№7.2025. Зухра Кутлугильдина. Дети войны

Продолжение. Начало в № 5

«Младший брат подбрасывал нож»

Садика Баймурзиновна Амантаева из деревни Юлдыбаево Зилаирского (бывшего Матраевского) района, 1931 года рождения.

Ей было 10 лет к началу войны.

Помню, как провожали старшего брата в армию. Покидав сумки в телегу, запряженную лошадью, пешком ушли из деревни. Я осталась, заливаясь слезами, что долго не увижу брата. Отец с матерью пошли провожать его.

В деревне стали отбирать тех, у кого было мало детей, для отправки в ФЗО или в белорецкие леса для рубки деревьев. «Что с тобой будет, если меня вдруг отправят?» – переживала мама. У нас были бабушка с дедушкой, мама оставляла меня у них.

Отца забрали в трудармию, но он вернулся оттуда и добровольцем ушел на фронт. Воевал под Ленинградом во время блокады, получил контузию. Вернулся после войны и вскоре умер.

В первый год войны мы учились. В Юлдыбаево построили новую школу. Дров нет, окна не промазаны. В классе так холодно, что замерзали чернила. Отогреваем их у печки. Тетрадей нет, пишем между строк старых книг. Учебник один на весь класс. Кто-то один читает вслух, остальные слушают. Если на улице идет снег, он проникал и в классные комнаты. Кто-то в валенках, кто-то в сапогах. Девочка по имени Салима ходила в калошах. А до школы не близко. Учительница русского языка на уроках сидела в пальто и шали.

Объединившись с дедушкиной семьей, стали жить под одной крышей. Мама работала в пожарной охране, где был сарай и три лошади. Я с мамой ходила за дровами. Она рубила, а я таскала. Бабушка была охранницей на складе, где хранились шкурки, там же работал и дедушка.

Мама ходила в соседнюю русскую деревню продавать дрова. Привозила оттуда картошку. Дед очень радовался этому. Они сохранили корову, поэтому мы сильно не голодали. Тяжелее приходилось тем, у кого большая семья.

Если сарай ненадежный, волки могли съесть скотину. Поэтому многие держали коров в сенях. Не хватало свечей и керосина. Когда мама и дедушка уходили на охрану, мы с бабушкой через окно наблюдали, как вокруг рыщут волки.

Много людей умерло от голода. Мама каждый день приносила такие новости. Весной ходили за съедобными травами, и некоторые умирали где-нибудь на поле. Помню, как рассказывали, что такой-то старик пошел за диким луком и умер прямо на горе.

Потом начался тиф. Развелось много вшей. Началась массовая борьба против тифа. Соорудили на высоком берегу реки баню, санитарки каждый день топили ее и обстирывали постели нескольких семей. В результате победили болезнь. В то время санитаркам пришлось очень тяжело.

С наступлением весны все спешили на поля собирать колосья и провеивать солому в поисках уцелевших зерен. И многие отравились от этого перезимовавшего под снегом зерна. Некоторые забивали своих коров на мясо. Мы прятали в сенях даже собаку, чтобы голодные волки не загрызли ее.

В годы войны наши мамы всю зиму работали на молотьбе хлеба. Несколько женщин на конской подводе уезжали на поле и лошадьми вытаптывали снопы, потому что из-за отсутствия техники летом не успевали смолотить весь хлеб.

Мне уже 12 лет. К приходу мамы сама ставлю самовар, варю картошку. Но не могу перебороть сон – ложусь и засыпаю в ожидании мамы. Просыпаюсь от осторожного стука в окно. Чтобы не напугать меня, мама охрипшим голосом тихонько говорит: «Это я». А ранним утром снова уходит в поле.

Летом работали и мы, дети. Провеивали зерно, ходили на прополку посевов. В те годы поля сильно зарастали сорной травой. Мы, школьники, выпалывали их. За это нам записывали трудодни. В одно время мама пасла колхозное стадо. Я помогала ей пасти коз и овец. Из их молока делали брынзу, порошок. Я помогала доить их. Брынзу раздавали колхозникам по норме.

Не растрачивали в колхозе даже обрат. Женщины кипятили его в большом чане, заквашивали катык и возили тем, кто работает на поле. Из обрата делали также красный творог, который намного питательнее для работающих.

Как-то председателем колхоза назначили тетеньку по имени Шарифа Иралина. Мой дедушка был единственным мужчиной в деревне. Однажды он не вышел на работу и начал плести аркан. К нам явилась председательша и стала ругаться на деда: «Сейчас самого повешу на этом самом аркане!» Я была поражена, что такая молодая тетенька говорит такие слова старому человеку. Она была очень строгой, ходила по домам, ругалась и всех выгоняла на работу. Наверное, многие просто не могли пойти на работу из-за голода.

Летом женщины даже не приходили домой ночевать. Сами водили трактор, там же готовили себе поесть. Среди них был дяденька по фамилии Карасов, механизатор и бригадир. Однажды он ругал молодую трактористку: «Куда ты едешь? Надо поворачивать вправо!» А девушка ответила: «Мой трактор не едет направо, всегда только налево». Им часто приходилось работать на такой неисправной технике.

Мне запомнился один забавный случай. Все спали вразвалку на полатях маленького полевого домика: я, мама, девушки-трактористки и тот самый дяденька. Карасов с вечера не доел маленький кусочек хлеба, но ночью, как видно, проголодался. Встал посреди ночи и доел его со словами: «А ну его, лучше съем, чем лежать всю ночь без сна».

Новость об окончании войны я услышала ночью около склада, который караулила бабушка. Она взяла меня с собой на дежурство. Пришла мама и сказала: «Пошли домой, папа вернулся». Я тут же побежала. Папа привез пачку чая, материал с красными цветами на платье для мамы и мне сарафан.

Попозже вернулись дядя Ибрагим, дядя Идрис. У дяди Идриса была четырехлетняя дочь Фарида. А у Ибрагима – сын Галим такого же возраста. Однажды они пришли к нам в белом платье и белой рубашке. Взрослые восхитились их обновками: «Ой, какие вы нарядные!» А те стали хвастать, перебивая друг друга: «Мне сшили из мешочка», «А мне – из портянок». Они долго еще радовались новым вещам, перешитым из мешка и портянок своих отцов.

Еще до конца войны, в возрасте двух-трех лет этот Галим подбрасывал нож вверх со словами: «О Боженька, отрежь мне кусок хлеба!» Бедняга, наверное, очень хотел есть.

По соседству с нами жила Хайерниса-апай с тремя детьми. Она часто повторяла: «Когда закончится война и начнем печь хлеб, повешу по куску хлеба на шею своим деткам». После войны она так и сделала.

очертания листьев на теле

Зайнап Халяфовна Узбекова из деревни Кабаково Кармаскалинского района, родилась 22 октября 1924 года.

Ей было 17 лет к началу войны.

Старший брат Асхат работал в сельском совете. 1 июня 1941 года он прошел комиссию, и ему вручили повестку о призыве в армию на 4 июня. Брат женился всего год назад. Жена работала учительницей, она осталась беременной. Брат уехал из дома за день до указанного срока, 3 июня. А 21 августа 1941 года у него родился сын, письмом ему сообщили об этом. В апреле 1942 года мы получили извещение о его гибели.

Другой брат Анас был небольшого роста, его не взяли в армию, отправили в ФЗО. Он там и умер.

Я окончила начальную школу в своей деревне. В V–VII классах училась в Киешках. Пошла в восьмой класс в среднюю школу в деревне Бишаул, но там нужно было платить 150 рублей. Денег не было, пришлось оставить учебу. Вернулась в деревню и начала работать в колхозе. На следующий год меня направили учительницей в Верхнетимкино. Но не пришлось закончить учебный год, отправили учиться в педучилище. Успела проучиться только 22 дня – началась Великая Отечественная война.

Наше училище, расположенное в 4-й школе на улице Чернышевского в Уфе, закрыли. Оборудовали его под госпиталь. Мы вынесли парты, разместили вместо них койки, тумбочки и уехали домой.

В октябре 1942 года начала работать пионервожатой в школе родной деревни. Было очень жалко детей: им было нечего есть и надевать, книг не хватало, не было тетрадей, ручек и чернил. В школе холодно. После трех уроков учительница вместе с военруком вели детей в лес за дровами. Каждый ребенок тащил за собой два срубленных дерева. Уборщицы школы распиливали, рубили их и топили печи. В классах становилось относительно теплее. Это повторялось каждый день. Прерывать занятия было нельзя. Учительница ходила к детям домой, чтобы помогать с уроками. Успеваемость стояла на первом месте.

Дети заботились и о топливе, и о питании своих семей. Ученик шестого класса Хамит Хамидуллин после школы с санями отправлялся за дровами. А на следующий день в шесть утра вез их в деревню Николаевка и выменивал на картошку или другие продукты. Позавтракав добытым, приходил в школу. Мать у него болела. Старшая сестра Марьям работала в Уфе. Когда мама умерла, он уехал к сестре и продолжил учебу там.

В центре деревни находилось двухэтажное деревянное здание клуба. Когда началась война, оно стало местом изучения военного дела для мобилизованных солдат. Туда привезли много людей. Их обучали офицеры. С шести утра они с песнями несколько раз строем обходили улицы деревни. Дома сотрясались от их голосов и маршировки.

Через некоторое время соорудили временный мост через Агидель и большое озеро. Пригнали большие грузовые машины и танки, они выезжали по этим мостам на луга, в сторону леса. Там занимались обучением солдат. После них на месте лугов оставалась лишь черная земля. Спустя три месяца солдат отправляли на фронт. Вместо них прибывали новобранцы. Эта работа шла в течение трех лет. Потом мосты быстро разобрали и увезли.

После этого в клубе организовали детский дом, где воспитывались сироты. В деревню привозили также эвакуированных. Некоторые из них устраивались на временную работу.

За посевным зерном приходилось ходить на Карламанский элеватор. Там отпускали по весу, по возвращении в деревне взвешивали мешки. Женщины ходили на элеватор пешком, мешки несли на собственном горбу. Молоденькие девушки пахали землю на быках и коровах. Бык шестнадцатилетней девушки по имени Хажар во время боронования заметил яму с водой и направился туда. Девушка не смогла выгнать его из ямы, до полуночи сидела рядом и плакала, когда все подруги разошлись по домам.

Забота о захоронении умерших от тяжелой работы и голода сельчан также лежала на плечах пожилых женщин и детей. Скончались две наши соседки, обеих звали Хатимой. У одной осталось четверо детей, у другой детей не было. Мужья – на фронте. Пять-шесть бабушек выкопали могилки, а завернуть тела не во что. Для одной дали старый мешок из колхозного склада, а другой – конское покрывало из бригадного дома. Завернули покойниц в них, положили на ручную тележку и увезли на кладбище. Четверых сирот сдали в уфимский детский дом.

Большинство пожилых мужчин забрали в трудармию. Мой отец тоже семь лет прослужил в Челябинске и вернулся живым. Но были среди них и умершие.

Наша соседка Газима-апай всегда пила крапивный чай и ела листья крапивы. Однажды на ее теле появились очертания листьев крапивы. Мы с удивлением рассматривали их. Она умерла голодной смертью у себя дома.

На долгие годы хватило трудностей и после окончания войны. Я увлекалась стихами и посвятила много своих стихотворений лишениям этих лет, вложив в незатейливые строки всю горечь и боль тружеников тыла – женщин, стариков и детей.

«виновата проклятая война»

Зифа Идрисовна Ардаширова из деревни Кумлекуль Уфимского района, родилась 1 апреля 1927 года.

Ей было 14 лет к началу войны.

Когда началась война, моему отцу Идрису Башировичу было 52 года, его на фронт не взяли. Тем не менее в апреле 1943 года вместе с пятью-шестью ровесниками призвали в трудармию. Он работал у себя в Башкортостане, в Кушнаренковском районе, в животноводстве, охранял зерновой склад.

Старшей сестре Фаузие было 17 лет, ее отправили на курсы комбайнеров в Давлеканово. В деревне основной рабочей силой остались наши мамы и мы, подростки. Сестренке Зухре было всего 5 лет. Мама (звали ее Талией), сестра и я работали в колхозе «Бердям». Ходили на прополку, вязали снопы, складывали их в скирды. Потом вымолачивали зерно на молотилке.

Питались травами – диким луком, борщевиком, гнилой картошкой. Хорошо еще, что у нас была корова, теленок и куры. Но даже их продукция не вся доставалась семье. Надо было сдавать 100 штук яиц, 360 литров молока в год. Если жирность молока была низкой, добавляли еще 120 литров. Деваться некуда, приходилось сдавать. Собирали и шерсть, и картошку.

Действовали строгие законы военного времени. Двоих парней, на дне карманов которых обнаружили около 100 граммов ржи, посадили в тюрьму на полгода или даже год.

В 1944 году меня отправили на работу в Уфу. Разгружали вагоны на заводе ГЭС-1. И днем и ночью из Караганды поступали поезда с углем. В каждом вагоне – по 60 тонн груза. Люки тяжелые, силенок наших не хватало, особенно к концу смены, когда сильно уставали. Уголь поступал огромными глыбами. Надо было разбивать их кувалдой и высыпать через решетку. Попавший в бункер уголь по лентам отправляется вверх, где стоят шесть огромных котлов. Они горели день и ночь, их нельзя было останавливать. Если котлы потухнут, в городе не будет электричества. А без него встанут и другие заводы. Поэтому иногда работали по двенадцать часов подряд. Если поток угля чуть убавится, сверху нам кричали: «Уголь давай!» Нельзя было долго задерживать и прибывающие поезда.

Бывало, закончим свою смену и собираемся идти домой, а нас с проходной возвращают обратно, так как пришел новый состав. Или же вернемся в общежитие, но даже не успеем раздеться, как снова вызывают на работу. Иногда в одном поезде бывало по шестьдесят вагонов. А в каждом вагоне – по 60 тонн угля. Каждому выделяли один вагон. Порой работали по двенадцать часов. И без сил возвращались в общежитие и падали с ног.

В общежитии жили восемнадцать девушек в одной комнате. Выдавали по килограмму хлеба в день. На заводе пили бульон из капустных листков или крапивы. Вот и вся еда. И дома было нечего есть.

Экономили выделяемый хлеб и по очереди продавали его или меняли на картошку. Ее протирали и варили на воде. Получался белый бульон, чуть питательнее, чем простая вода. Один небольшой котел на всех. В нем варили и суп, и кипятили чай. Давали уголь для отопления комнаты. Носили специальную одежду: рукавицы, шапка, фуфайка. На ногах – лапти.

Рядом с нами работали и немцы. По всей видимости, пленные. Они не выдерживали наших морозов, мерзли, кутались, были очень слабы. Среди нас были и мобилизованные в трудармию – человек пятнадцать в возрасте старше 50 лет. Они пухли от голода, один даже скончался.

Здесь я начала работать в феврале 1944 года. Осталась там же и после войны. Проработала до 1959 года, выработав в общей сложности тринадцать лет стажа. Когда котлы перевели на газ, нас сократили.

Из-за тяжелой работы и частых простуд детей у меня не было. Осталась одна на старости лет. Во всем виновата проклятая война. Она разбила мечты миллионов людей.

СТИХИ В ТОМИКЕ ЛЕНИНА

Сария Самигулловна Магадиева из деревни Ибраево Кугарчинского района, родилась 11 января 1926 года.

Ей было 15 лет к началу войны.

Мы всем классом были на прополке пшеницы. Поле находилось между деревнями Ибраево и Мраково. Рядом проходила дорога на Мелеуз, Стерлитамак, Уфу. Вдруг по ней стали друг за другом проезжать подводы. Бригадир сказал, что началась война. Все вернулись в деревню. Юноши, 1924 года рождения, учились на курсах трактористов, их забрали в армию, на их место отправили девушек. Я тоже окончила курсы трактористов, но не хватало сил завести трактор. Поэтому я работала помощницей у более взрослых трактористок.

То лето выдалось дождливым. Зерно намокло. Мы всю зиму сушили его в небольшом складе. А там дышать нечем, жарко, как в бане. Мы выбегали на улицу, чтобы отдышаться, и простывали.

Мой отец ушел на войну ближе к весне 1942 года. Он был хорошим плотником. Достроил ту самую сушилку и клуб и ушел на фронт. Служил сапером. 9 мая 1943 года получили известие, что он погиб в Новгородской области.

Трактор с дымовой трубой работал на дровах. Всю зиму заготавливали чурки для летних работ. В год начала войны в нашу школу приехал молодой учитель. Красивый, темноволосый парень, башкир. Хорошо играл на гармошке. На уроках всегда смотрел на меня. А я смущалась. Жил у одной пожилой женщины. Но ему не пришлось долго работать, получил повестку на войну. Мы, девушки, собрались на проводы у той бабушки. Вышивали платочки, долго беседовали. А утром он уехал. До самой околицы играл на гармошке.

Через несколько дней та бабушка пригласила меня к себе и дала пять-шесть томиков Ленина. Оказывается, он попросил передать их мне, но не сразу, а спустя несколько дней после его отъезда. Внутри первого тома я обнаружила тетрадный лист со стихами.

На следующий год нас отправили на лесоповал. Некоторые девушки попали в Белорецкий район. Не выдержав тяжелой работы, Муфлиха и Галия сбежали оттуда и кое-как пешком добрались домой. Председатель сельсовета Сагит Рустамов сообщил об этом в район. Девушек отправили в тюрьму. Галия там простыла и скончалась. Больше не удалось увидеть их. Я же попала в Бурзянский район. Весной по Агидели сплавляли плоты. Надо было баграми расталкивать заторы. Я была маленького роста – не хватало силенок, иногда по шею проваливалась в воду. Каждый раз вытаскивали меня из реки.

Вернувшийся с фронта из-за ранения Ярулла Валиев был секретарем Бурзянского райкома комсомола. Однажды он вызвал меня в райком для постановки на учет. В райкоме предложили пойти в школу преподавать немецкий язык. Я, конечно, с шестого класса изучала немецкий язык, но успела окончить только восьмой класс. Поэтому отправили в отделение милиции. Начальником там был Каримов-агай, а его заместителем – Абубакиров-агай. Они завели меня в маленькую комнату и попросили заполнить анкету. Я заполнила, они посмотрели и сказали: «Это твое будущее место работы. Принимаем на должность начальника паспортного стола. – И добавили, рассмеявшись: – Согласия спрашивать не будем, просто запрем тут, и все».

Днем исполняла прямые свои обязанности, а по ночам дежурила. В деревне Тимирово на границе с Бурзянским районом ловили тех, кто сбежал из трудармии в Белорецке, и привозили к нам, в Субхангулово. Дальше их отправляли по этапу. До этого надо было их караулить по очереди с оперуполномоченным Аминевым и Иваном Зайцевым, вернувшимся с фронта.

Сидела однажды на ночном дежурстве. Запертые люди поют. Я слушаю их и занимаюсь вязанием. Обычно старшие товарищи по ночам приходили проведать меня, так как я была слишком молодой. В ту ночь тоже явился Иван и спросил, услышав голоса беглецов: «Зачем ты позволяешь им петь?» Я ответила: «Пусть поют, красивая же песня». А он взял ключ, отпер камеру и обнаружил, что там одни поют, а другие делают подкоп. Тут же объявили тревогу.

Случилось еще одно подобное происшествие в мое дежурство. Один из задержанных попросился в туалет и долго не выходил оттуда. Опять пришел дядя Ваня и быстро нашел его. Тот, оказывается, выбил доску с задней стенки туалета и сбежал. Но не смог уйти далеко, стоял, съежившись, в углу сруба поблизости. Иван привел и запер его, выговаривая: «Сбежал бы лучше в мое дежурство, чем подставлять эту маленькую девчушку».

Там я работала полтора года. Но однажды сильно заболела. Бросало то в жар, то в холод. Температурила, бредила. То ли это была малярия, то ли нервный срыв. Моя родная бабушка, которой было за шестьдесят, сказала: «Больше не пущу на такую работу. Мама ее умерла, осиротив семи- и двухлетних дочерей. Я должна поставить на ноги детишек своей дочери». После этого я поступила в леспромхоз бухгалтером. Младший брат бабушки Идрис Магадиев тоже переехал в Бурзянский район. Стал работать в райкоме комсомола.

Днем на работе, ночами вязали шарф, варежки, носки. Вышивали платочки. Все это отправляли на фронт. Писала письма солдатам по просьбе неграмотных родных. Так познакомилась со многими фронтовиками.

В Бурзянском районе картошку не сажали. Собирали желуди дуба, ручной мельницей перемалывали их в муку и готовили пищу. Иногда брали разрешение в милиции на отстрел лося и делили на несколько семей. Мы тоже на санках приносили немного мяса. Время от времени давали по ковшику просяной муки, варили кашу из нее.

Мы, комсомольцы, организовали агитбригаду и выступали с концертами в деревнях. Перед началом я рассказывала о фронтовых новостях. Потом пели, плясали, показывали отрывки из спектаклей. Среди нас была высокая девушка Сабира. Она исполняла мужские роли. Поставили спектакль «Гульзифа», исполняли танец «Краковяк». Я пела, у меня был хороший слух. Выпускали стенгазету. Ярулла Валиев работал в районной газете. Мы писали заметочки и для редакции. Вдохновляли народ на победу.

В день окончания войны мы приехали в деревню Байназарово с концертом. Рано утром объявили: «Войне конец!» Народ стал собираться у здания сельсовета. Все ворота открыты, все вышли на улицу. А я шла и шла по деревне. Не было дела ни до чего и ни до кого. Дошла до крайнего дома, зашла, упала на полати и наревелась от души.

На радостях в Байназарово забили бычка, готовились отмечать победу. В это время меня отыскали и сообщили, что из райкома вызывают к телефону. Секретарь райкома Хузин сказал: «Собери свою бригаду и срочно возвращайтесь в райцентр!» Спрашиваю: «Откуда такая срочность?» – «Не телефонный разговор. Это – приказ», – был ответ. Пришлось забыть и о бычке, и о празднике. Сели на плот и уплыли.

По прибытии нам сообщили, что первый секретарь Дашкин, возвращаясь из командировки в леспромхоз, утонул, перевернувшись в лодке. Нам, комсомольцам агитбригады, велели искать его по реке Агидель. Мы с баграми искали тело очень долго, но не нашли. Через несколько дней люди обнаружили его тело, зацепившееся за дерево на берегу. Так день победы принес нам не только радость, но и большое горе. К тому же два года назад умер и папа как раз на 9 мая.

После войны я вернулась в родной Кугарчинский район. Добиралась из Бурзяна два-три дня на лошади. Спала на земле и простыла. Бабушка пока оставалась в Бурзянском районе. Поехала в Стерлитамак поступать в институт, а там надо было оплатить 150 рублей. Денег нет, дом в деревне разваливается. Так я и не смогла поступить в институт. Решила поработать годик и уехала в Калдаровскую школу в Юмагузинском районе.

Всю жизнь, как солдатка, ждала того парня, которого провожала в армию. Всегда вспоминала его и сравнивала с другими: «Халиль бы понял меня», «Если бы Халиль был рядом, никто бы не посмел обидеть меня». Возвращалась с танцев и про себя беседовала с ним. Лунными вечерами другие расходились парами, а я уходила одна, мысленно разговаривая с ним. Так и прошла моя молодость. Только после сорока лет связала свою жизнь с хорошим человеком.

«вымерли всем селом»

Кабира Муллаяновна Мулланурова из деревни Верхнеалькашево Дюртюлинского района, 1927 года рождения.

Ей было 14 лет к началу войны.

В то время строили песчаную дорогу между деревнями Ангасяк и Биектау. Людей отправляли туда на семидневные обязательные работы. Мама не смогла пойти, и за нее отправилась я. Проработали три дня. А на четвертый день нам сообщили страшную весть: «Началась война. Немцы напали на нашу страну». На дорожных работах было занято много мужчин. Мы сразу отправились на конных подводах домой за 20 верст. И в тот же день мужчинам начали вручать повестки.

Наша деревня небольшая. Проживало около 60 мужчин. Сразу ушла на фронт половина из них. Затем еще двадцать, а потом в деревне не осталось ни одного мужчины, если не считать одного старого деда.

В деревне Исмаилово в девяти километрах от нас находилось Заготзерно. Зерно отвозили туда, погрузив на конные подводы. Через Агидель нас перевозили на барже. Туда свозили хлеб со всех сторон. Днем возили зерно, а ночью работали на косилке.

Папа в молодости работал бригадиром, и я немного разбиралась в цифрах и отчетах. Поэтому меня назначили бригадиром. Все образование – четыре класса. Куда надо, туда и ставили. Три года работала бригадиром. Потом стала сборщицей молока. Никто не спрашивал, ты сыт или голоден – только сдай 200 литров молока. Запрягала быка и отправлялась в Исмаилово. Утром отвозила молоко, собранное по дворам, а вечером – надоенное на ферме.

Чтобы сократить путь, съезжали по крутому берегу. Как-то бык поскользнулся, и телега покатилась вниз. Распрягла быка и наревелась от души. Дороги нет, проезд узкий, никого вокруг не видно. Делать нечего, надо управляться самой. Развязала бидоны с обратом, они покатились с берега вниз. Кое-как запрягла быка и снова погрузила бидоны.

Так в те годы нам пришлось и плакать, и петь. На мне одно платье на все случаи. Отвозила молоко, а на обратном пути стирала платье в реке. Вечерами, полуголодные и полураздетые выходили на игрища. «Иий, дочка, лучше бы не растрясывала, что поела, осталась бы дома», – говорила мама. Но молодость брала свое. В лаптях и в единственном платье бежали на встречу с подругами.

Ночью возили снопы. Мальчишки иногда, обозлившись на лошадей, бросали их. А мы сами брались за вожжи, чтобы лошади не стояли без дела.

Много умерло людей от голода. Страдали кровохарканьем. Умирали целыми семьями. Или же мать со старшими детьми умирали, а новорожденный ребенок оставался один. В трех верстах от нас была деревня Лаяшты. Она вымерла вся. Река с их стороны несла воды красного цвета. Такую воду нельзя дать даже скотине – повсюду сгустки крови. Многих рвало кровью. Окровавленные вещи тоже стирали прямо в реке.

В нашей деревне умерли мать со старшим сыном, муж был на фронте. В другой семье остались в живых только пожилая бабушка и новорожденный ребенок. Была еще девочка Нажия, которая пыталась петь, умирая. Изо рта идет кровь, она не может говорить, при этом улыбается и поет. Видно, она тронулась умом.

Так люди умирали, отравившись перезимовавшим под снегом зерном. Некоторые заползали под соломенные скирды в поисках зернышек и умирали, не сумев вылезти обратно. У кого была корова, не страдали кровохарканьем. Пили молоко по утрам и вечерам.

Весной выбирали оставшуюся с осени на земле картошку. Осенью в поле собирали колосья. По дороге домой после работы тоже старались хоть немного взять с собой. Для этого у каждого были потайные карманы. В нашей деревне не было доносчиков, наоборот, каждый старался помочь другим. Всем надо было выживать, кормить детей. Если не было возможности унести с собой собранный сверток, оставляли его в приметном месте. Ночью забирали сами или отправляли детей. Один стоял на карауле, чтобы подать голос, если кого-нибудь заметит. А дома прятали такой запас под полом.

Самым трудным был вопрос с топливом. До леса 18 километров, сухие дрова можно было найти только там. Совали три картофелины за пазуху и в путь. У некоторых не было даже картошки. Погрузим на санки набранный валежник, а самим уже сесть некуда. От усталости валились с ног, но терпели. Еще и след от санок старались замести, чтобы лесник не выследил. Если он увидит, заставит выгрузить дрова, отнимет топор, а санки порубит на куски.

Когда возили хлеб, моя лошадка оступилась и сломала ногу. Пришлось выхаживать ее в течение восьми месяцев. Работала на ферме учетчицей, поэтому приходилось ночью дежурить. Тогда развелось много волков, надо было оплачивать ущерб, если вдруг они утащат овечку.

Вся работа в деревне легла на плечи молодых девушек, как я. Две из нас работали бригадирами, одна – кладовщицей, другая – агрономом, третья – продавщицей. Везде трудились молодые женщины и девушки. Колхоз держался на нас. Кроме того, сушили картофель для фронта, вязали варежки и носки для солдат. Не думали, что будем есть или носить сами – отдавали все, что требовалось.

Мама ходила в Заготзерно, я ее просила принести хоть один мешок, чтобы сшить себе платье. А мама была очень нерешительной, отвечала: «Нет, дочка, я не смогу. Попробуй сама». Итак, в один из дней я пошла за нее на работу и принесла один мешок, спрятав на груди. Надо было шесть дней кряду ходить в Заготзерно. На второй день я не стала брать мешок с собой, приготовила и припрятала. Домой принесла на другой день, постирала оба мешка, отбелила в отрубях. Потом перекрасила в зеленый цвет и сшила себе сменное платье из двух мешков.

Всю зиму молотили зерно. На лошади перевозили снопы, сложенные летом в скирды на ток, там и молотили. Нужно было хлеб отправлять на фронт, а отходы – на ферму, на корм скоту. Приезжали из района и проверяли, не припрятали ли зерно в сарае. Весь хлеб отправляли на фронт, а сами голодали.

Снопы складывали в скирду так, чтобы колосья остались с внутренней стороны. Тогда они не вымерзали, да и птицы не могли склевать зернышки. Кстати, молотили зимой не только на току, но и прямо в поле. Потихоньку и воровали, кто как мог. Некоторые ходили по ночам за соломой и могли заблудиться и умереть. Электричества не было, вокруг темно, и невозможно было угадать, в какой стороне деревня.

Зимой заготавливали дрова не только для себя, но и для сельсовета, школы и больницы. Днем валили лес за 18 километров от дома, ночью возили его в деревню. На двоих давали одну лошадь. А утром надо было выходить на работу.

Заранее давали разнарядку, сколько нужно заготовить дров для колхоза. Из деревни нас отправили троих: двух девушек постарше меня, одна из них была уже замужем, и меня – младше всех. Должны были заготовить 400 кубометров дров. Складывали все заготовленное в штабеля и отвозили, куда и когда надо было. Возили на лошади или на быках.

В 1941 году к нам в Дюртюли был эвакуирован 33-й детский дом из Москвы. Там были сироты и бродячие подростки с разных областей. Однажды их тоже привлекли к заготовке топлива. Выехали вместе на семнадцати лошадях, чтобы привезти дрова в сельсовет и школу. Кто-то из детдомовских ударил ножом моего младшего брата и соседского мальчика. Одному поранили голову, другому – спину. Мы, как умели, перевязали раны мальчиков, выгрузили дрова из телеги более или менее быстрого коня и поехали в больницу в деревню Исмаилово. Хорошо, что все обошлось. Но так и не смогли выяснить, кто именно нанес раны. Среди детдомовских детей много было жестокости и хулиганства. Люди закрывали ворота и запирали двери, когда они проходили по улице.

Об окончании войны мы узнали в поле. Уполномоченная Дюртюлинского района Назифа-апай (фамилию забыла) подъехала к нам, подняла руку и объявила: «Стойте! Война закончилась!» Те, чьи близкие погибли на фронте, плакали, катаясь по земле, другие радовались. В тот день в честь победы всем выдали немного крупы.

«Тетя Шамсинур, проработавшая один год в Ленинграде после блокады, рассказывала: “Целый день собирали и складывали в одном месте умерших. Потом подъезжала машина и увозила тела. Весной, когда сошел снег, трупов обнаружилось особенно много”»

Хатима Габдрахмановна Зулькарнеева (ныне – Худайбердина) из деревни Тазларово Кармаскалинского района, родилась в декабре 1923 года.

Ей было 17 лет к началу войны.

Мы ремонтировали дорогу, ведущую от Кармаскалов до Карламаново. Кто-то полол траву, возил песок. Другие клали асфальт. Шел субботник. Большинство работающих представляла молодежь – девушки, парни, молодые снохи. В полдень подъехали люди из района. Нас собрали на митинг, где объявили, что началась война, будет мобилизация, и распустили всех по домам. Люди быстро разошлись, многие плакали.

В деревне нас опять собрали у конного двора. Прочитали список тех, кому предстояло отправиться на войну. В тот же день ушли около двадцати человек. Деревня была большая. Чуть ли не через день мужчины уходили воевать. Молодежь забирали сразу, как только подходил возраст.

Мы остались за главную рабочую силу. Сначала пололи посевы. Потом наступил сенокос. Начали забирать сильных лошадей. Пришла пора жатвы. В хозяйстве был единственный комбайн, и тот не работал как следует. Мужчины постарше и женщины вручную косили хлеб. Мы вязали снопы. Я до этого не занималась такой работой, научили. Когда снопы в стогах подсыхали, их укладывали в скирды. А поздней осенью молотили. Три запряженные лошади, подгоняемые тремя мальчиками, крутят молотилку. Мы убираем солому, которую другие тут же укладывают в скирду.

В 1943–1944 годах начался голод. Когда уполномоченный из Кармаскалов и местный парторг проходили мимо дома Зайнап Афлятуновой, они услышали грохот ручной мельницы. Сама Зайнап-апай и ее старший сын Тимербулат были на работе. Дочери Минигайша и Минигуль на чердаке мололи жареную рожь на ручной мельнице. Те зашли, составили акт и унесли с собой полкило ржи.

За это Зайнап-апай отправили в Сибирь. Она ехала в вагоне для перевозки скота и застудила ноги. Вернулась она года через три, всю оставшуюся жизнь ходила прихрамывая, с палочкой. Дети без нее жили одни, старший Тимербулат заботился о младших. Потом тот самый парторг пришел к ней просить прощения. Зайнап-апай не подала ему руки и сказала: «Я не хочу не то что подавать тебе руку, даже смотреть на тебя».

Пятнадцати-шестнадцатилетняя девушка Курпаева Василя была помещена в уфимскую тюрьму за горстку зерна на дне кармана. Сидела она долго, вернулась больной и ослабевшей. Замуж не вышла, детей тоже не было. И прожила недолго.

Много оставалось в земле картошки, но с осени никто не разрешал собирать ее. Да и некогда было. В марте, когда земля чуть оттает, все шли собирать гнилую картошку. Сначала их отмывали в озере. Потом чистили и толкли. Вытирали дочиста поверхность буржуйки и выпекали на ней картофельные блинчики.

Ходили в русские деревни Ивановку и Семеновку. Собирали гнилую картошку и у них на огородах. Излишки сушили. И питались ими до новой картошки. Рвали борщевик, собирали на току щирицу. Крошили эти травы и варили на молоке. Благо у нас была корова.

Осенью 1942 года я вышла замуж. Муж Лукман работал в Уфе на руководящей должности, часто ездил в командировки и сильно простудился. Поэтому перед войной вернулся в деревню. В деревне работал председателем колхоза, позже – агрономом.

Соль тогда выпаривали из соленой воды. Мать моего мужа вместе с другими женщинами ездила на поезде в сторону Стерлитамака за солью. А свекор хорошо шил. Из старых вещей обшивал и нас, не отказывал и другим, если просили.

Сами жили впроголодь, но сушили картошку для фронта. Для этого мыли, нарезали картошку и сушили в печи, разложив на тряпке. Каждый год от коровы надо было сдавать 200 литров молока, а также 200 яиц, две овечьи или козьи шкурки, 40 килограммов мяса. Мы разводили индюшек, сдавали их мясо. Овечек не было, держали коз. Из козьего молока делали кумыс, так как муж болел туберкулезом.

Умирало много народу от яда перезимовавших в земле колосьев. Тетя Шаргия набрала и сварила их. В результате десятилетний сын Давлетбай и дочь Зияза пяти-шести лет умерли от инфекции горла. Сама как-то выжила. Когда с войны вернулся муж Мавлетбай, она родила еще двух дочерей.

Мы тоже потеряли троих детей. Первый умер в возрасте одной недели, даже имя не успели дать. Второму был один месяц, скончался от простуды. Третий умер в семилетнем возрасте после прививки. Выжили только трое послевоенных детей.

Муж постоянно болел, нужны были деньги на лекарства. Приходилось ехать в Уфу и сдавать его приличные костюмы в комиссионку, чтобы купить необходимые препараты. Скоро не осталось и этих вещей. Поизносились и сами, было бесполезно латать ветхую одежду – она просто расползалась.

Не было мыла, чтобы помыться. Заливали водой золу, и вся грязь всплывала наверх. Убирали эту грязь, цедили щелочную воду, которой и стирали, и голову мыли. Такая вода разъедала руки.

Хочешь купить манную крупу, а вместо нее оказывались отруби. Покупаешь плиточный чай, а в пакете обнаруживалась дощечка.

Работали на трудодни. Женщинам надо было выработать 200, а мужчинам – 250 рабочих дней. Когда созревал новый урожай, работающим авансом давали 8 килограммов, то есть ведро зерна. Кто отработает целый год, тем полагалось 60 килограммов, или мешок зерна.

Тем, кто работал на поле, варили суп из расчета 150 граммов муки на человека. Получалась довольно густая затируха. Некоторые для обеда приносили с собой катык, а суп уносили домой для детей.

В 1941 году я окончила курсы бухгалтеров в Кармаскалах и работала кассиром колхоза. А когда вышла замуж и муж стал председателем, пошла работать вместе со всеми в колхозе. Видимо, члены одной семьи не могли вместе работать в конторе.

Каждый год в деревню приезжали уполномоченные из района, чтобы подписать людей на заем на одну-две тысячи рублей. Вернувшийся с работы народ собирали и запирали в клубе. Кто подпишет, того выпускали. Такая практика продолжалась до конца войны. У всех скопилось очень много займов.

Некоторые девушки нашей деревни побывали и на фронте. Например, Сания Шарипкулова была санитаркой. Вернулась беременной и родила сына. После войны жила в Уфе.

После снятия блокады Ленинграда тетя Шамсинур из деревни Малаево проработала там целый год. Они собирали покойников. Особенно много трупов обнаружилось весной, когда начал таять снег. «Целый день собирали тела и складывали в одном месте. Потом подъезжала машина и увозила их», – рассказывала она. Сами жили в каком-то пустом доме. Страдали от недоедания. Не выдержали и сбежали вместе с одной подругой. Шли по железнодорожным путям. Высадят с одного поезда – они пешком, потом садились на другой, пока снова не выгонят. Так добирались целых два месяца.

Девушки в деревне вышивали кисеты для табака и отправляли фронтовикам, вложив в них письма. Некоторые даже получали ответы.

С осени сдавали весь урожай государству, и весной было сеять нечем. Тогда отправлялись с санками на станцию Карламан. В лаптях по мокрому снегу 12 верст тащили по 30 килограммов семян. Около двадцати женщин рано утром отправлялись, чтобы дойти по морозцу. Там – очередь. Иногда приходилось стоять до самого вечера. Бывало, что обратно шли по колено в талой воде.

Ездили за семенами и в сторону Стерлитамака на поезде. Денег на билет не было. А так не пускали в вагон. Старались хоть пару остановок проехать на тамбуре. За спиной 16–20 килограммов зерна, руками держимся за поручни. После поезда надо было еще 12 верст добираться пешком.

После сева бороновали поля на коровах. Их вели под уздцы. Когда становилось жарко, коровы начинали беспокоиться и, вырвавшись из слабых женских рук, убегали в деревню. Уполномоченные ругали нас: «Жалко вам корову – тогда боронуйте сами».

Среди лошадей распространился менингит. В деревне было два длинных конных двора. Всех здоровых коней отправили на фронт. От этой болезни лошади слепли. Они постоянно махали головой, у них разбухали животы, и они просто падали замертво. Поэтому вся надежда была на коров и быков. Хлеб в Карламан тоже отвозили на бычьих упряжках.

Весть об окончании войны узнали в поле от детей, прибежавших из деревни. Те, кто потерял близких на войне, плакали, катаясь по земле. Плакали и дети. Когда вернулись в деревню, над конторой висел красный флаг. Нам сказали: «Войне конец! Скоро вернутся ваши мужья и дети». Но, к сожалению, многим не довелось вернуться…

(Продолжение в следующем номере)