№6.2025. Зухра Кутлугильдина. Дети войны

Продолжение. Начало в № 5

«чтобы не причинять лишнюю боль»

Мажида Шаяхметовна Багаева (позже – Яналина) из деревни Батырово Фёдоровского района, 1930 года рождения.

Ей было 11 лет к началу войны.

Когда началась война, был самый разгар сенокоса. С граблями в руках мы тоже ходили на уборку сена. Молодые женщины были на строительстве дороги, они вернулись в деревню. В армию забрали друзей моего старшего брата Габдельахата. В январе 1942 года дошла очередь и до него. Мама нашла мастера, чтобы в срочном порядке скатать валенки брату. В первое время мы через день получали от него письма.

Каждый день односельчане получали вести: кто-то погиб, другой ранен. Мы работали в поле на прополке и ждали вестей из деревни в надежде услышать, что война закончилась. Но чаще получали печальные известия.

Вся работа легла на плечи женщин и подростков. Пахали и сено перевозили на быках. Скотина на ферме дохла от голода. Поэтому овец раздали по личным дворам. А людям нечем кормить даже свой скот. Летом, конечно, заготовили сено, но привезти было не на чем, стога оставались на лугах.

Мы со старшей сестрой Гульшат стали опорой семьи. В двенадцать лет научились косить сено. Копали землю вручную, пахали и бороновали поля на лошадях и быках. Лапти быстро промокали и рвались, ходили по полю в шерстяных носках. Летом нас на месяц отправляли в деревню Юлдашево на сенокос. А потом всю зиму перевозили это сено на быках.

Одевать было нечего. Надо платить налоги. У нас был улей, наверное, он и выручал нашу семью. Поздней осенью вместе с сестрой ходили собирать колоски на сжатые поля. Дома Гульшат вымолачивала из них зернышки, перебирала и складывала в отдельную посуду. Так копили запас на зиму.

Собирали масло от единственной коровы, продавали его и платили налог – 16 тысяч рублей в год. Кроме этого, надо было оплачивать заем, военный налог. Продавали и мясо, самим доставались только потроха. В год сдавали 40 килограммов мяса, 250 литров молока, 100 яиц.

Осенью 1944 года дождей не было, сразу лег снег. Сухие колосья остались под снегом. Весной оголодавшие люди собирали колоски, чтобы приготовить еду из них, и отравились. У многих пошла кровь носом и горлом, что привело к множественным смертям. 

Вязали для фронта носки и варежки, сушили в печи тонко нарезанную картошку. Их забирали прямо из дома. У кого не было коровы, довольствовались пустым отваром борщевика.

29 апреля 1945 года брат Габдельахат был тяжело ранен, а нам прислали извещение о его смерти. Его действительно посчитали умершим, но перед отправкой в морг одна из медсестер нащупала слабый пульс на запястье и спасла его. Мы получили письмо от брата, где он сообщил о том, что ему отняли одну руку. В конце 1945 года он вернулся домой с орденами на груди. Без одной руки сам косил сено, был очень сильным.

Самый старший брат Ахметзаки писал в одном из писем: «Мы на одном берегу Дона, а на другом – немцы». После этого пришла на него похоронка. Но ее скрыли от нас. Многие почтальоны в годы войны не вручали адресатам такие «черные вести», чтобы не причинять лишнюю боль и горе. В результате жены и матери не могли получать пособия.

Мне было 15 лет, когда война закончилась. Я так и осталась с шестиклассным образованием, хотя очень хотела учиться.

«приснился раненый папа»

Назифа Ямилевна Мустакивмова из деревни Муллакаево Баймакского района, 1936 года рождения.

К началу войны ей было 4 года.

До войны отец работал на складе, мама – в магазине. В 1942 году папа ушел на войну, мама осталась на его месте заведующей складом. Нас было четверо детей: три дочери и сын. Когда отец уходил в армию, братик Камиль еще даже не родился. В 1943 году одна из сестренок умерла от болей в животе. Трехлетняя малышка перед этим видела сон: «Ночью ко мне приходил папа». Мама спросила: «Он взял тебя на руки?» А сестренка ответила: «Нет, не взял, у него же рука болит».

Вскоре после этого получили известие о смерти папы. Маму домой привели четыре женщины: она не могла стоять на ногах. Сначала мы не могли понять, что случилось. Все были маленькие. Я старше всех. Помню только, что мама все падала на пол, те тетеньки пытались поднять ее, а ее не держали ноги. Давали нюхать нашатырь, а она никак не приходила в себя.

Мама, по всей видимости, не теряла надежды. Вечерами, укладывая нас, говорила: «Просите о том, чтобы вам приснился папа». Мы просим. Утром мама спрашивает: «Что приснилось ночью?» А папа то снился, то нет. Каждую пятницу мама отправляла нас с подаянием для пожилых женщин, чтобы они молились за здравие отца.

Мамины надежды оправдались: папа вернулся 1 сентября 1945 года. Я тогда пошла во II класс. Учительница вошла в класс и сказала мне: «Вернулся твой папа, иди домой». Я продолжала сидеть. Она повторила. Я никак не могла поверить ее словам. Лишь после третьего раза я побежала домой.

А около нашего дома собралось много людей. Я со стороны поглядываю на мужчин в солдатской форме, так как в то время в деревню вернулись четыре-пять фронтовиков. Тихонько подхожу ближе, пытаясь угадать, который из них мой папа. Тут кто-то произнес: «Вот идет твоя дочь». И папа взял меня на руки.

После той похоронки у нас не было никаких вестей о нем. Папа воевал на Курской дуге. Попал в плен. Их повезли в Германию. Многие в плену скончались от голода. Некоторые умирали даже после освобождения нашими войсками. Папа рассказывал: «Рядом со мной был старый солдат, который проявлял заботу обо мне. Вокруг росло много яблонь. Бывшие пленные с голодухи набросились на яблоки и начали маяться от болей в животе, некоторые даже скончались. Тот солдат предупредил меня, чтобы сразу не ел так много. Приучали желудки к еде постепенно, тем самым выжили».  

«У папы рука болит». Эти слова умирающей сестренки оказались провидческими. Сравнили с рассказами отца, и выяснилось, что его ранение и сон сестренки совпали по времени. Уму непостижимо, как это происшествие могло присниться трехлетней малышке.

В годы войны носить было нечего. Мама сшила мне платье из скатерти для стола. Два ее края были обработаны кружевами, которые украсили переднюю часть моего платья – было очень красиво. Когда папа ушел на фронт, остались его шуба и осеннее пальто. Мама выменяла их на картошку.

Однажды маме за хорошую работу дали толстые мужские ботинки. Носила их я. Еще до войны, в возрасте трех-четырех лет мне покупали вельветовое пальто, после меня его носили две сестренки, досталось оно и Камилю. Таким вот крепким оказался материал вельвет.

В деревне Кульчурово была пожилая бабушка, которая хорошо шила. Она сшила мне шубу из овечьей шкуры. В ней было очень тепло. Когда пошла в первый класс, у меня не было сумки. Наша соседка Гайша-апай отдала мне сумку своей дочери Киньябики, сделанную из фанеры. Позже мне достались и тряпичные сумки Киньябики.

Чернила делали из душицы, сажи. Летом собирали много душицы, сушили и долго варили, пока не загустеет. Чернила носили в школу в стеклянных пузырьках. Ручек не было, привязывали перо к деревяшке и писали на полях и между строк старых книг.

Зимой дни короткие и темнело очень рано. Учились в две смены, поэтому, как только стемнеет, делали своеобразные лампы. Для этого в бутылочку наливали керосин, добавляли воду, и керосин всплывал наверх. Скатывали вату в фитиль, продевали ее через пласт картофеля и опускали кончик в керосин. На каждой парте стояла такая «лампа».

У нас была кое-какая скотина. Питались молоком, творогом и катыком. И что росло в лесу – все шло в пищу. Приходилось сдавать по 8 кг масла всем, у кого была корова. По соседству жила наша тетя. Они часто голодали. Если забивали какую скотину, отдавали им шкурку, забирали они и кровь животного. Так помогали по мере сил родственникам.

Топить печь было нечем. Недалеко от деревни был скотный двор. Весной шли туда собирать кизяк. На его пламени можно было вскипятить молоко, сварить творог, испечь хлеб. Хлебцы из пресного теста мама клала на одну сковороду, другой закрывала ее и поджигала кизяк. Когда одна сторона хлеба пожелтеет, она поворачивала сковороду другим боком к огню.

Запрещалось рубить лес. Если лесник замечал, что кто-то рубит молодое дерево, он забирал топор. В деревне были пожилые люди, к которым можно было обращаться по поводу дров. Так, Киньябай-агай или Тимергали-агай подвозили иногда ивовые или березовые ветки, сухой валежник.

Холодное и полуголодное военное время аукнулось на здоровье мамы. У нее опухли ноги, и в 1953 году она умерла. Нас осталось шестеро детей. Самому младшему было всего два годика. Вскоре не стало и папы…

«бил молотком по рукам мальчика»

Рауза Ярмухаметовна Абдрахимова из деревни Кунакбаево Куюргазинского района, 1935 года рождения.

Ей было 6 лет к началу войны.

Нас было шестеро детей, самый младший родился в 1942 году. Отцу было немало лет, его взяли не на войну, а в трудармию. Работал в Златоусте. Старшую сестру отправили на заготовку торфа в Свердловск. Шестнадцатилетний брат Абубакир выучился на тракториста и трудился в колхозе. После трехмесячных курсов он приехал в деревню на маленьком колесном тракторе. Это был единственный трактор в колхозе. Брат трудился от темна до темна. Другие работали на быках. Мы носили брату поесть прямо на поле. Вся еда – катык. Мама утром сепарировала молоко, кипятила обрат и оставляла в погребе. Мы пальцами проверяли, когда свернется молоко. Когда катык был готов, отливали его в котелок и несли брату в поле.

Мама пекла хлеб из конского щавеля. Для этого мы днем мешками собирали эту траву. Вечером мама отваривала ее, процеживала. Когда стекала вся вода, полученную массу она руками распределяла по дну казана и запекала. Вот такой «хлеб» и катык мы несли туда, где работал брат. Завидев нас, он глушил трактор, перекусывал и снова продолжал работать. Мы возвращались домой и тут же отправлялись с мешком в лес. Какую съедобную траву встретим, ту и складывали в мешок. Приходили домой и валились без сил.

Мама на работе. К ее приходу мы должны были набрать сухого кизяка для очага. Младший братик плакал от голода и засыпал в своем углу, устав реветь. У нас была единственная корова, мы маленькие, доить еще не умели. Да и корова чаще всего была в поле почти круглый год: на ней пахали и бороновали. У некоторых было по три коровы, но на поле брали нашу, так как она была смирной и послушной.

Вернувшись с работы, мама доила корову и отливала кружку молока для малыша. Он выпивал молоко и снова засыпал. Его звали Гайфулла. Всегда просил хлеба. А мы говорили ему, что хлеб на крыше дома.

Когда пошла учиться в школу, нас водили собирать колоски или подметать гумно. Так помогали матерям.

Сестра со слезами писала с торфяников: «Работаем день и ночь, не успеваем. Когда же закончится эта проклятая война, и суждено ли мне вернуться живой и здоровой?» Мама тоже плакала от жалости к ней и к нам. Маму звали Камиля, она была не совсем здоровой. Болели руки и ноги от ревматизма. Не было ни врачей, ни больниц, ни лекарств.

Мы совсем ослабли с голоду, и однажды из района приехал дяденька в белом халате. С ним были еще две тетеньки. Они пощупали наши руки, плечи и пообещали открыть столовую в деревне. У меня была сестренка Ямиля, 1938 года рождения. Ее записали в эту столовую. Мы ждали с нетерпением, когда откроется столовая и там начнут варить суп.

Готовить еду поручили одной женщине из деревни. Привезли крупу и муку. Она из кирпичей сложила очаг прямо во дворе, установила казан и варила супы. У нас была старенькая миска и ложка. Сестренка брала их и шла в «столовую». Мы – за ней. Дойдя до ворот, вставали в сторонку вместе с соседской девочкой и наблюдали за своими сестричками. Тетенька наливала им по ковшику супа, они садились, съедали и выходили за ворота. Мы спрашивали: «Вкусно? Наелись хоть немного?»

Когда совсем нечего было есть, мама на свой страх и риск приносила несколько колосков с работы. Мы растирали их, а зерна жарили или же жевали до образования клейкой жвачки, вкус которой надолго оставался на языке. Председателем у нас был суровый и жесткий Абдельгани-агай, демобилизованный в связи с травмой руки. Однажды мы пошли в поле собирать колосья. Он догнал нас на лошади и отнял колоски. Среди нас был и мальчик Ахмет, у которого отец погиб на фронте, а мать умерла с голоду. Председатель повел этого мальчика в правление и молотком бил его по рукам. После окончания войны Ахмет покинул деревню. Обосновался в Красноярске. Несколько раз приезжал домой, но не стал жить здесь – так была сильна его обида. Уехал и скончался на чужбине.

После войны поступило много жалоб на поведение председателя. Допрашивали почти всех жителей деревни, и каждый рассказал, как и над кем он издевался. И председателя судили, посадили в тюрьму. Когда вернулся, жена и дети его не приняли. Он жил в другом районе. Так хотелось как-нибудь встретить его и в глаза высказать все, что накипело в детской душе, но не успела. Сказали, что он умер.

Мои ровесники пошли в школу, а меня мама не пустила, так как у меня не было платья. Я смотрела в окно, как подруги идут учиться, и плакала. Только на следующий год смогла пойти в школу. Училась хорошо, была активисткой.

Мама связала носки, я в них и бегала в школу. А до нее далеко. Мама советовала: «Зайди к такой-то тетеньке погреться». Заходим к ней, но у нее дома тоже холодно. Постоим около печи и бежим дальше. Так и доходили до школы. В школе тоже холодно. Там, конечно, топили печку. Мы все собирались вокруг нее, протягивали руки ближе к огню. Потом учительница начинала урок. Мы садились, подобрав ноги под себя, на пол не наступишь, ноги немели от холода. В самые сильные морозы учительница проводила уроки у себя дома. Мы рассаживались у нее на полатях, а после уроков бежали домой.

…Был май месяц. Нам объявили, что война закончилась. Пожилые женщины стояли в сторонке и беззвучно плакали. А вся деревня гудела. От радости одни смеялись, а другие плакали.

Война закончилась, а нашего отца долго не было. Через некоторое время его отпустили по болезни. Но прожил совсем немного, в сентябре 1946 года его не стало. Семилетку я окончила в Якшимбетово. Училась в одном классе с будущим профессором Маратом Азнабаевым. Сестра вернулась с торфа и повезла меня в Казахстан, потом в Узбекистан. Там и окончила девятый класс. За это время скончалась и мама. Нам даже не сообщили. Тот самый брат, который работал на тракторе, после армии приехал за мной и привез в деревню.

«Райса-апай заменила отца»

Разифа Ахметзяновна Мухамадиева (ныне – Амирханова) из деревни Рапат Чекмагушевского района, родилась 3 мая 1937 года.

Ей было 4 года к началу войны.

Нас было девять детей. Четверо из них скончались еще до войны. Я – самая младшая. Старшая сестра Райса с мужем Сайраном жила в Пермской области, оба работали на каком-то военном заводе. С началом войны зятя отправили на фронт. Сестра с двухлетним сыном осталась в холодном бараке. Работали на заводе по 12 часов. Помню, как рассказывала сестра: «Ребенка оставить не с кем. До самой двери идет, ухватившись за подол моего платья, и громко плачет. Я почти отталкиваю его от себя и быстро запираю дверь. Его горький плач долго стоит в ушах, сердце разрывается на части. Пройдя немного, не выдерживаю и возвращаюсь к бараку, заглядываю в окно и вижу, что бедный ребенок без штанишек уснул там же на полу».

Что было с ребенком в течение долгих двенадцати часов, как сама сестра выдерживала это – невозможно представить. На военном заводе порядки были строгие, не отпускали с работы. Работать, видимо, было некому, поэтому и увольняться не разрешалось. Но не могла же мать обречь своего малыша на верную смерть. Вместе с другой женщиной, которая с тремя детьми собралась ехать в наши края, сестра решилась уехать домой. Даже заработанные деньги с завода не стала брать. Семь дней впроголодь, где пешком, где на лошадях – добрались-таки до родных мест. Но к радости сестры от встречи с родными примешалось и огромное горе – незадолго до ее возвращения скончался наш папа. Помню, как она горько плакала, что не застала отца в живых.

Прошло совсем немного времени после ее приезда, как вернулась из Уфы другая сестра, Фатима, с двухлетней дочкой Лилией. Они жили в Нижегородке. Той весной было сильное половодье, и несколько домов, в том числе и их жилье, унесло потоком. Они остались ни с чем. Проводив мужа Абельнагима на войну, она осталась жить у родственников в Уфе. Поэтому дочку привезла к нам в деревню.

Фатима-апай работала на фанерном заводе. Вспоминала, что выпускали качественную фанеру для самолетов, отправляли продукцию и в другие страны. Таким образом, к трем малолетним детям матери прибавилось еще двое малышей. Мы, дети из трех семей, росли вместе. Жили очень дружно, но голодали сильно. Ели все: и гнилую картошку, и разные травы. Были дни, когда сутками во рту маковой росинки не было.

Райса-апай заменила нам отца. Вместе с мамой они брались за любую работу, чтобы прокормить семью. Работали на вспашке, охраняли трактора, пасли овец и свиней. Даже вскапывали огороды более зажиточных семей за поношенную одежду.

Однажды сын сестры Рафаэль вместе с сыном бригадира пошел в поле. Наверное, очень хотели есть – набрали в кепки зеленые, еще не созревшие колоски ржи. Дяденька по имени Салихьян, охранявший поля, заметил их. По вздутым кепкам мальчишек понял, что они набрали колосьев, и обоих отвел в правление. Оттуда сына бригадира отправили домой, а Рафаэля оставили в конторе на всю ночь. Помню, как утром мама забрала его домой и причитала: «С каким сердцем оставили в холодной конторе ребенка, у которого кожа да кости, как из концлагеря. На нем даже одежонки никакой. При этом дети самого председателя Хаммата даже на улице жуют хлеб, набивая рот».

На следующий день нашу маму Гультуташ забрали в районное отделение милиции. А она только занесла с огорода тарелку картошки, приговаривая: «Значит, голодать больше не будем, детки, картошка уродилась. Вот сколько набрала с одного корня». Успела только вымыть картофелины. Мы расплакались, когда ее забирали. Уже было не до картошки, забыли даже ее сварить. Так и сидели голодными целый день.

Мама вернулась только под вечер. Видно, попался милосердный следователь. Расспросив ее, он отпустил ее со словами: «Иди, апай, домой, смотри за детьми». Только тогда она сварила картошку, и мы все вместе поели и легли спать.

Зимы в те годы были суровыми. А топить печь нечем. Лес находился около другой деревни за семь верст от нас. Морозными вечерами одетые кое-как сестры Райса и Зайнап с салазками уходили в лес. Если на обратном пути перед усталыми, озябшими женщинами вдруг появлялся лесник Габит-агай, он заставлял выгрузить дрова, разбивал салазки и отнимал топоры. Жена у него все-таки была человечнее: на следующий день возвращала топоры сестрам.

Однажды они довезли дрова до дома, но не стали заносить домой, оставили во дворе. Утром смотрят – нет дров. Утащил кто-то. Была в деревне женщина, известная воровка. Все знали о ее наклонностях. Сестры прямиком отправились к ней домой. Пришли, а та уже переколола дрова и спрятала под подушку.

Сначала у нас было несколько коз. Поэтому на столе были молоко, катык, а иногда и сметанка. Наверное, и на мясо забивали. Но последнюю козочку забрали в счет неуплаченного налога. Овец мы не держали, для них надо заготавливать сено на зиму. А мы все маленькие, не умели косить. Мама со старшей сестрой всегда на работе. Каждый колхозник обязан был отработать 260 дней за год. Осенью, после уборки урожая выдавали зерно из расчета 50 граммов за каждый отработанный день. Выходило 12,5 килограмма на человека. Значит, маме и сестре полагалось 25 килограммов. Надолго ли хватало этого такой большой семье, как наша?.. Спасала картошка. Но даже ее не хватало, так как ее сушили и сдавали для отправки на фронт.

Мужья обеих сестер не вернулись с полей сражения. От зятя Сайрана вообще не было никаких вестей. Райса-апай больше замуж не выходила, одна воспитывала единственного сына Рафаэля. Фатима-апай поначалу получала письма от мужа, но потом они перестали приходить. 

Когда закончилась война, люди радовались и плакали. А нам ждать с фронта было некого, поэтому в моей памяти не сохранилось ярких впечатлений от этого дня.

В тот год я пошла в первый класс. Не сразу после войны в деревне люди наелись хлеба. В 1955 году я уехала из Рапата в Уфу, даже тогда в нашем колхозе имени Карла Маркса его все еще не хватало. В Уфе с помощью сестер устроилась рабочей в столовую и только тогда, спустя десять лет после войны, впервые наелась хлеба.

«уже не вернусь»

Галия Мухтаровна Мурзагулова из деревни Ялчикаево Куюргазинского района, 1929 года рождения.

Ей было 12 лет к началу войны.

В январе 1941 года мой брат Минегазим вернулся с армии. Начал работать бригадиром в колхозе. Его почему-то не сразу забрали на фронт, из Уфы обратно приехал в деревню. Призвали только в декабре 1942 года. Отец был лежачим больным. Брат пришел домой в слезах: «Отправляют на войну, наверное, не вернемся назад». Вместе с ним расплакались и мы. А отец сказал: «Не плачьте, он уходит на своих ногах, значит, вернется. А я вот уйду с головой – уже не вернусь».

Брат был 1916 года рождения, три года отслужил в армии, год воевал на Финской войне. Он ушел на фронт в декабре 1942 года, а отец умер в январе 1943-го. Видно, у брата было предчувствие, поэтому и плакал, прощаясь. Он не вернулся с войны. Сначала письма приходили часто. Последнее получили в апреле 1945 года. Писал, что они уже на подступах к Берлину.

Когда отца не стало, маме было шестьдесят лет. Нам топить было нечем, да и есть нечего. Я училась в IV классе. Еще до школы вместе с младшей сестрой чистили двор от снега. После школы вместе с ней ходили в деревню Абдулово за дровами.

Однажды мама говорит: «Давай продадим дом, Дильмухамет, чай, накормит». Она это говорила, наверное, от безысходности, так как не было ни дров, ни еды. «А где жить-то будем? Уже март, скоро пойду собирать колоски», – ответила я. Люди ходили к скирде овсяной соломы, оставшейся с зимы, чтобы намести из-под нее зернышки. Я тоже последовала за ними. Время половодья, а надо перейти речку. Чтобы не отстать от мамы Райсы, тети Буляк, сунула мешок за пазуху и поспешила за ней.

Сквозь заросли камыша преодолела место, где сливались два потока. Ноги промокли. Но я не пошла назад. Все ушли далеко вперед. Колосьев нигде не нашла. Подмела рядом со скирдой, набрала около ведра скисшего овса и собралась домой. Тут поднялся холодный ветер, я замерзла. Иду то шагом, то катаясь по земле, но мешок не выпускаю из рук. В это время появился Мидхат-бабай и довел меня до деревни. Дома отварили собранный овес, получился жиденький, но суп.

Как-то понадобилось на ферме ухаживать за ягнятами, и мы с Марзией устроились туда. В течение двух лет вдвоем выращивали ягнят. А бабушка Вагида пасла овец. Летом мы жали хлеб, вязали снопы. 

Еще до ягнят я помогала маме. Она смотрела за колхозными курами. В марте 1943 года она упала и повредила поясницу. Вся тяжелая работа легла на мои плечи.

В годы войны было трудно найти даже лебеду, так как все питались ею. Поблизости от деревни не оставалось и борщевика, за ним ходили далеко, почти до Магадеево. Ранней весной собирали дикий лук, из него варили суп. Ели стебли борщевика, горца альпийского. Корень дикой моркови сушили, перемалывали в муку и готовили еду. Правда, от него люди страдали головокружением. Откапывали и корни бубенчика лилейного.

Забили единственную овечку в помощь фронту. Вязали носки для отправки защитникам Отечества. Старались помочь армии, чем только могли.

Едва картошка вырастала до размеров чуть больше гороха, из нее варили суп с затирухой. Было за счастье с осени набрать пару бачков колосьев. Старались растянуть их на всю зиму. Перемалывали колоски на ручной мельнице и варили жиденькую затируху. 

В начале войны нашим учителем был Абдуллин-абый. В третьем классе учила Рая-апа, позже ее выбрали председателем. Вместо нее пришла девушка по имени Закия из деревни Тимербаево, которая сама только что окончила семилетнюю школу. Чернила мы делали из сажи. Тетради сшивали из газетных листков. Перья делали из гусиного пера, привязывали их к деревянным палочкам – получались ручки.

Платья и штанишки нам шили из наматрасника, в будни мы их не носили, надевали только на вечерние игрища. Узнав об окончании войны, мы, четыре подружки, сварили суп с затирухой. Такова была наша праздничная еда.

«отрывая от людей»

Алифа Шакирьяновна Биксаева из села Юлдыбаево Зилаирского района, 1925 года рождения.

Ей было 16 лет к началу войны.

Я училась на II курсе Темясовского педучилища. Во время перемены узнали о начале войны. Нас собрали на митинг. Мы слушали и плакали. Я только 1 июня проводила в армию брата Ибрагима.

Мне было полных 16 лет. Пришлось сразу повзрослеть. Чтобы учиться, надо было заплатить 150 рублей, а взять их негде. Поэтому многие из нас оставили учебу. Я пошла работать в школу. Учила детей в Салимовской и Куватовской школах Матраевского (ныне Зилаирского) района. Лишь после войны заочно окончила педучилище.

В первый год сильного голода не испытывали. Очень тяжело было в 1942–1943 годах. Не осталось ни лошадей, ни машин, мужчины все на фронте. Все заботы легли на плечи женщин и детей. У кого была корова, тем было легче. А мы забили корову, поэтому страдали от голода.

Школе давали задание по сбору и сдаче колосьев. Дети радовались, когда мы объявляли: «Уроков не будет, пойдем собирать колоски». В сентябре и октябре работали на поле. Каждому ученику надо было сдать двадцать горстей колосков. Мы вели учет. Выполнив норму, сдавали собранное бригадиру и шли помогать другим. После этого разрешали детям собирать колосья для себя. Они с радостью занимались этим. Иногда приходилось работать дотемна, при луне. День сбора колосков становился праздником. Они приносили зерна хотя бы для жарки.

Фронту помогали, кто чем мог. Когда я работала в Салимовской школе, из района приехала уполномоченная Шарифа-апай Иргалина. У нее не было семьи – ни мужа, ни детей. Коммунистка. Вместе с секретарем партийной организации деревни Хатирой-апай втроем ходили по селу, собирали помощь фронту. Кто-то сдает шерсть, кто-то – носки или шкурку. Иргалина-апай была строгой. Люди отрывали от себя последнее. Мы вели учет и из собранного отправляли посылки для фронта. Самым тяжелым было ходить по домам и собирать эти пожертвования. Ведь тем самым мы отнимали долю людей, детей. Мне было неудобно заходить к ним в дома. 

В девятнадцать лет меня назначили инспектором РОНО. В двадцать лет стала директором Абдулкаримовской школы. В то время развелось много вшей. Заходишь в класс, а они ползают повсюду. Затем начался тиф.

Однажды на перемене у меня пошла кровь носом, и я потеряла сознание. Это было в декабре 1944 года. В деревню как раз приезжал прокурор из района, он и повез меня в райцентр. По дороге пошла кровь и горлом. Позже Минигали Султангулов рассказывал: «Я думал, что не довезу тебя живой». Тогда бушевал тиф, и во многих школах, клубах устроили лазареты. Оказалось, я тоже заразилась тифом. В палате нас было две тяжелобольные: я и одна бабушка. Я пятнадцать дней была без памяти. Говорят, санитарки удивлялись: «Мы обстригли ей волосы, а она молчит». А я была без сознания.

В бреду я говорила: «Если останусь жива, у меня будет своя библиотека, мне нужен шкаф». Или вдруг начинала петь: «Я стану артисткой». Женщины слушали и плакали. Они и рассказали мне потом обо всем этом. Проболела я два месяца.

Из-за тяжелой ситуации с тифом тогда в Башкортостан приезжали московские врачи. Председатель райсовета Ситдиков-агай с ними ходил по больнице. Они останавливались рядом с каждым больным и интересовались, как проявляется заболевание. Около меня тоже постояли, о чем-то разговаривали, только я ничего не слышала. По соседству со мной лежала женщина по имени Фая. Позже она и рассказала, о чем они говорили: «Ситдиков попросил скорей поставить тебя на ноги, сказал, что ты хорошая девушка, активистка».

Отец приезжал ко мне в больницу. Мамы уже не было. Папа узнал, что недалеко от райцентра один больной дяденька держал кобыл. Он выпросил у него немного кумыса для меня. А я прятала кумыс под одеялом, что даже постель немного намокла. Видно, кумыс очень понравился, поэтому не хотела делиться ни с кем.

После больницы заведующий РОНО Тагир-агай авансом выписал мне двухмесячную зарплату. Надо было усиленно питаться. Отец носил катык, вымаливая у тех, у кого была корова. Я была очень слаба. Волос нет. Тем не менее вернулась в школу. Жила на квартире у одной женщины. Учила детей. В апреле в школе закончились дрова. Лошадей нет. Взяла с собой детей постарше, и по заснеженному склону пошли на гору рубить дрова. Я голодная, слабая. Так с трудом закончили учебный год.

Мне выделили семенную картошку, вместе с хозяйкой Шамсикамал-апай посадили ее у нее на огороде. Но мне не пришлось отведать ее – летом меня перевели в Зианчуринский район.

Об окончании войны мы узнали в поле. Кто-то прискакал на лошади, громко крича: «Войне конец! Война закончилась!» Нас быстренько собрали на митинг в зале Абделькаримовского детского дома. Мы радовались, обнимались и плакали. 

Я уже упомянула, что учила детей и в деревне Куватово на берегу Сакмара. В этой деревне была улочка в пятнадцать домов. Ни одна из женщин этой улицы не дождалась своего мужа с войны, все овдовели. У всех было по четыре-пять детей. Самой старшей из вдов было едва за тридцать лет. И ни одна из них не создала новую семью. С трудом, но все подняли своих детей на ноги, воспитали настоящими людьми.

вместе с коровой

Тамара Ивановна Тимофеева из села Макарово Ишимбайского района, родилась 5 августа 1930 года.

Ей было 10 лет к началу войны.

Старший брат Константин со своими друзьями Уельданом Хамитовым и Маннаном Каримовым сделали детекторный радиоприемник. Все трое сильно интересовались техникой. Вот и тогда они слушали свое радио и тихо переговаривались. Почувствовав, что они говорят о чем-то важном, я подошла к ним: «Что случилось?» Брат ответил: «Иди, тебе нельзя слушать».

В окруженном со всех сторон лесом селе не было радио. Оказывается, родители запретили подросткам говорить о начале войны, чтобы не возникло паники. Но разве такое скроешь? Скоро все узнали, что началась война.

Мужчин начали мобилизовать в армию. Отец умер еще в 1938 году. Константину было только 15 лет. Наряду с учебой в школе он пошел работать обозревателем погоды на Макаровском отделении Стерлитамакской гидрометстанции. Ежедневно записывал данные в специальный журнал и в конце месяца пешком отправлялся за сорок семь верст в Стерлитамак, чтобы передать информацию. Там ему выдавали месячный паек. Туда входило два килограмма муки, двести граммов масла, килограмм мяса, парочка соленой рыбки, но что-то доставалось, чего-то не хватало – приносил, что дали.

Нас спасал огород рядом с домом. Сажали много картошки. Весной собирали свербигу, горец альпийский, борщевик, откапывали корень саранки. В лесной зоне посевов было мало, поэтому не довелось собирать колосья. Вблизи Караульной горы сеяли просо, нас водили туда на прополку. Осот вырастал как в длину, так и в толщину. Вырывали его с трудом, руки болели. Неделями работали на прополке гороха. И на завтрак, и на обед, и на ужин давали гороховый суп. Устали от однообразия.

У нас колхоза не было, а была промартель имени Сталина. Работали и там. Мальчики драли лыко и на станках ткали рогожу из него. Такой станок имелся почти в каждой семье. Шили мешки из рогожи и таскали в них соль.

В школе толком не учились. После уроков отправлялись за дровами с большими санями. Привозили домой полные санки валежника, веток и сучков. Этого хватало на два дня. Приходилось через день ходить в лес. Весной ходили в лес за ильмом. Сначала его клали на буржуйку, чтобы оттаял. Потом зубами отдирали кору ильма и кормили корову. В лес ходили в лаптях.

Мама, Степанида Федоровна, в годы войны работала заведующей складом сельпо. Однажды ночью двое подростков залезли на склад. Вынесли один мешок пшеницы и куда-то отнесли. А когда выносили второй, их поймали. Когда взвесили весь запас, выяснилась недостача двух килограммов зерна. К нам приходили с обыском. Ничего не нашли, но все равно маму отправили на год в колонию в Вологодщину. Забрали и тех подростков. Их дальнейшую судьбу мы не узнали – может быть, посадили, а может, отправили на фронт. Но в деревню они уже не вернулись.

Таким образом, в августе 1943 года маму увезли. В ноябре отправили в военное училище брата Константина. Он успел проучиться только одну четверть в Х классе. Попал в Бугурусланское летное училище. Дальше ушел в армию. Служил на границе между Арменией и Турцией. Только через пять лет, в 1948 году впервые приехал в отпуск.

Я, тринадцатилетняя девочка, осталась одна. Ни мамы, ни брата. Я хожу по улице, а за мной – голодная корова. Уходя в училище, брат оставил мне работу на своем месте. В деревне мало кто знал по-русски, а заполнять журнал надо было на русском языке. Как и брат, каждый месяц с отчетом ходила в Стерлитамак. Теперь военный паек получала я. Сложу в котомку, что выдадут, и пешком домой. В любую погоду, в любое время года в последний день месяца проходила сорок семь верст до города и обратно.

Люди в деревне были добрыми. Сначала я жила у Шафиевых. Камиля-апай была учительницей. Они переехали сюда из Уфы. Дядя Шакир был лесоводом. В 1937 году его посадили в колонию «Аси Ялань» близ деревни Хазиново Ишимбайского района с клеймом «враг народа». Чтобы быть ближе к нему, семья переехала в Макарово. У них были две дочери. Ляля старше меня на четыре года, а Диля – на два. Кроме детей с ними жила и младшая сестра Камили-апай Фарида.

К этой семье прибилась и я. Да не одна, а вместе с коровой. Когда совсем нечего стало есть, я выменяла мамино золотое кольцо на пуд муки. Так полгода я прожила у Шафиевых, остальные полгода – в семье Махмута Мухаметкулова. Его жена, Татьяна Захаровна, была русской. Возможно, она поэтому и сжалилась надо мной.

В начале сентября 1944 года мама вернулась. Ее признали невиновной и приняли на работу кастеляншей в склад одежды детского дома. В обед ей давали тарелку супа. Я тоже приходила к ней, и мы вместе ели этот суп. Мама предупреждала, что не надо часто ходить к ней, неудобно перед людьми.

Дома тонко нарезали картошку, клали на буржуйку, там она пропекалась, и мы ели. Каждый день ранним утром и в дождь, и в снег, и в гололедицу я шла на работу и отмечала погоду в журнале. 

Когда война окончилась, я была в седьмом классе. Нам сказали: «Сегодня учиться не будем. Война закончилась победой нашей страны. Идите домой!» От радости мы пошли не через дверь, а выпрыгнули прямо в окно и побежали по домам. Со стороны лесхоза в деревню шли женщины, в основном вдовы погибших солдат. Они вели за руку своих детей и пели песни.

«шеСтнадцатилетнюю Сестру посадили в тюрьму на пять лет»

Марзия Фасхетдиновна Мажитова из деревни Ялчикаево Куюргазинского района, 1930 года рождения.

Ей было 11 лет к началу войны.

Мы начали работать в колхозе в качестве основной рабочей силы в 1943 году. А до этого помогали только в прополке зерновых, подсолнечника. Чаще ходили босиком, зимой – в лаптях. Да и одежонка была старая, поношенная. Не было даже пряжи, чтобы связать себе носки. Ставить стога из сена или снопов мы были приучены с детства. Пахали поля на быках. К одному плугу запрягали по восемь быков. Кто-то один ведет их спереди, еще четыре-пять человек погоняют сзади. В жару быки могли вдруг сорваться и убежать с борозды. Пахать начинали еще до завтрака. Лапти, старенькие чулки промокали насквозь. Пока завтракали супом-затирухой, чулки вешали на рога быков, чтобы хоть немного подсохли.

В скошенных хлебах было много сорной травы, поэтому, прежде чем вязать снопы, выбирали сорняк. Снопы перевозили на овин тоже на быках. Работали даже ночью. А быки вместе со снопами могли убежать в лес или залезть в воду.

Никаких машин не было. Один колесный трактор. Мы работали на нем прицепщиками. Постоянно заливали воду в радиатор, а она тут же выкипала. Кабины у такого трактора не было. Приходилось мокнуть и мерзнуть под дождем. Колесные трактора часто ломались. Бензина не хватало. Бочка с бензином стояла в подполе заведующего складом. Нам его выдавали по одной бутылке для запуска двигателя. Когда работали на дальних полях, приходилось с этой бутылкой возвращаться в деревню. Файруза-апай наливала топливо, и я вновь бежала в поле. А бензин опять заканчивался, без него трактор не запустишь. Так и приходилось мне бегать с бутылкой туда и обратно.

Никогда не наедались досыта. Питались овсяной или просяной затирухой. Пшеничная перепадала лишь изредка. Ее выдавали по 100 граммов на человека. В таком же объеме давали и семечек подсолнечника.

К началу войны я окончила четвертый класс. У нас в деревне была только начальная школа. Для дальнейшей учебы надо было ходить в соседнюю деревню Таймасово и квартировать там. Интерната при школе не было. Поэтому дальше не пришлось учиться.

Всю зиму работали на сортировке зерна. Оставшиеся в поле зерна прорастали, замерзали. Их вырезали квадратиками вместе со слоем почвы и привозили на лошадях в деревню. Мы отправляли их на барабан молотилки. Молотилка тоже часто забивалась и глохла.

У нас была корова. Мама была дальновидной – не продала ни корову, ни дом. А ведь некоторые продавали дом, скот и делили с какой-нибудь семьей один дом.

У кого есть корова, те бороновали поля на своей кормилице. Если хочешь содержать корову, надо было сначала скосить гектар сена для колхоза. Только после этого можно было заготовить сено для своей скотинки. А как косить на голодный желудок? Видно, по этой причине некоторые и продавали коров. Есть объяснение и тому, что две семьи на зиму объединялись под одной крышей. Это – заготовка топлива. Все лето приходилось дрова носить на себе или на ручной тележке. Зимой – на санях. Куда бы ни ходили, по пути приносили дрова. Ведь даже летом приходилось топить очаг, чтобы готовить еду. Особенно много уходило топлива в зимние морозы.

Осенними вечерами после работы собирали в поле колоски. Дома шелушили зернышки, жарили и перемалывали ручной мельницей. Из полученной муки варили кашу. А утром опять на работу.

Нас в семье было двое детей. Старшую сестру, 1927 года рождения, в 1943 году отправили в Стерлитамак на ФЗО. Она сбежала оттуда. Ее отправили в Челябинск. Не вынесла голода, тяжелой работы, сбежала и оттуда. По строгим военным законам шестнадцатилетнюю сестру признали дезертиром и увезли в Стерлитамакскую тюрьму. Через три месяца состоялся суд, и ее посадили на пять лет. Отсидев весь срок, она вернулась только в 1952 году.

Отец болел и умер в 1943 году. Главной рабочей силой были женщины и подростки вроде нас. Коров в колхозе осталось мало, а овец довольно много. И на личных дворах мало было скота, редко у кого сохранилась корова. Мы держали и коз. Каждый год в помощь фронту приходилось забивать одну голову. Если отелится корова, надо было и теленка откормить и сдать в фонд помощи. Сдавали в год еще и по 400–500 литров молока.

Женщины вязали носки для фронтовиков. Мама кроме этого связала несколько пар специальных варежек для стрелков, у которых указательный и средний пальцы вывязывались по отдельности, как у перчаток, чтобы при стрельбе было удобнее нажимать на курок. 

Зимой мы молотили зерно из снопов в скирдах. Вручную передвигали комбайн от скирды к скирде. Вдобавок он часто ломался. В таких случаях нам оставалось мерзнуть в открытом поле. Особенно сильно мерзли ноги в лаптях.

Многие умирали от болезни горла и носового кровотечения. В нашей деревне жила девочка Зулейха, чуть постарше нас. Отец у нее был родной, а вместо матери мачеха. Они ее выгнали из дома. Ходила по домам с маленьким сверточком и просила милостыню. Однажды зашла к нам. Говорит: «Марзия, налей, пожалуйста, немножко айрана». Я дала ей айран в железной кружке. Она пыталась пить, но никак не могла проглотить, так как сильно опухло горло. Отпила понемногу и ушла. Это было летом, в июле месяце. Она умерла прямо на улице, не дойдя до своего дома. Узнав об этом, мы побежали к ней. Она лежала на камне, там и померла. Точно так же от болей в горле и носового кровотечения умерли дядя Гайзулла, его дочь Флюра. В одной семье из деревни Юлдашево скончались сразу четверо детей.

Когда наши войска стали добиваться успехов на фронте, в деревне начали складывать частушки во славу армии. Босые, с опухшими, поцарапанными больными ногами, мы пели эти частушки и плясали в клубе. Помню, как бежали мальчишки по улице и кричали: «Войне конец! Мир!» Мы, четыре девчонки пятнадцати лет – Галия, Бибинур, Маргиза и я, на радостях сварили кашу и таким образом отметили победу.