно стали подниматься стены будущего здания завода. Щитовые доски для этого привозили тоже из западных областей. Заполняли паклей пустоты между двумя досками, и получался стеновой блок. Потом сооружали и крышу.

В течение шести месяцев и учились, и работали. Я стала штукатуром-маляром. Строили бараки для рабочих. Все работы выполняли сами. Сначала копали фундаменты под дома. Гвоздей не было, привозили крепкие железные прутья, мы их резали на нужную длину – получались своеобразные «гвозди». Стелили потолочные доски и насыпали на них землю. Затем складывали печку и растапливали ее. Когда помещение немного прогревалось, начинали штукатурить.

Женщины постарше жили в землянках, а мы – в бараках. Давали по 700 граммов ржаного хлеба: утром и вечером – по 200 граммов, а в обед – 300 граммов. Чтобы было сытнее, на хлеб сыпали соль. А стерлитамакская соль была черного цвета. Один в раз день давали горячий суп. Мы здесь хоть ели хлеб, а в деревне его не видели. Килограмм хлеба стоил тысячу рублей. На рынке можно было купить платье за 300 рублей, а шаль – за 350. Экономили хлеб, продавали подороже и покупали одежду.

Там была девушка Фаузия из деревни Шабагиш нашего района. Она и предложила сбежать отсюда. К тому моменту меня перевели из учеников в рабочие, работала хорошо, но зачем-то послушалась ее. Продавали хлеб, подкопили денег и в мае 1944 года ушли домой. Шесть месяцев проработала в деревне, потом приехал директор ФЗО Байрамгулов Минниян-агай и увез меня обратно. А в конце 1944 года стали выдавать по килограмму хлеба тем, кто работал хорошо. Подешевел и картофель.

Завод был достроен, строились бараки. Поэтому решили отправить нас в сторону Чишмов и Орска. Бригадир Киселев объявил, что опытных рабочих заберет с собой в Чишмы. Я решила, что от Орска ближе к нашей деревне, и отказалась ехать в Чишмы. На товарном поезде почти месяц добирались до Орска. То и дело останавливались и стояли подолгу. По дороге узнали об окончании войны. Но никого домой не отпустили.

Добрались до места. Огромный барак. Вместе проживали около 30 девушек. Тут объявили набор рабочих на Бузулукский кирпичный завод. Я выразила желание поехать, но не подходила по возрасту. А в нашей бригаде была еще одна девушка по фамилии Исхакова, она не хотела ехать в Бузулук. Я написала заявление от ее имени и поехала вместо нее.

По дороге, в Оренбурге купила красивое ситцевое платье. Приехали – там тоже огромные бараки. Пожилой мужчина внимательно посмотрел на нас и сказал: «Вам будет тяжело на кирпичном заводе. Тут есть подсобное хозяйство, напишите заявление, чтобы направили туда, и сегодня же отнесите в отдел кадров». Мы так и сделали. На следующий день вышли на работу в подсобном хозяйстве. Сажали капусту. Дальше нас направили на посадку картошки. Рядом речка, тучи мошкары. Лицо закрывали марлей. А ноги искусали через чулки. Расчесывали так, что ноги покрывались коростой. И я заболела малярией. Больницы там не было, лежала в бараке с высокой температурой.

Родной брат Хамит вернулся с фронта, ему и сообщили о моем состоянии. И летом 1946 года он приехал за мной. От малярии нам давали хинин. После этого всю жизнь я не могла купаться в реке. Сразу начинало лихорадить, и я заболевала.

Из-за войны мы не смогли получить образование. После четвертого класса надо было пойти в пятый класс в Мурапталово за 12 километров от дома. Нам не довелось, школу пришлось забыть – сразу пошли работать. А ФЗО стало для нас школой жизни. Там научили всему.