№5.2025. Зухра Кутлугильдина. Дети войны

Посвящается светлой памяти родителей автора – матери Минсылу Шарифьяновны Кутлугильдиной и отца Салимьяна Нугмановича Кутлугильдина.

Всё легло на их плечи

Лишения военного времени тяжким бременем легли на плечи не только фронтовиков, но и женщин, детей и стариков, оставшихся в тылу. Разве смог бы наш народ победить в той жестокой войне, если бы не тыл, обеспечивавший фронт вооружением, топливом, обмундированием, продовольствием, техникой и другими ресурсами, и если бы не письма от любимых и родных людей, которые поднимали дух бойцов, воодушевляли их на победу?!

Когда все мужчины, способные держать оружие в руках, ушли на войну или в трудармию, все виды работ в тылу легли на плечи женщин, стариков и детей. Годы идут, и уже те самые дети и подростки, которые наравне со взрослыми трудились во имя Победы, шагнули за восьмой десяток. С каждым годом все меньше остается как участников войны, так и тружеников тыла.

Для начала я стала встречаться и записывать рассказы пожилых женщин своей деревни Ялчикаево Куюргазинского района. К сожалению, в настоящее время почти никого из них нет среди нас.

Со временем к их воспоминаниям добавились записи рассказов людей преклонного возраста из почти трех десятков районов и городов Башкортостана, а также других регионов. Часть из них увидела свет в газете «Башкортостан» в дни празднования 60-летия Великой Победы. Записи, опубликованные в четырнадцати номерах газеты, вызвали большой интерес у читателей. Ознакомившись с публикациями, ветераны тыла сами стали искать меня, встречаться и писать письма. Многие выражали обиду, что до сей поры к ним не было проявлено никакого внимания. Радует то, что с недавних пор их приравняли к ветеранам войны. Труженики тыла давно были достойны такого почета. Сколько трудностей, нужды и лишений перенесли женщины и подростки, не знавшие сна и отдыха за станками, на тракторах и лесоповалах, в шахтах и госпиталях?! А разве мало их умерло от голода в результате того, что отрывали последний кусок от себя и отправляли на фронт во имя победы?! Миллионы жертв были принесены на алтарь той Великой Победы.

Написано немало исторических и документальных трудов, где приводятся цифры и факты, демонстрирующие вклад тружеников нашей республики в победу. Созданы литературные произведения. Но совсем другое впечатление оставляют воспоминания отдельных людей, повествующих о своей жизни, самоотверженной работе, помощи фронту. В каждой строчке этих рассказов столько слез, душевной боли, горя и скорби.

Говорят, что в годы Второй мировой войны по всей земле погибло более тринадцати миллионов детей. Они не успели пожить сами и подарить жизнь будущим поколениям – топор войны обрубил корни целых семей. Пусть эти воспоминания прозвучат святой молитвой в память всех жертв фашизма.

Эта рана, нанесенная войной, будет кровоточить, пока жив последний фронтовик, пока живы последний сын и внук, потерявшие отца или деда. И останется вечным огненным шрамом на теле истории.

подарок фронтовику

Таифа Габдельвалиевна Зиннурова из деревни Марженбай Аргаяшского района Челябинской области, 1927 года рождения.

Ей было 13 лет к началу войны.

В то время у нас в деревне радио не было. Думаю, о начале войны нам сообщили из сельсовета. Но утром об этом знала вся деревня. Все взрослые мужчины, а также молодые парни отправились в район, собрав в котомки нехитрый запас продуктов, кружки-ложки, иголки-нитки. Даже из нашей маленькой деревушки на войну ушло около тридцати человек.

Ушел и муж моей родной сестры Файзы, Хамидулла Кутлугужин. И не вернулся. Погиб. Сестра осталась одна с двухлетней дочкой Равилей и малышкой Райсой в возрасте одного месяца. Наши родители с семилетнего возраста приняли в свою семью Амина, сына старшего брата отца. Его забрали в трудовую армию. Они изготавливали танки на Челябинском заводе. Он тоже скончался то ли от недоедания, то ли от тяжелого труда. Воевал на фронте мой двоюродный брат Нафигулла Минигулов, сложил голову в боях и он. У него остались две малолетние дочери. Скоро умерла их мать, и девочки стали круглыми сиротами. Их приняла старшая сестра Нафигуллы-агая, которая осталась вдовой и одна воспитывала единственного сына.

Когда началась война, я пошла в седьмой класс. Нас обучали три молодых парня, выпускники педучилища: Зуфар Курмашев из Кунашакского, Зуфар Насыров и Каюм Алибаев из деревни Асяново Аргаяшского района. Они поработали в школе только один год – ушли на фронт добровольцами. Ни один из них не вернулся с войны.

Когда мы окончили седьмой класс, школу закрыли. Из восемнадцати моих одноклассников половина поступила в Аргаяшское педагогическое училище. Позже одни бросили учебу из-за трудностей, другие ушли в армию. Окончила училище я одна. От нашей деревни до Аргаяша 18 километров. На ногах сапоги, на голове – тонкий платок. До училища и обратно ходила пешком. Всю дорогу бежала, чтобы не замерзнуть. На мне шубейка, купленная еще в пятом классе, она давно стала короткой для меня. Дома есть нечего, кроме молока, его и давали с собой. Так и окончила училище.

Здание нашего училища переоборудовали под госпиталь. А нас перевели в деревянное здание бывшей начальной школы. Зимой там было очень холодно. С вечера приносили воду из колодца и наполняли флягу, чтобы она хоть немного прогрелась за ночь. А к утру она замерзала. Поэтому приходилось умываться снегом прямо на улице.

Спали на кроватях по два человека. Из-за холода сдвигали две кровати вместе и спали вчетвером. Ложились, не раздеваясь, кто в чем был, и укрывались оставшейся одеждой.

Осенью по выходным нас водили в деревню Булат на заготовку торфа. Шли пешком по 20–25 километров туда и обратно. Взрослые вырезали торф в форме кирпича. Мы складывали их в стога. Кирпичики были тяжелыми, с них стекала вода. Когда торф подсыхал, уже привозили в училище. Если сухой, он горел хорошо, а если сыроват, то только дымился.

На нас возложили шефство над госпиталем. Писали письма от имени тяжелораненых. Рассказывали стихи, пели песни. На первом курсе вместе с нами учился парень Гилемьян Гильманов. Он играл на баяне. Со второго курса его призвали в армию. Вернулся с войны без пальцев – и уже не мог играть на баяне.

Среди однокурсников была девочка-сирота по имени Сабира. Вместе с ней мы проработали в госпитале с марта 1943 по февраль 1944 года. Из военкомата сообщали: «Во столько-то прибывает поезд. Встречайте раненых!» Мы идем на станцию. Ждем с носилками в руках. Проходящий поезд стоит недолго. Как только высаживали раненых, брали ходячих под руки, а тяжелораненых клали на носилки и несли до госпиталя. Сами совсем еще дети, мы несли носилки по трое, четверо. Идти надо было около полукилометра.

В праздники устраивали концерты в госпитале. Готовили небольшие подарки для бойцов: шили кисеты, покупали табак. Вышитые кисеты и платочки отправляли и на фронт. Некоторые находили шерсть и вязали перчатки с тремя пальцами. В подарки вкладывали письма и свои фотокарточки. Мой кисет достался русскому солдату Иванову, он прислал ответ: «Получил твой подарок, спасибо». После войны случайно встретились в поезде. Он был из Свердловской области. Намного старше меня, высокий, здоровый мужчина. Рассказал, что на фронте получил кисет с табаком от девушки-башкирки, и спросил, не я ли прислала такой подарок. Я ответила: «Нет!» Сейчас иногда жалею, что не призналась.

В первой половине дня мы учились, а после обеда работали в госпитале. Нам, учащимся, выделяли 400 граммов хлеба в день. Мы питались вместе с одной девушкой. Продавали хлебный паек одной из нас и покупали стакан крупы. Из нее можно было два раза сварить суп. Все-таки горячая еда, а то одним хлебом сыт не будешь. Некоторые тяжелобольные бойцы в госпитале, которые не могли есть, отдавали свой паек нам с Сабирой. В то лето мы даже во время каникул работали в госпитале. Сабире некуда было идти, ее взяла к себе одна фронтовичка.

На первом курсе нас было около восьмидесяти человек, а осталась лишь половина в обеих группах. Почти всех ребят проводили на фронт. С вечера им объявляли, что завтра в военкомат, а на другой день они уже возвращались с приказом: «Утром во столько-то садишься в такой-то поезд!» Те парни, чьи деревни находились в 60–70 километрах, не могли даже съездить туда, чтобы попрощаться с матерями. Если трое из группы уходили в армию, вся группа отдавала им свои пайки. В такие дни мы не ели хлеба.

Так все меньше и меньше оставалось мальчишек в группе. До конца учебы дошли только двое. У маленького толстячка Фатхуллы, похоже, было больное сердце. А Узбек, наоборот, был худым и долговязым очкариком. Видно, только из-за этого их не забрали в армию.

В 1943/1944 учебном году мы были на втором курсе. Улучшалась ситуация на фронте. Нам стали выдавать по 500 граммов хлеба в день.

У нас в деревне было озеро. Все ловили там рыбу. Я тоже сплела невод и рыбачила. Поймаешь хоть пару рыбешек – и то хорошо для бульона. За работу в колхозе старшей сестре осенью выдавали зерно. Не помню, чтобы кто-то в деревне умер от голода. А вот в Аргаяше видела двоих парней, умерших рядом с железнодорожным полотном. Женщины, которые торговали на станции молоком, катыком, пытались отпоить одного из них, но он не мог даже глотать, так и умер. А второй скончался раньше него. Их тела несколько дней лежали там же, никто не забирал. Говорили, что они только что вышли из тюрьмы.

У нас в училище побывало несколько военруков, они учили нас военному делу – как настоящих солдат. Командиры, лежащие в госпитале, немного подлечившись, работали у нас по три-четыре месяца. Федор Иванович из Ленинграда остался даже на целый год. Его жена погибла при бомбежке города, сын сложил голову на фронте. Ему было около сорока пяти лет. Через год снова отправился на фронт. Нам было очень жаль его, провожали со слезами на глазах.

Часто устраивали и боевые тревоги. Вскакиваешь, даже если в три часа ночи. Нас уже в седьмом классе учили разбирать, собирать и чистить ружье. Даже молодых женщин ставили в строй и проводили с ними уроки «стрельбы» из деревянных ружей. «Если вдруг встретитесь с немцами, вы должны уметь стрелять», – говорили нам. Заставляли сдавать нормы БГСО, ГСО, ПВХО, учили правилам оказания первой помощи раненым.

Когда закончилась война, мы завершали третий курс. Военрук Масалим-агай Мухамадеев будил нас: «Девочки, вставайте! Как вы можете спать, ведь война закончилась!» А мы вскочили и ничего понять не можем. Наверное, за годы войны привыкли слушать фронтовые новости только через радио, поэтому слова военрука как бы не доходили до нас. Как будто война – что-то бесконечное.

Позже люди собрались на митинг. И плакали, и радовались. Радовались, что войне пришел конец, неизбывно было и горе тех, кто потерял отца, брата или сына. Невозможно простыми словами выразить всю палитру чувств того дня. Лица людей отражали как счастье, так и глубокую скорбь.

Запахи хлебозавода

Мафруза Галиулловна Салигаскарова из города Уфы, родилась 21 января 1927 года.

Ей было 14 лет к началу войны.

Отец скончался от болезни в 1937 году. Мама осталась одна с пятью детьми: сестра Магафура (1921 г. р.), брат Хабибулла (1923 г. р.), затем я, сестренки Наиля (1930 г. р.) и Суфия (1933 г. р.).

Сестра Магафура Салигаскарова работала в театре оперы и балета. Она достала мне путевку в пионерский лагерь. Мы отдыхали на Такыр-тау в районе нынешнего санатория «Зеленая роща».

Как-то за завтраком по радио сообщили, что началась война. После завтрака воспитатели нас собрали и объявили: «Сейчас вы разъедетесь по домам. Собирайте свои вещи. Сюда приедут другие дети». А нам предстояло отдыхать еще около десяти дней. Не успели мы собраться, как в комнаты стали заходить дети с чемоданами. Они не разговаривали и не улыбались. Одна из девочек села на мою кровать. По всей видимости, это были эвакуированные дети.

Мы разъехались по домам. Жили мы на улице Семашко, рядом со зданием райисполкома. Вокруг полно запряженных в телеги лошадей. Бабы кричат, плачут, где-то играют на гармошке. Провожали тех, кто уходил на фронт. С трудом пробралась к своему дому. А там мама заливается слезами: «Неужели и моего мальчика заберут на войну?» Так с первых дней началась мобилизация.

С этого дня закончилось и мое детство. Сестра Магафура устроила меня мимисткой в оперный театр. Я участвовала в массовых сценах и пела в хоре. Сестренка Наиля начала работать почтальонкой. Сама маленькая, а сумка больше нее. Носила почту на улицы вблизи мусульманского кладбища. Люди поджидали ее у калиток, с надеждой спрашивали: «Наиля, есть что-нибудь для нас?» А приходило кому письмо, кому – похоронка. Одни радовались, другие плакали. Получив долгожданное письмо, угощали сестренку конфеткой или кусочком хлеба.

С началом войны горожанам раздали карточки, по которым на каждого выделялось 400 граммов хлеба в день. Брат трудился в паровозоремонтном заводе, поэтому ему полагалось 600 граммов.

Как-то не осталось щепок, чтобы вскипятить самовар. Мамина знакомая, которая проживала на железнодорожной остановке по правому берегу Агидели, посоветовала ей: «Можно сойти с поезда на станции по левому берегу и набрать сухих веток. Приезжайте, я тоже набрала там хвороста». Я вызвалась поехать, но мама побоялась отпускать одну, и мы отправились вдвоем. Сели на пригородный поезд, вышли через пару остановок и набрали сухого валежника. На обратном пути только сели на поезд, а какие-то мальчишки стащили весь наш хворост и убежали. Мы вернулись с пустыми руками.

Не было и нормальной заварки для чая. Мама жарила корку хлеба и клала ее в горячую воду. Она окрашивалась в коричневый цвет – этим и довольствовались.

15 марта 1942 года брата призвали в армию. Провожали призывников с Советской площади. На улице метель, валит густой снег. «Не увижу больше сыночка», – рыдает мама. Ей даже нечего было дать ему с собой из съестного.

Только легли спать, кто-то стучится в окно. Оказалось – брат. «Как ты вернулся, сынок?» – спрашивает мама с тревогой. Наверное, подумала, что он сбежал. «Не бойся, мама, нас отправят завтра. Приезжих оставили спать там, а нам разрешили переночевать дома. Только в 6 утра нужно быть на месте». Мама переживала, так как нечем было его покормить и с собой нечего дать. Утром брат ушел, попрощавшись с нами.

Теперь мама постоянно думала о брате. Придумывала частушки. Под подушку перед сном клала его рубашку или другую вещь, чтобы он ей приснился. И на самом деле однажды утром проснулась радостная: «Видела сына во сне, он перешагнул через высокий плетень, дай, Аллах, ему долгую жизнь!»

Вскоре мы получили от него письмо. В окрестностях города Белая Церковь наши отправили двенадцать бойцов в разведку. Добравшись до первого дома, они спросили, есть ли немцы поблизости. Им ответили, что нет. А когда они зашли в другой дом, где горел свет, увидели немцев, сидевших за столом навеселе. Началась стрельба. Наши побежали через огороды в сторону леса. Фашисты стреляли им вслед. Когда брат уже почти добрался до лодки на берегу, его ранило в бедро. Он упал лицом вниз, истекая кровью. Преследовавшие немцы потолкали его ногой и, наверное, решили, что он умер, – не стали добивать. Так из двенадцати разведчиков выжил только брат. Пять дней прятался на берегу не в силах перебраться к своим. Стреляли с обеих сторон. Лишь на пятый день сумел добраться до своей части.

Обо всем этом он рассказал, когда вернулся с фронта. Перед отправкой на задание они закопали свои комсомольские билеты в лесу. Таков был приказ. Их надо было забрать на обратном пути. Внутри комсомольского билета брата были наши фотографии. Позже он долго пытался найти это место, но не нашел.

Находился на лечении в Чебаркульском госпитале. Морозным зимним днем 1943 года позвонили сестре на работу – в оперный театр: «Поезд, где едет ваш брат, останавливается в Уфе, можете приехать на станцию, чтобы повидаться с ним». Сестра прибежала и сообщила об этом маме. Она быстренько смешала воду с мукой, сварила болтушку и отправила сестру с банкой на станцию. Но она опоздала – состав ушел. Вернулась с банкой болтушки домой…

Когда брат уходил в армию, оставил маме дорогие карманные часы. Это были швейцарские часы. Их ему подарили за хорошую работу на заводе. Мама очень дорожила ими, повесила на стену в кухне и часто смотрела на них.

Рядом с нашим домом находился хлебозавод. Если очень хотелось есть, выбегали на улицу и вдыхали его запахи. В один из таких моментов к маме обратилась одна девушка: «Тетенька, я работаю на этом заводе, а ночевать мне негде. Не пустите ли к себе?» – и протянула ей полбуханки хлеба. Она ночевала у нас два-три дня и ушла, попрощавшись с мамой. Меня дома не было – ушла в больницу лечить больной зуб. Мама, как будто почуяла недоброе, сразу зашла на кухню – часов на стене не было. «Уф, эта девица украла часы», – заплаканная мама встретила меня с этими словами. Я подумала, что воровка, возможно, пошла на базар продавать часы, и побежала на рынок на улице Карла Маркса. Но там ее не было. Села на трамвай и поехала на вокзал, но с расстройства перепутала и вышла на остановке «Пермская». Там у столба стоял раненый военный, опираясь на палочку. «Могу дать две с половиной тысячи», – сказал он. А женский голос ответил: «Нет, три с половиной». Я посмотрела повнимательнее и заметила нашу постоялицу по другую сторону столба с часами моего брата в руках. «Все-таки есть Бог», – подумала я, подошла к ней и вырвала часы из ее рук. «Что такое?» – удивился военный. «Это часы моего брата, он на фронте. А она переночевала у нас и украла их», – объяснила я коротко. Услышав слово «фронт», дяденька ударил девушку по щеке. Я добавила: «Брат оставил часы нам, чтобы они ждали его счастливого возвращения домой». Военный ударил девушку по другой щеке.

Тем временем к нам подошел милиционер, и нас забрали в отделение. Начальник милиции спросил девушку: «Ты взяла часы?» Она ответила: «Да». – «Зачем?» – «Хотела уехать домой». – «Куда?» – «В Воронеж». Что стало с девушкой, я не знаю. Часы мне вернули, мама встретила меня со слезами радости.

Мама где-то услышала, что в Демском районе отоваривают хлебные карточки сразу на десять дней, и отправила меня туда. Дала денег на дорогу и сетку-авоську. Приехала – действительно, очереди не было, раз люди приходили за хлебом один раз в десять дней. Получила четыре килограмма хлеба, положила в авоську и собралась домой. Так хотелось хоть отщипнуть уголок буханки, но побоялась, что не смогу остановиться.

Подошел поезд. Билет не стала брать, чтобы сэкономить деньги. Поэтому заскочила на подножку тамбура прямо перед отправкой поезда и взялась обеими руками за поручни. Сетка висела на руке. В это время подбежал мальчик, который до этого крутился около меня, и стал тянуть сетку на себя. Я не отпускала рук, поэтому упала с подножек на землю, когда мальчик с силой дернул за сетку. Из поезда вышел какой-то военный, увидев нашу возню, и схватил обоих. «Почему стоишь на подножке?» – спросил он строго. Я ответила: «Хотела сэкономить». – «А кто тебе дал такую сетку?» – «Мама». – «Разве хлеб носят в такой сетке», – сказал дяденька и повел нас обоих к зданию вокзала. Дождался, пока я куплю билет, усадил меня в зале, наказав, чтобы никуда не уходила, пока не придет следующий поезд. А мальчика отвел в комнату милиции.

Домой вернулась только к девяти часам вечера. Дома устали меня ждать. «Мы уже подумали, что ты съела весь хлеб и боишься вернуться домой», – пошутила мама.

Топить печь тоже было нечем. Мама давала мне два рубля, и я приносила с рынка 5–6 дровишек длиной с мой локоть. Часть из них разрубали на мелкие кусочки и кипятили самовар. Однажды по незнанию я купила еловые дрова. Оказывается, от них тепла почти нет.

Рядом с домом у нас был небольшой огородик. Сажали там картошку, но съедали всю, едва она поспеет. «Какая-то водянистая и горькая, больше не буду есть такую картошку», – говорила я маме.

Позже уфимцам начали выделять землю под огород за городом. Нам достался участок в Шакше площадью около четырех соток. Ездили туда с подругой Фатимой полоть картошку. Сидим в вагоне поезда. На соседнем пути стоит товарняк. Из-за решеток вагонного окна выглядывает лицо молодого немца, почти нашего ровесника, который кричит: «Хайль Гитлер!» и тут же прячется. Когда он в очередной раз выкрикнул эти слова, мы в ответ тоже стали кричать: «Капут, капут!» Видимо, это был пленный немец.

Удивительно, что и в годы войны люди ходили в театр. На одной и той же сцене один день давали спектакль драматического театра, на другой – театра оперы. Народ с одинаковым желанием посещал и те и другие представления. 

Артисты выступали перед ранеными солдатами в уфимских госпиталях. Я тоже ездила вместе с ними. Хор состоял из двадцати – двадцати пяти девушек. В госпиталях холодно, топили плохо. На ногах у нас – валенки. Длинные зеленые платья скрывали их. Ходячие раненые сидели на стульях в зале. Кто не мог сидеть, смотрели полулежа на кроватях. Мы исполняли башкирские песни – «Шаймуратов-генерал», «Белая береза», «Гульназира», а также песни на русском языке. Госпиталей в Уфе было очень много, они располагались почти в каждой школе.

По радио ежедневно информировали о положении на фронтах. Висела большая карта на стене Дома офицеров в Уфе. На ней постоянно отмечали изменения линии фронта. Ближе к концу войны люди каждый день следили за продвижением советских войск.

Изредка вечерами ходила на танцы в парке Матросова. Мама не всегда отпускала туда, так как танцы были платными. Помню, в один из дождливых вечеров там играл оркестр, мы танцевали. Домой пришла около полуночи. Мама еще не спала, дожидалась меня. «Кошка окотилась, – сказала она. – Кладу котят на печку, а кошка перетаскивает их ко мне. Печь-то не топлена, холодная. Даже кошка знает, где тепло и хорошо. Уже дважды перетащила котят ко мне».

А на другой день объявили об окончании войны. Так мы встретили День Победы с «прибавлением» в семье.

Брат вернулся с войны живым и здоровым. Дважды был ранен, дошел до Берлина. У него была даже фотография, снятая у стен рейхстага.

По соседству с нами жила эвакуированная семья из Москвы. Их сын ласково называл нас «Мафрузишка, Наилюшка, Суфиюшка». После окончания войны они уехали к себе. А вот из Ленинграда в основном в эвакуации были женщины. Они трудились на 210-м заводе. Многие так и остались жить в Уфе. 

КЛОПЫ В ТАРЕЛКЕ

Рабига Назмутдиновна Акчурина из деревни Ялчикаево Куюргазинского района, родилась в 1927 году.

Ей было 14 лет к началу войны.

С лета 1941 года начали трудиться наравне со взрослыми. Укладывали сено в стога. Если не хватало сил поднимать сено вилами, граблями сгребали его ближе к стогам. Мамы целыми днями пропадали на работе. До самой зимы они молотили зерно. Брали с собой пару вареных картофелин и даже на обед не приходили домой. Молотилку двигали вручную.

Мы тоже помогали старшим. Пололи и бороновали посевы с помощью коров, запряженных к боронам. Осенью перевозили снопы, связанные женщинами, на бычьих упряжках.

Ели не только корень, но и стебли заячьей моркови. Если ее ели в вареном виде, то перед глазами сверкали искры. Поэтому позже я перестала ее есть. Собирали борщевик в соседних лесах. Если там не оставалось, уходили подальше. В наших краях было много лесных ягод, когда они поспевали, вдоволь пили чай, заваренный из ягод.

У многих не было коров. А у нас она была всегда. Старались вместе с мамой заготовить как можно больше сена для нее.

В нашей деревне школа была только начальная. Чтобы учиться дальше, надо идти в Таймасовскую школу. Надо привозить дрова, если живешь на квартире. Есть нечего. Поэтому в 1941 году не смогла пойти учиться. Председатель колхоза, тетя Рая, в 1942 году направила меня на трехмесячные курсы в Таймасово. Во время учебы, в марте пришлось вброд перейти через ледяную воду. В мае окончила курсы и летом начала работать помощником бухгалтера. Была и учетчиком, и весовщиком. А в декабре отказали ноги. Лежала до самой весны. Когда взошла рожь, мне принесли ее ростки и сказали: «Ешь витамины». И на самом деле я скоро поднялась на ноги.

Начали отправлять на работу в другие области. Отправили и меня, назначив более взрослого человека на мое место. Из нашей деревни поехали Зулейха, Марфуга, Зайнап, Фаузия, Минсылу и я. Работали в Челябинске в подсобном хозяйстве. Будили нас под бой барабана. Жили в бараке. Два-три длинных барака были полны женщин и девушек. Двухъярусные нары. В столовой – очереди. Поэтому еду на завтрак выдавали с вечера. Ночью тарелки стояли на тумбочке, а вокруг – полчища клопов. За ночь они набивались в наши тарелки. Утром завтракали в темноте. Без света ничего не видно, а во рту стоял скрежет от клопов.

В поле кормили лучше. У подсобного хозяйства была своя картошка. Давали немного хлеба. Осенью убирали картошку, огурцы и помидоры в совхозе «Аргаяш». Так и трудились с июня по сентябрь – с посадки овощей до их уборки.

Потом направили в Челябинск. Строили там ТЭС. Жили в общежитии. Кто-то прокладывал трубы, а мы разгружали и таскали грузы: цемент, бумагу. Работали с восьми утра до восьми вечера. По карточке давали 600 граммов хлеба на два дня. Съедали его в первый же день, на другой – ходили голодные. Давали суп из крапивы, где плавала пара листочков крапивы и мерзлая картошка.

На нас тонкая одежда, в которой приехали из дома. Лишь потом выдали фуфайки и брюки. На ногах – резиновые калоши для шахтеров. В них ноги мерзли еще больше, чем в лаптях.

Там было много узбеков. Они не выдерживали здешних морозов и умирали. Много женщин умерло от голода. Мужчины рылись в кучах отходов, находили и съедали картофельные очистки, рыбьи хвосты и плавники. Один раз в день давали горячий суп. Если выполнишь норму, получишь и второе, состоящее из грибов, мерзлой картошки и капусты. Но все равно не наедались. Суп – одна вода. Крошили туда хлеба и выпивали полученную тюрю. За работу немного приплачивали. На эти деньги покупали жмых.

Зайнап вернулась в деревню позже меня. Она и рассказала, что все заработанное нами шло в карман одного еврея. А когда мы уехали, евреи украли эти деньги.

Ноги мерзли, опухали до пузырей с жидкостью и начинали течь. Именно по этой причине в феврале меня комиссовали и отправили на шесть месяцев домой. Но и в деревне я не сидела без дела. Готовила обеды трактористам. Время было голодное. Выделяли немного муки для затирухи. Совсем еще дети, Мударис, Рафаэль работали на тракторе вместе с трактористками Магфией-апай и Сарвар. А Сара-апай и Салима-апай были комбайнерами. Мне тоже довелось поработать с ними прицепщиком.

В январе меня отправили в Белорецк валить лес. В бригаде было четыре человека. Молодые парнишки рубят деревья, мы пилами распиливаем их на нужную длину.

В Белорецке кормили получше. Хлеба давали по 600 граммов. Я питалась вместе с Зайнап-апай Исанбаевой. Если хлеб кончался у одной, другая делилась своим пайком. Или же долю одной собирали в течение нескольких дней и меняли на картошку в русской деревне, расположенной в нескольких километрах от нас. Нам выдавали лапти, даже зимой ходили в них по лесу.

В апреле пришло время возвращаться домой. Нам выдали новые лапти. До Стерлитамака ехали в товарном вагоне. Поезда ходили медленно, с длительными остановками. Частенько стояли три-четыре дня, а иногда и целую неделю. Из Стерлитамака до Зиргана добирались на попутной машине. Дальше до Мелеуза – пешком. Лапти наши истрепались. Зашли на мелеузовский базар и купили лапти. Они тоже износились, пока дошли до Большого Илькенея. Зайнап-апай, Гайникамал-апай и я переночевали в этой деревне и на другой день в шерстяных носках по весенним лужам и ручейкам добрались до дома.

За выполнение месячной нормы в Белорецке давали два метра материи. Я привезла четыре метра ткани и две красные косынки.

В деревне на каждый дом выделяли семена для очистки. Рассыпали зерна на подносе и поштучно отделяли от примесей. Или свозили все семена в один дом, и все приходили туда как на работу. Помню, собирали коз, овец и гусей для помощи фронту. Сушили картошку для отправки на передовую. 

Тем, кто работал на прополке, давали горстку овса или семечек подсолнуха. Их тоже сушили, толкли и варили болтушку. Съешь такую тюрю – и на работу. Нечем было топить печи. По пути с работы в лесу собирали валежник. Летом вручную заготавливали кизяк, но к весне его не оставалось. Мы с Рафаэлем по утрам ходили в лес за дровами по крепкому насту. На ночь в печи зарывали в золу тлеющий кизяк, так как не было спичек, чтобы разжечь огонь. До утра кизяк мог догореть и потухнуть. Тогда выходили из дома и смотрели, из чьей трубы идет дым – к тому и бежали за огоньком.

Лампы в домах тоже не было. Зимними вечерами клали вату, пропитанную керосином, в какую-нибудь посудку и поджигали ее. При ее свете вязали шали, носки. Сегодня сама удивляюсь, как мы не подхватили воспаление легких при таких условиях жизни и труда. Наверное, выручили витамины – питались-то мы в основном травами.

красная вода агидели

Нимера Масруровна Арсланова (ныне – Кабилова) из поселка Дюртюли Дюртюлинского района, родилась 25 мая 1932 года.

Ей было 9 лет к началу войны.

Жили мы на первом этаже двухэтажного дома. Однажды мама Уммугульсум вышла из дома и сказала нам:

– Дети, Гитлер начал войну против нас.

Все разошлись по домам. Скоро вернулся папа. Они с мамой долго беседовали.

На улице толпы народа. Играют на гармошке, поют песни – провожают призванных на фронт. Мимо нас проходила бричка за бричкой, где сидели мужчины. За ними тянулись женщины. Два моих двоюродных брата, Адип и Нажип, один из которых окончил десятилетку, а второй даже не успел окончить школу, тоже ушли на войну и пропали без вести.

Мама окончила театральный техникум в Астрахани. Работала в Казанском, Мензелинском театрах. Познакомилась с отцом и поженились в Казани. В Дюртюлях мама работала в колхозно-совхозном театре. Папа был бухгалтером. Многих артистов призвали в армию, и театр распался.

Папу забрали 15 сентября. Мы, трое детей, остались с мамой. Я –  старшая. Альбине было 5 лет. А братишка Флинс только родился – 31 июля. Мама с малышом находилась дома. Я – главная ее опора. Нам каждый месяц платили 150 рублей пособия за отца. Этих денег хватало, чтобы купить полведра картошки. На ней долго не протянешь. Надо было как-то зарабатывать на хлеб. И мама научила меня вязать. На втором этаже жил начальник военкомата, у которого было двое детей, ученики X и VII классов. В обмен на продукты я вязала для них носки и варежки, мыла полы, стирала.

Изменился и график занятий в школе. Проводили один-два урока – и на третьем и четвертом уроках нас учили правилам гражданской обороны. Надо было обязательно надевать стеганую фуфайку или телогрейку, подпоясаться широким ремнем. Всю зиму проходили такое обучение. В свободное время ученицы нашей школы № 1 вязали носки и варежки для фронтовиков.

– Надо побольше связать теплых вещей, чтобы ваши отцы и братья не мерзли на холоде, – объясняла учительница.

Отправляли посылки, туда же вкладывали и письма от имени всего класса. Получали с фронта треугольные письма от солдат со словами благодарности: «Спасибо за подарки! Мы стараемся поскорей победить Гитлера, чтобы вам не было так тяжело». Эти письма вселяли надежду на скорую победу.

В школе холодно. В неделю раз ходили за дровами в деревню под названием Венеция за Агиделью. Чернила делали из сажи – смешивали ее с водой и держали за пазухой, чтобы чернила не замерзли.

Давали по 200 граммов хлеба в день на человека. Нас четверо, получалось 800 граммов на семью. Но, чтобы получить этот хлеб, надо было сутками стоять в очереди. В час дня занимали очередь на конце самой длинной улицы Дюртюлей и стояли всю ночь. Кто живет поблизости, те временами ходили к себе домой. А нам далеко. Тем не менее иногда подменяли друг друга с друзьями. Наконец на следующий день, между 12 и 13 часами, получали хлеб. 

Голодали сильно. Колхоза в поселке не было. Дважды в день ходили на поле за шесть-семь километров, чтобы собрать колосья или гнилую картошку. Дома не осталось никаких вещей, все выменяли на продукты. У нас была швейная машинка, ее отдали за тарелку муки.

С наступлением весны ходили за пять-шесть километров на луга колхоза «Иванай» за щавелем. Отправлялись спозаранку – в четыре-пять утра. Если заметят сторожа, гоняли нас, размахивая кнутами. Однажды мне попали по голым ногам. А второй раз отправлялись около 5-6 часов вечера. Если собирался пойти кто-нибудь из взрослых женщин, старались идти вместе с ней.

В летние дни собирали ежевику, землянику, черемуху в окрестностях Венеции и продавали пассажирам проходящих пароходов. На вырученные деньги старались закупить карандаши, книги, тетради, бумагу к школе. Тяга к знаниям была большая. Учителя хвалили нас за старательность.

В июне-июле на баржах привозили окровавленное обмундирование солдат. Через рупоры призывали желающих на помощь. Мы тоже отзывались на эти призывы. Каждому человеку выделяли по двадцать брюк и двадцать телогреек. Для их стирки выдавали жидкое мыло в пол-литровых емкостях. Это и вызывало у нас интерес – можно было немного оставить его и для себя. Стирали кровавые пятна, стоя по шею в реке. Вода Агидели окрашивалась в красный цвет. Затем на камнях сушили все вещи и вечером сдавали обратно. За эту работу нам ничего не полагалось.

Осенью на барже подвозили соль. Мы грузили ее в мешки и отвозили на элеватор. Мешки весом 5–6 килограммов затаскивали вверх по наклонной доске. За день работы давали килограмм соли. Мы продавали ее стаканами и покупали хлеб, картошку. Все равно еды не хватало. Мама опухла от голода, около четырех месяцев сидела без движения. Мы голодали, измучились. Осенью 1942 года из деревни Уткель к нам приехала старшая сестра отца, тетя Махтума. Увидев наше положение, она ужаснулась:

– Ой, дети, вы же помрете с голоду. Поехали к нам – ваших трое детей, у меня трое, как-нибудь проживем. Вместе будем работать, вместе кушать, у меня корова, огород – не пропадем. – И забрала нас к себе в деревню.

Сама она трудилась в колхозе. Возила в Бирск за сорок километров соль, горючее на коровьей упряжке. Иногда не успевала обернуться за день и ночевала в деревне Кусекеево.

Спичек не было. Утром за огоньком бегали к тому из соседей, у кого шел дым из трубы. И в селе люди жили очень трудно. Если у кого-либо долго не зажигали лампу, соседи старались проведать эту семью. И частенько по деревне разносилась весть: «Такой-то или такая-то скончалась».

Учитель по фамилии Шайдуллин, вернувшийся с фронта без руки, вел уроки одновременно в двух классах. Часто просил меня читать перед классом книги на русском языке, так как я приехала из райцентра.

Спустя год, мы вернулись в свою трехкомнатную квартиру. Но в двух комнатах жили две эвакуированные семьи. Родители – ответственные работники. У них была тридцатитрехлетняя дочь. Взрослая, а ничего готовить не умела. Привезли с собой шоколад, сахар, угощали ими и нас. Мы тоже не оставались в долгу. Приглашали к себе, даже если варили картошку в мундире. Они были благодарны. Часто плакали, вспоминая прежнюю жизнь в Ленинграде.

С 1944 года эвакуированные постепенно стали уезжать к себе домой. Некоторые так и остались у нас даже после войны. Немецкий язык в нашей школе преподавала Фаина Львовна Скинерска. Вместе с сестрой Галиной Снаксаревой они долго жили в Дюртюлях.

В 1945 году я училась в IV классе. Ходили по разным организациям с концертами, проводили пионерские сборы.

Когда окончилась война, в школе на всю громкость включили радио. Учителя плакали, поздравляли друг друга с победой. «Ваши отцы вернутся, выяснится судьба и тех, кто пропал без вести», – убеждали они учащихся.

Мы с одноклассниками отправились в лес в окрестностях Венеции. Собрали первые весенние цветы на лугу и ходили по домам, вручая букеты вернувшимся после ранения участникам войны.

Наш папа вернулся домой лишь 25 декабря 1945 года.

Трупы складывали в школе

Нурия Абдрахимовна Бусканова из деревни Кутлуюлово Куюргазинского района, 1931 года рождения.

Ей было 10 лет к началу войны.

Сначала мобилизовали отца погонщиком комиссованных деревенских коней со всего района. Они гнали животных в сторону Ленинграда. Отца не было дома несколько месяцев. Помню, как он рассказывал: «По дороге нас бомбили с самолетов. Лошади пускались вскачь от страха. Мы останавливали движение и прятались в лесах». Позже папу забрали в трудармию. Призвали в армию брата Акрама, кажется, он служил на границе с Китаем. Сестру Минихаят отправили на работу в Черниковку, они работали вблизи деревни Лопаткино. Там и умерла от тяжелой работы и голода, как написали нам ее подруги.

Остались мы втроем: старший брат, я и младший братик, родившийся в 1942 году. Мы со старшим братом трудились в колхозе. Чем старше становились, тем тяжелее была поручаемая нам работа. Пахали, сеяли и бороновали на быках.

Питались травами – борщевиком и крапивой, а также гнилой картошкой. Много развелось волков, они нападали на скот. Мы даже питались падалью, оставшейся после волков.

Была единственная кормилица – корова. Поэтому полагалось сдавать государству 300 литров молока в год. Что останется – себе. Эту же корову запрягали на боронование.

По мере сил помогали фронту. Вязали рукавицы. Осенью, как выкопаем картошку, мелко нарезали ее, сушили в печке и тоже сдавали. Надо было сдать восемь килограммов. А после сушки ее оставалось очень мало. Почти все выращенное поэтому уходило на выполнение задания. Остатков едва хватало до января. Другой еды почти и не было. У кого не было коровы, умирали с голоду. Хоронить их было некому. Поэтому трупы складывали в школе или каком-нибудь пустующем доме. Хоронили их весной. Школа была по соседству с нами. Однажды там со стуком распахнулась дверь, и брат в страхе произнес: «Похоже, там ходит Фазлый». Разве покойник может ходить?

Школу тоже нечем было топить, поэтому мы учились в каком-нибудь доме. Колхоз время от времени выделял дрова для этой семьи, там и учились. Иногда и пропускали уроки.

Порой приходилось целый день сидеть голодными. Поэтому с нетерпением ждали наступления весны. Тогда появлялась разная трава. Мы шли собирать борщевик, щавель, дикий лук. Сами наедались и домой в мешочках приносили. Потом расцветала душица, ее собирали на чай. Сушили душицу, другие травы, и получалась темная заварка. Кто насобирает много, тот мог зимой даже продавать. В магазине не было ни чая, ни спичек. Под золой с вечера оставляли тлеющий кизяк. Если он потухал до утра, приходилось с щепками на совке бежать к соседям за огоньком.

Керосина для лампы не было. Клали на тарелку кусок жира, обмотав его ватой, и поджигали. При таком освещении женщины садились в кружок, и кто вязал, кто латал одежду.

Из-за голода некоторые семьи уезжали в Оренбургскую область. Там, говорили, было лучше с хлебом. И за семенами колхоз отправлял людей туда.

Налоги были неимоверно большими. Никто не мог выплатить их целиком. Матерей вызывали в правление и не выпускали. Им говорили: «Найди деньги, оплати налоги». А чем? Дома ничего не было. Так держали их до двенадцати, до часу ночи – и отпускали. И это повторялось изо дня в день. Каждое утро стучали в окно и кричали: «Иди в контору!» Мы с братом плакали от голода и мечтали: «Вот бы с неба свалился хлебушек».

Весной понемногу брали семенную пшеницу и мололи на ручной мельнице, которую приносили с собой в поле. Прятали ее в дальнем углу шалаша. Потом из этой муки варили болтушку. Бригадир Гиният Яманхаров был добрым человеком. Предупреждал нас: «Если увидите, что кто-нибудь подъезжает на лошади, сразу прячьте и мельницу, и котел».

В год окончания войны я училась в седьмом классе. Когда разливалась речка Куюргаза, луга полностью заливало. Сапог ни у кого не было. Приходилось босиком идти по воде. Проходили семь-восемь километров в обход Ново-Якшимбетово. Недалеко от школы был пригорок, только там мы надевали сандалии и в школу уже приходили в обуви. Двоих мальчишек из нашей деревни перевозили напрямую на лодке.

И в тот весенний день мы, три девочки, дошли до деревни и в удивлении остановились – на улице было непривычно много народу. Вывесили флаг. Люди кричат: «Мир, мир!» Дошли до школы, а учительница говорит: «Дети, идите домой – мир». Мы побежали обратно. Кричали через речку: «Заберите нас! Наступил мир!» Было время сева. И люди шли за картошкой в соседнюю русскую деревню на базар. Моя сестра тоже среди них. Я кричу: «Апай, апай, наступил мир!» Они даже не обернулись, ушли. Люди поверили только тогда, когда прибежал военрук с флагом в руках.

(Продолжение следует)