№10.2026. Алсу Исмагилова. Лети, моя Хумай!

Продолжение. Начало в № 7–9.

 

Глава девятнадцатая

После разговора с Шульгеном Хумай требовалось осмыслить полученную информацию и понять, стоит ли доверять ему. Она решила привести мысли в порядок и полетела в дубраву за заболоченным озером позади дворца. У большого раскидистого дуба села на поваленную сосну, невесть откуда здесь взявшуюся, и прислонилась спиной к шероховатому стволу старого дерева. Солнце светило через пожелтевшую крону, и листья, плавно кружась в воздухе, время от времени падали на землю. Мягкий свет ласкал всклокоченную, словно со сна, траву на полянке, на краю которой и примостился дуб. В лесу стояла гулкая тишина, разбавленная шумом невидимого игривого ручья.

Долго сидела она, сложив руки на коленях и уставившись в одну точку. В голове было пусто. Ей совсем не хотелось оценивать все, что сказал Шульген, а хотелось, чтобы и вовсе его не было на этом свете и чтобы никогда она не знала о нем и уж тем более не сажала в темницу. Мысли покинули Хумай. Она будто бы зависла в пространстве, устремив свой взгляд неведомо куда. Лишь случайно выскочивший на полянку зайчишка, хрустнув веткой, спугнул ее. Услышав это, лебедушка вздрогнула, но, увидев, кто ее напугал, лишь вздохнула.

С этим вздохом пришли мысли – путаные и невеселые. Они ворвались в ее сознание вихрем и никак не могли успокоиться. Она думала то о Шульгене, то об Урале, то о Заркуме, то снова об Урале и о том, что он скоро уйдет вместе с Акбузатом. На руки Хумай тихо опустился красивый пожелтевший дубовый лист. Она повертела его, разглядывая темные прожилки, аккуратно погладила их пальчиками и снова вздохнула. И в этот миг скачущие мысли в ее голове вдруг улеглись, словно море в штиль, и потекли уже спокойно.

Первым делом Хумай прислушалась к своим внутренним ощущениям. Царевне было важно понять, какова настоящая причина измучивших ее переживаний. Ненависть ли к Шульгену так выражается, или это громко кричит ее интуиция? Пока у нее не было ответа на этот вопрос. И ненависть к нему жгла ее душу, и опасность от него она чуяла.

Больше всего она переживала, что ее опасения могут быть продиктованы ненавистью, а не исходить от него на самом деле. Что, если она сама выдумала эту опасность? Что, если просто он сам по себе не очень приятный человек? Бывают ведь хмурые люди. Вот, например, Янтимер: всегда хмурый, всегда недовольный, не доверяет никому, ему даже не нужно человеческое общение. Может, и Шульген такой же…

Или все-таки нет?..

Несмотря на то что он рассказал гладкую историю, к которой-то, если и захочешь, не особо придерешься, желания выпускать его из плена не появилось. Наоборот, что-то липкое и черное оплетало сердце Хумай, когда она думала, что должна это сделать из уважения к своему будущему мужу.

От всех этих мыслей на душе у нее было тошно. Царевна окончательно запуталась и решила, что с эмоциями и чувствами разберется позже, а пока постарается мыслить логически. Урал нашел Айхылу, вернул ее домой в целости и сохранности. Об этом не узнали ни Азрака, ни Кахкаха, и война еще не вошла в их страну полноправной хозяйкой. Когда Урал оседлает Акбузата, они уйдут искать Родник Жизни и воевать с дивами и змеями. Быть может, у него больше не будет возможности увидеть своего брата.

На секунду Хумай вспомнила, что она чувствовала, когда не знала, встретятся ли они с Айхылу еще раз... От горьких воспоминаний ее передернуло, словно кто-то дохнул на нее морозом, и по плечам побежали мурашки. Она поежилась, потерла ладони друг об друга, затем сложила руки на груди крестом, спрятав пальцы под мышками, и сгорбилась, будто на ее плечах лежала невыносимая тяжесть.

На коленях она увидела тот самый дубовый желтый листок – переломленный пополам и осыпавшийся мелкими крошками по краям. Хумай вдруг разозлилась на него и недовольно стряхнула с платья на землю, выкрикнув в сердцах:

– Ты был таким красивым! А теперь взял и развалился!

Не выдержав, лебедушка расплакалась. Горькие слезы давно душили ее, но она держала их под крепким замком. И вот теперь, наблюдая за тем, как умер осенний лист, позволила девичьим слезам выплеснуться наружу.

– Умирает все, – утирая слезы воланами рукава, торчащими из-под еляна, шептала Хумай. – Умрет когда-то и Урал, а мне придется жить вечно… Зачем же мать омыла меня в Роднике?! Вечная жизнь – это наказание, а не награда. Только земля и небо имеют на это право, а у нас, их детей, должны быть и свое начало, и свой конец…

Мысль о смерти, внезапно навеянная рассыпавшимся дубовым листком, окончательно убедила Хумай выпустить Шульгена. Никакого права у нее не было разлучить братьев и не дать им увидеться перед тем, как Урал и Акбузат уйдут. Она знала: если пойдет на поводу у своих опасений и ничего не скажет Уралу, то в будущем все равно пожалеет о таком решении. Муки совести сгрызут ее душу в клочья и раздавят сердце, как только Урал уйдет. И чтобы хоть как-то спокойно жить дальше, ей придется выпустить Шульгена. Вдруг Урал сможет повлиять на него и своей братской любовью смягчит его черное сердце? Или вдруг Шульген захочет помочь Уралу найти Родник? Или же… позавидует брату. Его счастью, Акбузату, мечу и посоху. Такое исключать тоже нельзя.

Хумай вытерла слезы, усилием воли прекратила поток размышлений, твердо приняв решение. Она встала и гордо выпрямила спину. Вышла на середину полянки, подставила ладонь под слабый солнечный лучик и улыбнулась ему, словно братику.

– Выше нос! – подбодрила она саму себя. – Можно много чего додумывать и придумывать. Меньше слов – больше дела. Просто сделай это, Хумай!

После чего она побежала по кругу, подпрыгнула и, мгновенно перевоплотившись, полетела во дворец.

Приземлилась она перед новыми тяжелыми воротами, которые красовались вместо зияющей дыры, оставленной разъяренным Сарысаем. Хумай постояла некоторое время перед ними, рассматривая их и вспоминая, как на этом месте провожала Урала на поиски разноцветной птицы. Сколько времени прошло с тех пор? Как будто не так уж и много, но и в то же время – целая жизнь. Хумай взглянула на небо. До самого горизонта оно было чистым и по-осеннему звонким.

Она специально приземлилась перед воротами, чтобы прогуляться через парк до дворца и дать себе еще немного времени. Спокойным шагом царевна направилась по вымощенной камнями дорожке на поиски Урала. Надо было найти его, пока ею одолела безумная решительность и она не передумала.

Во дворце Хумай сразу направилась в его покои, но там было пусто. Это очень удивило ее, потому что в последние дни батыр только и делал, что отсыпался – в нем скопилась бесконечная усталость, которую можно было утолить только сном.

Царевна немного постояла, в задумчивости потирая ладони и размышляя, где же он мог быть. Затем вышла и направилась на дворцовую кухню, находившуюся в Южной башне. Но Урала не было и там. Только кухарки хлопотали у очагов: что-то мыли, резали и помешивали в больших котлах.

– Вы Урала не видели? – крикнула Хумай, решив не проходить внутрь, чтобы одежда не пропиталась запахом еды.

– С утра не видели, – донесся чей-то голос из-за большого чана. – Как встал, мы его до отвала накормили, и он ушел.

– Ох и аппетит у твоего жениха хороший! – покачала головой проходившая мимо Айбану. – Целый чан съел – и то голодный остался!

Она рассмеялась, показав щербатый рот.

– Да неужто? – Хумай улыбнулась ей в ответ. – Разве твоя стряпня может кого-то голодным оставить, Айбану-апай?

Именно Айбану в детстве готовила ей и Айхылу. У нее были такие теплые морщинистые руки, что Хумай представляла ее своей бабушкой. Бывало, в детстве она брала руки старушки и держала их в своих ладошках, наслаждаясь теплом и вкусным запахом еды.

– Не знаю, – вздохнула Айбану, – уж больно батыр недовольный ушел.

– Он не недовольный, – рассмеялась Хумай, – а очень серьезный.

– Ага… – покивала Айбану, прищурившись. – Брови у него в одну линию слились, никак не отлипнут друг от друга.

Хумай уже собиралась затворить за собой дверь, как Айбану встрепенулась и окликнула ее.

– Стой, лебедушка моя! 

Хумай вновь приоткрыла дверь.

– Совсем я забыла! Отец ведь прилетел! Может, твой егет у него? Поищи у Самрау.

– Отец вернулся? – Хумай шагнула обратно. – Ты не спрашивала, как Айхылу?

– А то как же! Конечно, спрашивала про мою бедненькую птичку! – Айбану прижала руки к груди. – Все хорошо у нее, долетела до матери.

Хумай кивком поблагодарила ее и поспешно вышла.

Айбану была права: Урал был в покоях Самрау.

Хумай подошла к высоким дверям из темного резного дерева. Створки были распахнуты настежь, и она, не задерживаясь, шагнула в гостевую комнату, которая располагалась самой первой в обширных покоях падишаха. Обстановка в ней была не такой, как у дочерей. Здесь не было ни пестрых ковров, ни изразцовых панно с птицами и цветами. Все дышало сдержанной мужской красотой: стены из гладкого светлого камня, высокие стрельчатые окна без занавесей, через которые щедро лился дневной свет, и тяжелая, темная мебель – сундуки, тахты вдоль стен, низкий столик, резные шкафы с многочисленными свитками.

У арочного окна на низких диванчиках друг напротив друга сидели Урал и Самрау. Перед ними на круглом столике стояли чайник, две дымящиеся пиалы с чаем и сухофрукты, к которым никто из них не прикоснулся.

Урал говорил на удивление эмоционально, и было похоже, что они с падишахом спорили.

– …я не вижу смысла посылать людей на войну! – услышала Хумай его слова, когда переступила порог.

Как только Урал увидел царевну, лицо его мгновенно преобразилось. Лоб разгладился, а брови, на которые сетовала Айбану, разошлись в стороны. Он радостно улыбнулся ей, и Хумай тут же вспыхнула в ответ, но постаралась унять девичье волнение, напомнив себе, что она пришла не смущаться от взглядов батыра, а рассказать ему неприятную правду.

Самрау сидел к ней спиной и не видел ее, но по улыбке Урала понял, что вошла его старшая дочь. Плечи его чуть напряглись, и он медленно обернулся.

– Ты пришла, Хумай.

– Да, отец, – она сделала шаг вперед, затем еще один, но остановилась, не решаясь подойти ближе. – Я искала Урала.

Самрау кивнул, провел ладонью по подбородку, собираясь с мыслями.

– Айхылу добралась. С ней все в полном порядке.

– Я видела Айбану-апай, она мне рассказала.

Самрау перевел взгляд с дочери на Урала, затем обратно. Глаза его чуть сощурились, в уголках губ промелькнуло подобие улыбки:

– Вы уже решили, когда будет свадьба?

Урал и Хумай переглянулись. Лебедушка опустила глаза, батыр же, напротив, встретил взгляд повелителя спокойно.

– Мы не спешим, падишах, – ответил Урал. – У Хумай не готов еще свадебный наряд.

– Хорошо, но не затягивайте, – Самрау встал, прошелся по залу, остановился напротив окна, глядя куда-то вдаль. – Еще немного, и начнутся дожди, а это не лучшее время для свадебных гуляний.

Все трое замолчали. Самрау обернулся, бросил быстрый взгляд на Хумай и заметил, как лихорадочно горят ее глаза. Он понял – его дочь приняла окончательное решение о судьбе Шульгена.

– Что ж, Урал, – сказал он, отходя от окна и направляясь к двери. – Я думаю, мы с тобой договорим немного позже.

Падишах остановился на пороге, оглянулся через плечо и добавил:

– Вижу, что мою дочь сильно что-то волнует. Оставлю вас наедине.

– Хорошо, – ответил ему Урал, но смотрел при этом только на царевну.

– Спасибо, отец, – тихо сказала Хумай.

Самрау вышел, бесшумно притворив за собой двери. Никто из них даже не заметил, как он ушел.

Урал не сводил глаз со своей невесты. Он медленно подошел к ней и встал очень близко.

– Что с тобой, Хумай? – батыр осторожно заглянул ей в лицо, пытаясь поймать ее взгляд, но она старательно отводила его в сторону. – Ты сама не своя.

Царевна почувствовала, что решимость начинает таять, словно утренний туман под солнцем. На миг ей показалось, что она не сможет признаться ему и рассказать о плененном Шульгене, но все же Хумай пересилила себя.

– Урал… – голос ее прозвучал едва слышно.

– Что случилось, лебедушка? – Урал схватил ее руки и прижал к своей могучей груди. Его тревожили печальные глаза Хумай и пульсирующая вена на тонкой лебединой шее.

– Я должна тебе открыть тайну, – Хумай с силой сжала его пальцы, словно они были ей опорой в этом нелегком признании. – Урал... утром того дня, когда ты в первый раз пришел в мой дворец, ко мне явились Заркум и Шульген.

Она замолчала, глядя ему прямо в глаза. В груди все оборвалось, но она заставила себя продолжить:

– Я посадила их в темницы.

 

 

Глава двадцатая

 

Урал-батыр непонимающе посмотрел на Хумай, едва уловимо отшатнулся и отпустил ее руки.

– Ты хочешь сказать, что мой брат – твой пленник? – спросил он с неестественной улыбкой. Так губы перестают слушаться человека, когда ему сообщают дурную весть и когда он хочет, чтобы это была шутка.

Хумай молча кивнула.

Урал с шумом вздохнул, провел пятерней по волосам и принялся мерить шагами комнату. Хумай не спешила с объяснениями, решив, что ему нужно время осознать эту новость.

– Столько времени он сидит в темнице, а ты только сейчас мне говоришь? – Урал резко развернулся к ней всем корпусом и сложил руки на груди. Брови его вновь сошлись в одну линию. – Почему ты молчала, Хумай? Разве я не спас Айхылу, как ты просила? Разве не привел твою сестру домой? Разве не согласилась ты стать мне женой?

Он снова прошелся перед окном во всю стену, сжимая и разжимая кулаки. Помолчал, затем остановился перед ней почти вплотную.

– Ох, Хумай!.. – прорычал он, нависая над ней, и в голосе его бушевал ураган.

Хумай сглотнула, чувствуя, как вена на шее запульсировала еще сильнее, но не отступила от него.

– Урал, – сказала она твердо, хотя внутри у нее все дрожало от напряжения. – Выслушай меня сначала, а судить будешь потом.

Батыр долго смотрел на нее тяжелым взглядом.

– Хорошо, Хумай, – сказал он сквозь зубы. – Я выслушаю тебя.

Губы его сжались в тонкую побелевшую полоску, упрямый подбородок выдвинулся вперед, а ноздри обострились, выдавая и напряжение, и злость, и обиду, и растерянность Урала.

Хумай изо всех сил пыталась сохранить внешнее спокойствие, хотя внутри у нее все клокотало так же, как и у батыра. Она сцепила пальцы в замок, чтобы скрыть нервную дрожь в руках. В голове хаотично крутились мысли. Царевна разом и корила себя, что так долго оттягивала признание, и жалела, что вообще решилась открыть Уралу свою тайну. Уж лучше бы смолчала и никогда не испытала этот дикий страх лишиться его доверия в один момент.

– В тот день, когда ты попал во дворец, за несколько часов до тебя появились на горизонте два человека. Я решила слетать и посмотреть, кто это такие, – начала Хумай. – Ты же знаешь, что все мужчины ушли за Айхылу и мы остались здесь одни с девушками и женщинами. Я очень боялась, что могут прийти дивы или змеи. Если бы они прознали, что мы остались без защиты, то легко бы поймали нас. Пока не было отца, я была начеку каждую секунду. – Хумай помолчала, вновь переживая то чувство страха, что преследовало ее в то время. – Мне было очень страшно, ведь я была в ответе за наш дворец, за девушек… Поэтому и полетела лично посмотреть, кто к нам идет. Это были Шульген и Заркум. Они, увидев меня, сразу стали кричать, что идут к Хумай, на что я ответила им, что Хумай нет во дворце, и улетела обратно. Когда они подошли ко дворцу, мы встретили их в виде девушек, и я проводила их в тронный зал, сказав, что Хумай скоро будет. Они вели себя очень нагло, глазели и на меня, и на девушек, раздевая нас глазами.

– Как ты поняла, что это именно Шульген и Заркум? – спросил Урал. – Шульгена ты видела мальчишкой, а как ты узнала Заркума? Юха может принимать разные обличия.

– Шульген не особо изменился – лишь повзрослел. Я узнала его сразу. – ответила Хумай, немного успокоившаяся тем, что Урал начал задавать вопросы, пытаясь понять ее мотивы. – Заркум же был в образе очень красивого парня, но я видела его в истинном облике змея, когда он приходил свататься. Этого для меня достаточно, чтобы узнать его в любом виде: душа-то его не изменилась и осталась змеиной. А глаза все расскажут, если внимательно в них смотреть.

Урал подался вперед всем телом и вновь навис над лебедушкой, даже не заметив, что ей пришлось сделать полшага назад.

– Ты уверена, что Шульген пришел не по своей воле? Что Заркум не заставил его? – спросил он, напряженно разглядывая лицо Хумай, словно от ее ответа зависело сейчас все.

Хумай немного помолчала, грустно теребя кончик косы, отчего монетки на накоснике жалобно позвякивали.

– Он выглядел... как союзник. Не как пленник.

Урал молчал. В глубине души он и сам понимал, что характер его брата сложный, если не сказать скверный, но не хотел признаваться в этом ни Хумай, ни себе. Сколько он себя помнил, Шульген всегда был таким – слишком жестким, слишком злым, слишком бесчеловечным. Кто знает, может, в этом было виновато его любимое лакомство – кровь животных?..

– В тронном зале они с наглыми видом уселись на почетные места для гостей, – между тем продолжала свой рассказ Хумай, – мне не понравился их самодовольный вид, будто они пришли победителями в мой дворец. Я не знала, что от них ожидать, но было понятно: они пришли не с добром. Когда змей превращается в юху, он получает огромную силу – я учла и это при принятии решения. Поэтому, мой егет, я не стала терять времени, быстро спустилась в подземелье и открыла люки под сиденьями Заркума и Шульгена, которые когда-то давно были приготовлены на всякий случай. Я и подумать не могла, что они нам когда-то пригодятся. В яму, в которую упал Заркум, мы сразу пустили воду, и он был вынужден превратиться в змея, ведь вода лишает его умения менять облик. Только так мы могли держать его в плену, чтобы он не сбежал от нас.

Урал продолжал молчать, насупив брови, и внимательно слушать Хумай.

– После того, как я заключила их в темницы, пришел ты. Я не знала, что с ними делать, а тебе я тогда не могла довериться. И, когда ты отправился за Айхылу, все завертелось: и отец с мужчинами вернулись, и ты Айхылу привел, и свадьба… Я не хочу тебя обманывать, Урал. Очень долго размышляла я, рассказывать тебе или нет. Ты можешь злиться сколько угодно на меня, но в итоге я тебе сейчас в этом признаюсь и не скрываю ничего.

– Что же заставило тебя признаться? – спросил Урал.

– Когда ты напомнил мне об Айхылу, ты был прав, – ответила Хумай. – Ты вернул нам ее, нашел, хоть и не сказала я тебе всей правды о ней тогда. Конечно, тебе помогал посох Кахкахи, но, я думаю, ты и без него справился бы. Он всего лишь сберег тебе время. И я прекрасно понимаю, что у меня нет права разлучать вас с Шульгеном. Я знаю, что ты любишь своего брата так же, как я люблю Айхылу.

Урал молча смотрел на нее. Не ожидал он от своей невесты услышать такую новость. То, что Шульген находится рядом с ним столько времени, а он даже не догадывался об этом, повергло его в шок. Тяжелее всего ему было принять сомнения Хумай и откровенное нежелание выпускать его брата из плена. Он абсолютно точно понял, что царевна признается ему лишь потому, что в долгу перед ним, а не потому, что понимает, что Шульген никакой не злодей. Что же касается Заркума, то надо еще выяснить, что их связывает. Ведь Урал и сам с ним водился. Да что там водился! Он сам лично обломал рога оленю и помог ему стать юхой. Так разве это сделало Урала плохим? Конечно, нет!

– Скажи, Хумай, – наконец спросил Урал, – с какой целью ты мне признаешься в том, что держишь Шульгена в плену? Просто рассказать мне об этом?

– Нет! – вскрикнула Хумай в удивлении. – Неужто ты думаешь, что я решила так похвастаться? Вот, дескать, какая я умница, обоих злодеев посадила в темницы!

Почему-то этот вопрос Урала разозлил ее. Столько она маялась, пытаясь решиться на признание, столько переживала, что вынуждена выпустить Шульгена из плена, что этот намек батыра на то, что она решила только признаться, а не выпускать его брата, больно уколол ее измаявшуюся душу.

– Разве не понятно, что я собираюсь освободить Шульгена? – Хумай отошла и отвернулась от Урала, чтобы он не видел, как злые слезы выступили у нее на глазах.

Но батыр, хоть их и не увидел, прекрасно понял, что еще чуть-чуть и его прекрасная лебедушка расплачется.

– Хумай, – мягко сказал он и, подойдя сзади, обнял ее за плечи. – Я не виню тебя за то, что ты посадила его в темницу. Что тебе еще оставалось делать? Это был разумный шаг с твоей стороны. Но мне не нравится, что ты так долго молчала об этом. Я понимаю, что Шульген в первую нашу встречу вел себя не очень приветливо… Конечно, у тебя есть право не любить и опасаться его, но он мой брат, Хумай. Я знаю, что он не такой, каким хочет показаться. Я не один раз говорил тебе, что он тоже ищет Яншишма, как и я, и хочет спасти вымершие земли. Я с ним поговорю и узнаю, что связывает его и Заркума.

Хумай замерла в объятиях Урала, натянувшись, как струна домры. Ей и хотелось прижаться к нему, и вместе с тем хотелось оттолкнуть за то, что не понимает, что Шульген в самом деле опасен.

– Я говорила с ним, и он мне рассказал, что Заркум его обманом привел во дворец Азраки и сделал своим пленником. Азрака и Кахкаха прознали о том, что вы оба ищете Яншишма, и решили от вас избавиться. Заркум хотел использовать его, чтобы добыть Акбузата. Они шли сюда, чтобы Шульген посватался ко мне и оседлал моего тулпара. Правда, Шульген убеждал меня, что у него были свои планы на Акбузата. Говорит, что хотел избавиться от Заркума и уйти с Акбузатом искать Родник.

– Ну вот видишь! – обрадовался Урал-батыр. – Я же говорил, что Шульген не опасен! Я знаю, о чем говорю, Хумай! Мой брат, как и я, служит великой цели!

– Нет, Урал, – жестко оборвала его Хумай и убрала руки батыра со своих плеч, развернувшись к нему лицом. – Говорить можно все, что угодно. Его слова не вызывают у меня доверия. Я не буду скрывать от тебя: у меня нет никакого желания его выпускать, но я сделаю это ради тебя, егет.

– Хорошо, Хумай, – радость Урала как рукой сняло после слов лебедушки. – Я понимаю. Спасибо за честность. Я рад, что ты призналась мне.

Хумай медленно кивнула, глядя ему в глаза. Удивительным образом волнение, овладевшее ею перед разговором, улеглось. Пересказывая Уралу события того дня, она вновь пережила жуткий страх, что душил ее, когда Шульген и Заркум вошли во дворец. Неизвестно, чем все могло закончиться, если бы они не сели на диваны с ловушками. Она все сделала правильно.

– А теперь идем, Урал. Выпустим твоего брата на волю.

И первая вышла из зала. За ней не спеша двинулся хмурый Урал-батыр.

 

 

Глава двадцать первая

 

Хумай шла быстро, не оглядываясь. Она знала – Урал идет за ней. Его шаги раздавались за ее спиной такой тяжелой поступью, словно батыр нес на себе всю тяжесть неба. Они вышли из покоев повелителя, спустились в тронный зал, пересекли его насквозь, выйдя из него через незаметную дверь под арочным проходом с мраморными колоннами, затем прошли длинным коридором мимо служебных помещений и оказались у входа в подземелье – широкого каменного проема, из которого зияла кромешная тьма и дул холодный, сырой воздух, пропитанный запахом плесени и старого камня. Сразу за порогом начинались узкие и крутые ступени, которые были не видны в сгущающемся мраке. Но Хумай не сбавляла шага: ее ноги уже привыкли к лестнице, она знала каждый выступ, каждую трещину в камне. Урал же, наоборот, ступал осторожнее, и было слышно, как его пальцы скользят по шершавой стене, нащупывая опору, несмотря на то что Сыртлан позаботился об освещении и теперь на стенах крепились редкие факелы в железных кольцах.

Пока Хумай спускалась вниз, слезы то и дело наворачивались ей на глаза, но она сдерживала их, не желая показывать батыру свою обиду. Урал имел право злиться на нее, а она – защищать себя и девушек. «Шульген еще не успел выйти, а уже посеял раздор между нами, – с горечью думала царевна. – Зря! Зря я играла в благородную Хумай! Он нам всем еще покажет…»

Урал шел за ней молча. Только его участившееся дыхание да скрип сапог по каменным ступеням нарушали тишину. Хумай чувствовала спиной его присутствие, но ей казалось, что между ними – огромная пропасть.

Батыр смотрел на ее неестественно выпрямленную спину, сведенные лопатки и видел, как сильно она напряжена. Монетки на ее волосах сердито позвякивали при каждом ее чеканном шаге, и при других обстоятельствах это даже могло бы позабавить его. Но сейчас ему было не до смеха. Выходило так, что будущая жена посадила в темницу его брата просто потому, что он ей не нравится и она считает его злодеем. Урал никак не мог взять в толк, почему же Хумай не может простить Шульгену тот случай? Ведь они не знали, что поймали волшебную птицу, пока она не заговорила. Если бы его брат знал об этом, то ни за что не стал бы ломать ей крыло и тем более пытаться приготовить из нее ужин.

Конечно, Шульгена сложно назвать добрым егетом, но и злодеем – нельзя. Он ведь так же, как и Урал, отправился на поиски Родника. Одни и те же родители их воспитывали, в одном и том же месте они жили, одни и те же уроки жизни проходили вместе. Так отчего же тогда Хумай благоволит Уралу и невзлюбила Шульгена? Она и не видела его после того случая ни разу. Как же могла лебедушка делать такие поспешные выводы? Про Заркума Урал, конечно, обязательно поговорит с братом и узнает, почему он явился во дворец Самрау вместе с ним.

Батыр едва слышно вздохнул про себя. Хумай бередила его сердце, сама того не понимая. Как увидел он ее впервые в девичьем обличии, так и потерял голову, хоть и пытался сопротивляться. Никогда прежде Урал не хотел испытывать это странное чувство – любовь к женщине. Он любил мать свою, Янбику, любил отца, Янбирде, любил землю, которую хотел спасти для человечества. Но о любви к женщине он даже и не думал – знал, что это чувство опасно. Оно кружит голову мужчинам, лишает покоя и заставляет витать в облаках. А у него другая цель.

Две первые жены совсем не мешали его призванию. У него не было чувств ни к одной из них, он даже толком не знал, испытывали ли они к нему хотя бы симпатию. Да батыру это было и не интересно. Народ освобожденных земель просил оставить наследника, и он оставлял. У каждой из них была всего одна ночь, после которой Урал легко уходил, забывая о девушке, как только она скрывалась из виду.

Но с Хумай все было иначе.

Она была не простой женщиной – она была дочерью мудрого повелителя симурга и божественной Кояш, бессмертной лебедушкой. В стенах сырого подземелья Урал вдруг остро, почти болезненно осознал: он смертен. Его жизнь – лишь миг в ее вечности. Когда он состарится и его рука перестанет сжимать меч, когда ляжет в землю, Хумай все еще будет стоять на дворцовой террасе, встречая рассветы, которые они могли бы встречать вместе. Что останется у нее от батыра, который пришел в этот мир из мглы и в мглу уйдет? Что сможет он оставить ей на память о себе на все одинокие и бесконечные годы вперед?

Подобные переживания были для него новы. Он привык жить, не погружаясь вглубь себя. А здесь, перед этой девушкой, все было по-другому. Хумай вела себя с ним не так, как его первые жены. Она говорила иначе, смотрела прямо, улыбалась искренне и, как дитя Солнца, дарила ему тепло, которого он не знал ранее. И в последнее время батыра часто посещали мысли, что, возможно, ради одного этого тепла стоило жить – не ради битв, не ради земли, а ради того, чтобы после его ухода в мире остался кто-то, кто будет помнить его не как воина, а как мужчину, который любил. И эту любовь не съедят черви, не выжгут дивы, не сотрут года. Она останется в ней, бессмертной, навсегда.

Одновременно с этими мыслями приходили и другие, заставляя Урала сопротивляться терзавшим его чувствам, выдавая предстоящую свадьбу за выгодную сделку. Страшился ли он полностью покориться новому для себя чувству или не хотел, чтобы они оба страдали, батыр и сам не знал, но ничего с собой поделать не мог и постоянно думал о ней, когда ее не было рядом. Не мог сдержать улыбки, когда Хумай появлялась в поле его зрения. Как мальчишка, он постоянно искал поводы, чтобы увидеться с ней. И сердце его взлетало к небесам, когда она улыбалась ему в ответ и смотрела на него с любовью.

– Мы пришли, – Хумай резко остановилась, и Урал с удивлением обнаружил, что они уже спустились и стоят у двух одинаковых дверей. На посту стоял знакомый батыр.

– Сыртлан, – обратилась к нему Хумай. – Освободи Шульгена.

Сыртлан ничего не сказал Хумай, только посмотрел на нее, как на безумную, и кивнул. «И он против этого!» – вдруг понял Урал, и ему стало неприятно от этого осознания. Сыртлану безоговорочно доверял Самрау, и батыру показалось, что и падишах против этой затеи.

– Отец знает, – словно услышав его мысли, вдруг произнесла Хумай, и Урал не понял, кому она сказала – ему или Сыртлану.

– Он хотел, чтобы я освободила твоего брата, – добавила она, посмотрев на Урала впервые с того момента, как они вышли из покоев падишаха.

Урал кивнул, несмело ей улыбнувшись виноватой улыбкой, отчего тут же разозлился и нахмурил недовольно брови: разве он виноват в чем-то перед ней?

Хумай кивнула Сыртлану, чтобы тот отпер дверь. Он не спеша поковырялся в большой связке ключей, что висели у него на поясе, нашел нужный ключ и подошел к двери.

– Урал, – внезапно обратился к нему Сыртлан, перед тем, как вставить ключ в замок, – я с царевной и падишахом спорить не буду, но знай, с того момента, как твой брат выйдет отсюда, за него отвечаешь ты.

В его тоне не было злости, недовольства, угрозы, но в нем была такая горечь, что Уралу стало не по себе.

– Не волнуйся, батыр, – ответил он. – Если мой брат что-то сделает, то будет иметь дело со мной.

Сыртлан кивнул, наконец отпер дверь и открыл ее нараспашку. В полной неестественной тишине подземелья петли ее жалобно скрипнули и тут же смолкли. Из темницы повеяло спертым воздухом, плесенью и запахом немытого мужского тела. Хумай едва не вывернуло, но она переборола себя и подошла к двери.

– Выходи, егет. Освобождаю тебя ради твоего брата Урала-батыра, – строгим голосом сказала она.

Внутри что-то зашуршало, и через секунду в проеме показался Шульген. Он прикрывал глаза от яркого пламени факелов и не сразу разглядел, что к нему бросился Урал. Не понимая, кто перед ним, и опасаясь, он отшатнулся от брата, отталкивая его.

– Шульген, это я, Урал! – с волнением произнес Урал-батыр. – Я здесь, не бойся! Хумай освобождает тебя.

– Ты?! – Шульген наконец разглядел его. – Откуда ты взялся?

– Выйдем из подземелья, и я тебе все расскажу, – Урал бережно подхватил Шульгена под руки, чтобы он мог опереться на него. – Я тебе помогу дойти.

Тут же Урал спохватился и посмотрел на Хумай.

– Я отведу его в свои покои. Пусть он будет вместе со мной.

Хумай о чем-то напряженно думала какое-то время.

– Нет, – наконец ответила она. – У тебя всего одно спальное место, батыр. Шульгена я расположу в других покоях.

Все это время Шульген, глаза которого привыкли к свету, смотрел то на Урала, то на Хумай.

– Царевна, – прохрипел он, глядя на Хумай, и усмехнулся с нехорошим прищуром. – Получается, ты куда больше знала о моем брате, чем я, когда спрашивала меня о нем.

– Получается, – пожала плечами Хумай, не собираясь продолжать эту тему.

– Что тебя с ней связывает, Урал? – гневно зашипел на брата Шульген. – Признавайся! Откуда ты здесь вообще взялся?

– Шульген, мы с тобой все обсудим, – широко улыбнулся ему Урал. – Ты не представляешь, как я переживал за тебя и как рад нашей встрече!

– Рано радуешься, – процедил Шульген. – Я с тобой еще поговорю чуть позже, расскажешь мне, что забыл ты во дворце этой птицы.

Уралу не понравился тон Шульгена, и вдруг он впервые подумал, что у Хумай были причины испытывать к его брату неприязнь, но ничего не сказал, а лишь тихо и спокойно попросил:

– Пойдем, Шульген. Не стоит так говорить.

Шульген зло посмотрел на них и первый стал подниматься по лестнице. За ним шел Урал и поддерживал его. Последней поднималась Хумай. Она видела, как сильно изможден Шульген, и убеждала себя, что любой на его месте повел бы себя так же: вместо радости – злость и раздражение на весь мир. Для нее, птицы, привыкшей к полету в поднебесном бескрайнем просторе, заключение в сырой, затхлой темнице было самым тяжким наказанием.

Но и эта мысль не оправдывала поведение Шульгена – даже не по отношению к ней, а по отношению к его брату, Урал-батыру. Ее сильно раздражало, как он, едва выйдя из темницы, презрительно разговаривал с ним. Как шел по лестнице и специально кряхтел, стонал, показывая брату, как ему плохо. Как то и дело покрикивал: то медленнее, то быстрее, то убери руки, то подставь.

Хумай казалось, что вот-вот ее терпению придет конец и оно лопнет, как голова дива под копытами Акбузата, и она вернет Шульгена обратно в темницу даже под угрозой отмены свадьбы. «Глупая Хумай! – ругала она себя, пока они поднимались. – Придумала сама себе неприятности, теперь придумывай, как из них выпутываться…»

В очередной раз, когда Шульген разразился отчаянной бранью на брата, Урал обернулся и посмотрел на царевну. В его глазах она увидела стыд за поведение брата. Ей очень хотелось равнодушно пожать плечами и отвернуться, но она знала, что так будет неправильно. И вместо этого сочувственно улыбнулась Уралу, беззвучно сказав одними губами: «Все хорошо».

Когда они наконец поднялись к покоям Урала, Хумай твердо решила не только поселить Шульгена далеко от брата, но и приставить в соседнюю комнату с Уралом охрану, о которой ему незачем знать.

– Пока идите к тебе, Урал, – устало сказала лебедушка. – А я попрошу девушек, чтобы они подготовили покои для Шульгена.

– Надеюсь, они будут получше, чем те, в которых ты меня держала, – с насмешкой сказал Шульген.

– Не переживай, – холодно ответила ему Хумай. – Все-таки теперь ты мой будущий родственник, будут тебе лучшие покои.

Шульген ошарашенно посмотрел на Урала. В его глазах Хумай увидела зависть и злость вперемешку, и ей это очень не понравилось.

– Признавайся, братец, – процедил он, – что тебя с ней связывает?

– Хумай – моя будущая жена, Шульген, – спокойно ответил Урал. – Скоро состоится наша свадьба.

 

 

Глава двадцать вторая

 

Хумай, как и планировала, поселила Шульгена подальше от Урала – в Северной башне. Тем же днем она переговорила с Сыртланом о том, чтобы в соседней с покоями ее жениха комнате каждую ночь кто-то из батыров охранял его сон. Ее насторожила реакция Шульгена на известие об их свадьбе с Уралом. Он ничего не сказал тогда, но по его лицу было понятно без слов – им овладела зависть, чернее ночи и страшнее тьмы. Хумай поняла: Шульгена задело, что его освободили из темницы благодаря Уралу. Казалось, ему даже не пришло в голову порадоваться своему освобождению и встрече с братом.

Все, что подмечала Хумай в поведении Шульгена, видел и Урал. Реакция брата – и когда его освободили из темницы, и когда он узнал о свадьбе – ему совсем не понравилась, и батыр начинал понимать, что у Хумай действительно были причины опасаться Шульгена.

Он вдруг осознал, что в детстве, когда они росли вместе, поведение брата воспринималось им как само собой разумеющееся. В затерянном краю не было других людей, кроме их семьи, и общаться двум братьям было не с кем. Урал многое не понимал в поступках Шульгена отчасти потому, что не имел возможности сравнить его со сверстниками. Он воспринимал его как брата, а не как соперника. Его агрессивность, желание всегда и везде быть первым и хитрость он вовсе не считал отрицательными качествами.

И только теперь, получив опыт общения с самыми разными людьми, Урал словно прозрел и увидел своего брата в другом свете. Его огорчило, что Шульген не порадовался за них с Хумай, а набросился на него, как только они закрыли за собой дверь в покои Урала, обвиняя в том, что он таким образом решил завладеть Акбузатом и мечом. Не высказал он радости и тогда, когда Урал подробно рассказал о своих подвигах: о Катиле, о Кахкахе, о встрече с Хумай, о том, как нашел ее сестру, разноцветную птицу, и о том, как Хумай пообещала ему подарить тулпара и меч. Молча и хмуро слушал его Шульген, параллельно обдумывая свои тайные мысли, делиться которыми с Уралом не стал. О себе он поведал ту же историю, что рассказал Хумай. На вопросы об Азраке и Кахкахе отвечал неохотно, всем своим видом показывая, что ему неприятно говорить об этом. Урал не настаивал, объясняя поведение брата стыдом за то, что попал в плен.

Хумай с осторожностью наблюдала за их общением, но не имела возможности участвовать в разговорах, поскольку при ней они обрывали их на полуслове. Ни разу она не увидела улыбки или спокойного выражения лица у Шульгена. Он постоянно был хмурым, недовольным и все время что-то обдумывал, ни с кем не делясь своими планами. Ее беспокоил и виноватый вид Урала, словно он был повинен во всех несчастьях брата. Ей казалось, Шульген вынуждает младшего брата испытывать угрызения совести оттого, что тот оказался намного удачливее его самого. От этого у нее у самой постоянно было дурное настроение. Не получалось радоваться предстоящей свадьбе, несмотря на то что наряд был готов и день свадьбы уже назначен.

Она сидела у себя в гостиной, когда Ямиля и ее помощницы принесли ей готовый елян.

– Принимай работу! – радостно сказала Ямиля и осторожно развернула сверток, который держала в руках.

Черный елян из бархата выглядел одновременно и строго, и богато. Борта его и рукава были отделаны красным позументом в тон муйынса и кашмау. Вдоль бортов и по подолу были вышиты шелковыми золотыми нитями солнца, между которыми были пришиты по три серебряных монетки, одна сверху, две снизу. Между позументами и солнцами с монетами тонкой линией были вышиты узоры, представляющие собой разноцветные круги, обрамленные белыми нитками.

Царевна со вздохом встала с диванчика, чтобы примерить наряд, и от мастериц не укрылось ее плохое настроение.

– Хумай! – нахмурилась Ямиля. – Тебе не нравится?!

Хумай надела елян и медленно дошла до большого зеркала в пол, стоявшего слева от окна. Она покрутилась перед ним – все было сшито аккуратно, и елян сидел на ней как влитой.

– Твоя работа великолепна! – сказала она, еще раз внимательно оглядев себя в зеркало. – Это мне не до наряда... Прости, Ямиля, мне и вправду все нравится.

Хумай растерянно улыбнулась, пытаясь сгладить свое недовольство, вызванное совсем не свадебным еляном.

– Понимаю... – протянула Ямиля. – Шульген тебя беспокоит.

Царевна вздохнула.

– Поделись, Хумай, что тебя гложет? – спросила Ямиля, обходя ее по кругу и внимательно рассматривая каждую деталь наряда.

– Мне не нравится поведение Шульгена. Он завидует Уралу и как будто ненавидит нас обоих. Я даже не знаю, о чем они говорят. Как только подхожу к ним, оба прекращают разговор!

Вдруг одна из помощниц Ямили, смущаясь и неловко улыбаясь, проговорила:

– Вчера я невольно подслушала разговор Урал-батыра и его брата, когда они прогуливались по саду…

Хумай резко обернулась к ней и случайно выдернула подол еляна у Ямили из рук, чем вызвала ее недовольство.

– И о чем же они говорили? – спросила Хумай, почувствовав на мгновение отвращение к самой себе от этого вопроса. Ей претила сама мысль подслушивать разговоры Урала, но Шульген ее пугал, и ей было важно знать, о чем они говорят наедине.

– Я услышала только часть их беседы, – ответила девушка. – Урал-батыр говорил Шульгену, что если они будут вдвоем биться против дивов и змей, то никто не сможет их победить и устоять перед их силой, что они смогут поддерживать и оберегать друг друга от разных бед. Он говорил, что добрые руки батыра дадут воду, а подлые – только яд.

– Что же ответил на это Шульген?

– Ничего. Он только сжал губы недовольно и молчал. Говорил в основном Урал-батыр.

– Хорошо, – кивнула девушке Хумай. – Если вдруг еще услышите, о чем они будут говорить, сообщите мне.

– Жалеешь, что выпустила его? – спросила Ямиля, с сочувствием посмотрев на Хумай.

– Что толку теперь жалеть? – пожала плечами Хумай. – Для Урала Шульген очень важен. Жалею я или нет, точно знаю, что поступила правильно.

Они обе помолчали, пока Ямиля продолжала осматривать свою работу. Наконец, довольная собой, она спросила царевну:

– Когда же ты теперь наденешь свой свадебный наряд, Хумай?

– Через пять дней. Так решили отец с Уралом. Сегодня уже послали вестника Айхылу, чтобы она поспела на свадьбу.

Когда девушки ушли, Хумай долго сидела и размышляла над словами Урала Шульгену. Хочет ли на самом деле его брат отправиться вместе с ним сражаться с дивами и змеями? Она была уверена, что нет, и ей казалось странным, что Урал не видит этого. Но даже если она ошибается, то как им сражаться, если Урал на Акбузате, а Шульген без тулпара? У них были ручные львы, но разве лев способен догнать крылатого коня? Вероятно, им вновь придется разойтись. А если это случится, то как быть уверенной в том, что Шульген продолжает искать Родник Жизни? Не отправится ли он прямиком к Азраке и Кахкахе, чтобы поделиться всем тем, что произошло во дворце Самрау? Отец Заркума обязательно придет за ним, если узнает, что его сын томится в темнице... Все эти мысли беспрестанно крутились в голове, и у нее не было сил их остановить.

Словно чувствуя, что она думает о нем, вскоре после ухода Ямили с помощницами пришел Урал. Его растерянный вид озаботил Хумай, и ей не понравилось, что батыр постоянно отводил глаза, словно стараясь не встречаться с ней взглядом. Царевна ни о чем не спросила своего жениха и ждала, когда он сам поделиться с ней тем, что его гложет.

Выйдя через задний двор, они пересекли пруд с ивами, дошли до ограды дворца и через неприметную дверь направились к заболоченному озеру, за которым находилась та самая дубрава, где Хумай приводила мысли в порядок после разговора с Шульгеном.

Озеро в обрамлении осенних красок выглядело очень живописно, хоть и с легкой ноткой печали. Его темная, почти черная, вода стояла неподвижно, отражая низкое серое небо, и лишь кое-где над поверхностью поднимались коричневые стрелы рогоза, шелестя сухими соцветиями на ветру. По краям, в илистом мелководье, торчали голые коряги, похожие на скрюченные пальцы, а с берега в воду свешивались длинные пряди пожухлой осоки. Воздух над озером был влажным, прохладным, с горьковатым запахом прелых листьев и торфа.

Погода стояла тихая и спокойная. Урал и Хумай сидели плечом к плечу на грубо сколоченной скамье у самого берега. Позади них солнце медленно опускалось к горизонту, цепляясь за башни дворца, и его косые лучи веером пробивались сквозь низкую облачность. Урал молчал и хмуро смотрел на озеро. Хумай ждала.

– Тебя что-то гложет, мой егет, – осторожно заметила она и дотронулась до его руки, так и не дождавшись, когда он заговорит. Урал тут же взял ее руки в свои, погладил их, посмотрел на нее серьезно.

– Меня тревожит мой брат Шульген.

Хумай на миг показалось, что Урал все понял о своем брате, и она с надеждой посмотрела ему в глаза.

– Ему выпало очень много испытаний, ты же знаешь… – продолжал между тем батыр. – Хитрец Заркум обманом взял его в плен. Ему не сладко пришлось у Азраки.

– Подожди, Урал, – Хумай замотала головой в знак несогласия с его словами и убрала свои руки. – Ведь и ты при помощи Заркума попал к Кахкахе. Но ты сражался со змеями, и никто не смог взять тебя в плен, да еще и завладел посохом Кахкахи.

– Хумай, для чего ты сравниваешь? – искренне удивился Урал. – Заркум от меня ничего не скрывал.

– А если бы скрыл, что тогда, Урал? – у Хумай даже голос зазвенел от возмущения. – Что бы ты сделал тогда? Разве не сражался бы ты за свободу?

Урал молчал, не зная, что ответить на справедливые вопросы невесты.

– Это мой брат, – ответил он наконец. – Я не могу его винить.

– И не надо винить, – горько сказала Хумай. – Разве это имеет смысл? Каждый человек сам себе выбирает дорогу.

Урал вновь замолчал, но Хумай было что сказать ему. Ее уже не просто удивляла его слепота, но раздражала и заставляла злиться.

– Разве ты не видишь, егет, как завидует тебе твой брат? С того момента, как вышел он из темницы, ни разу не улыбнулся, не обрадовался встрече с тобой, все ходит хмурый и думает что-то тайное, будто замышляет нехорошее. Как же ты не видишь этого?

Урал не спорил с ней, только смотрел на нее с тоской в глазах.

– Я не хочу ссорить вас, – вздохнула Хумай, – но поведение Шульгена заставляет опасаться его.

– Об этом я и хотел с тобой говорить... – Урал пристально смотрел вдаль на противоположный берег озера, где тихо шелестела дубрава. – Недавно у нас состоялся с ним разговор. Шульген недоволен тем, что я смог заполучить и посох Кахкахи, и освободил страну Катила, а теперь у меня есть невеста, которая подарит Акбузата и меч.

Хумай не понравился словно заранее извиняющийся тон, которым говорил Урал, сердце у нее сжалось в дурном предчувствии, и ноги стали ватными, но ничем не выдала она своей тревоги.

– И что же? – с замиранием спросила лебедушка. – Продолжай, мой егет. Что ты ответил ему на эти обвинения?

– Это совсем не важно, Хумай. Не думай, что я ничего не понимаю. Я все вижу – и как он ведет себя, как волком смотрит на всех. Сначала я думал, что это он так скрывает свой стыд за то, что в плен попал к дивам. Но теперь понимаю, что им движет желание найти Родник. Шульген злится оттого, что ему не так повезло, как мне.

– О каком везении ты ведешь речь, батыр? – изумилась Хумай, всплеснув руками. – Твой брат или намного слабее тебя, или менее честнее.

Урал замолчал, нахмурив лоб. Сорвал зазевавшийся осенний цветок, что рос у скамьи, повертел его в руках и выкинул недовольно. Хумай, устав слушать его оправдания о брате, в сердцах отвернулась от него, желая закончить этот пустой разговор. В небе клином летели птицы, покидая их земли до весны. Царевна засмотрелась на них, впервые в жизни задумавшись над тем, как выглядят те неведомые края, куда они направляются каждый год.

– Хумай, – сказал Урал, спустя некоторое время, и она вздрогнула от неожиданности. – Дело в том, что и ему нужен Акбузат.

Хумай резко повернулась и с ужасом посмотрела на него.

– Что?! Нужен Акбузат?

Урал кивнул.

– Он собирается бороться за него?!

– Да, он так сказал.

Хумай вскочила и взволнованно стиснула руки. Сердце суматошно заколотилось в груди, будто сошло с ума. Ей показалось, что кто-то плеснул на него кипятком. Вдруг возникло желание свистнуть Акбузата и умчаться далеко-далеко отсюда, чтобы никогда больше не видеть Шульгена и ничего не слышать о нем.

Урал порывисто встал и прижал ее к себе.

– Хумай…

– Что ты ответил своему брату, Урал? – она гневно выпуталась из его объятий и требовательно заглянула в глаза батыра.

– Я сказал, пусть попытается, если ты не будешь против.

Хумай замерла на секунду и отшатнулась от него.

– Старейшины дали ему добро. Ты же знаешь, Юлай-агай мне уже выражал свое недовольство, что я один буду укрощать Акбузата.

– Что ты будешь делать, если выиграет он? – севшим голосом спросила его Хумай. – Отдашь меня ему в жены?

Урал насупился. Его челюсть заходила ходуном, кадык нервно дернулся.

– Я не могу перечить вашим старейшинам, Хумай. Есть правила, которые мы все должны соблюдать. Акбузат и меч достанутся сильнейшему. Это будет справедливо.

– Ты знаешь, как я отношусь к твоему брату, егет, – Хумай вздернула подбородок. – Подумай о том, что Акбузат покорится лишь тому, кого выберу я, а Шульгена я не выберу даже под угрозой смерти. У него нет шансов.

Царевна вновь села на скамью и, рассерженно звякнув монетками на косах, умолкла. Урал остался стоять рядом, растерянно рассматривая ее неестественно выпрямленную спину. Ледяным молчанием, казалось, Хумай легко могла бы заморозить поверхность заболоченного озера, которую разглядывала так упорно и внимательно, словно впервые увидела. Говорить с ним ей больше не хотелось, хоть изнутри ее жгли невысказанные слова – о той обоюдной симпатии между ними, что робко, но верно прорастала, как первые весенние цветы на лугу.

С того момента, как Урал впервые пришел во дворец, она кожей чувствовала на себе его заинтересованные взгляды. Замечала и то, как при встрече начинают светиться угрюмые глаза батыра и как улыбка преображает его лицо, когда он молча смотрит на нее, как нежно берет ее руки в свои, как завороженно касается золотистых волос и любуется ими. Он и про сделку не вспоминал в последние дни, и ей казалось, что Урал перестал бороться с напиравшими на него чувствами, отдаваясь внезапному счастью легко и непринужденно. Неужели она все себе придумала, раз батыр согласился уступить ее своему брату?..

– Не думала, что ты так легко готов отказаться от меня, егет, – наконец тихо сказала она, не глядя на него.

– Хумай... – Урал резко присел у ее ног и попытался заглянуть лебедушке в глаза, но она отводила их, упорно не желая смотреть на него. – Что ты хочешь, чтобы я сделал? Подрался с ним из-за этого? Но он имеет право участвовать в состязании, и ваши старейшины поддержат его.

– Можно и подраться, если... – Хумай умолкла, не договорив.

– Хумай, не думай, что я отказываюсь от тебя, но я не хочу драться с братом, это не в моих правилах, – твердо ответил Урал. – Если мы начнем бороться, это может окончиться чьей-то смертью, и как потом ему или мне ходить по земле братоубийцей?

–  Шульген знает, что мой отец дал согласие на наш брак! Знает, что я сама решила отдать тебе Акбузата и меч! Как же он может так вмешиваться в наши договоренности, Урал?

Батыр со вздохом встал и прошелся по берегу. У него не было ответа на справедливый вопрос своей невесты.

– Он мой брат, Хумай... – сказал он наконец.

– Вот так брат у тебя, егет… Хуже врага он тебе, а не брат, – бесцветным голосом ответила ему Хумай. 

Урал хотел было что-то ответить, но она протестующе подняла руки, показывая, что не хочет ничего слышать.

– Не надо больше слов, егет. Все уже сказано. Раз ты такой покорный нашим правилам, то и я не буду их нарушать. Пусть Шульген поборется за Акбузата. Посмотрим, что из этого выйдет.

 

 

Глава двадцать третья

 

Урал смотрел, как Хумай таким быстрым шагом уходила от него по извилистой тропинке к неприметной дверце в ограде дворца, что казалось, вот-вот побежит. Монетки гневно позвякивали на накосниках и на ленте, которую она повязала на голову. Каждый шаг ее был сердитый настолько, что, казалось, даже земля скрежетала, когда она шла. Спина Хумай была натянута, словно тетива лука, а подбородок высоко и гордо поднят. Первым его желанием было обнять ее, прижать к себе и никуда не отпускать, но Хумай лишь отшатнулась от него, шепнув: «Не нужно, Урал…» И он отпустил. Не стал держать.

Урал провожал ее взглядом до тех пор, пока она не скрылась за оградой, потом устало вздохнул, размял свои пальцы, снова вздохнул, уже громко, и уставился на заболоченное озеро. Вода в нем была сплошь покрыта желтой листвой, что, не скупясь, скидывали растущие вдоль берега деревья. Часть прибрежной осоки порыжела, часть оставалась еще зеленой. Красивая была перед ним картина, но не радовала его взор, потому что батыр не замечал ничего вокруг, полностью погрузившись в свои мысли. Урал посидел некоторое время на скамье, задумчиво глядя вдаль, а потом медленно двинулся вдоль ограды замка, решив, что прогулка успокоит его. Он шел и в который раз прокручивал в голове сегодняшний разговор с Шульгеном.

Ранним утром, всего несколько часов назад, Урал сквозь сон почувствовал тяжелый изучающий взгляд, заставивший его напрячься и собрать тело в боевую готовность. Он еще не понимал сквозь завесу сна, что ему мешает и зачем напрягается тело, но уже был начеку отразить удар. Ощутив еле заметное движение воздуха, Урал вскочил и наотмашь ударил туда, где, как ему показалось спросонья, таилась опасность. Его огромный кулак воткнулся в солнечное сплетение того, кто за ним наблюдал. Человек завыл и разразился проклятиями. Урал, удивленно потирая глаза, понял, что это был его брат.

– Шульген?.. – растерянно спросил он, прищурившись и пытаясь разглядеть брата в полумраке. – Что ты здесь делаешь?

– Дивы тебя побери! – прошипел Шульген, согнувшись пополам. Лицо его исказила злая гримаса, глаза сверкнули в темноте, как у загнанного, но опасного зверя.

– Извини, брат, – Урал посмотрел на него в недоумении, почесал в затылке и зевнул, прикрыв рот кулаком. – Зачем крадешься, как шакал?

– Какой я тебе шакал? – зарычал Шульген, резко выпрямившись и делая шаг вперед. Слова Урала разозлили его, и он непроизвольно сжал кулаки и раздул ноздри. – Я пришел к тебе с разговором, а не драться, дурень!

Урал встал с кровати, потянулся до хруста в позвоночнике и недовольно посмотрел на брата исподлобья. Сонливость с него слетела, будто ее и не было.

– Ты вошел так тихо, что я не услышал, – скрестив на груди руки, заметил он недовольно.

– Я что, еще и стучаться должен?! – озлился Шульген. Его лицо покраснело, жилы на шее вздулись, и он, не сдержавшись, ткнул пальцем в сторону брата: – Думаешь, раз берешь в жены дочь падишаха, тут все перед тобой пресмыкаться должны? Ведешь себя, как будто это уже твой собственный дом! Может, и Родник раздумал искать, прославленный батыр?!

Урал молча натянул на себя рубаху, пояс, сапоги. Он старался не смотреть на брата, чувствуя, как закипает внутри тихая ярость, которая вот уже несколько дней как рвалась на волю из его сердца. Челюсти его сжались, желваки заходили под скулами, и прежде, чем ответить, он сделал глубокий вдох, стараясь не взорваться.

– Шульген, – наконец сказал он, разворачиваясь и глядя ему прямо в глаза. Голос его звучал по-опасному спокойно. – Ты говоришь ядовитые слова. За этим ты сюда пришел?

Шульген скрестил руки на груди, словно защищаясь, отвел взгляд в сторону, потом снова метнул его в брата с плохо скрываемой злобой.

– Я пришел предложить тебе кое-что, – буркнул он, сердито поджав губы.

– Что именно? – прищурился Урал, уперев руки в бока, и замер в нехорошем предчувствии.

– Урал, – тон его брата вдруг сменился на елейный, будто кто подсластил его горло медом, – ты стал настоящим батыром, все тебя знают, столько подвигов ты уже совершил, где только ни побывал. И вот теперь ты в стране Самрау. Ты уже думал, что будешь делать дальше? Мне кажется, ты будто не тот путь себе выбрал! Мы же можем с тобой сами возглавить Страну птиц! Я заберу Акбузата, а у тебя есть волшебный посох! Мы с тобой будем сами царствовать, Урал! Всех вокруг покорим с такими помощниками. Ты только дай мне свой посох, и я захвачу Хумай в плен и сяду на Акбузата. Ты ведь не забыл, что я твой родной брат? Ты должен поделиться со мной славой, Урал.

Батыр, услышав эти слова, перестал на мгновение дышать. В нем вдруг не осталось сил сдерживать ярость, и она, словно огромная волна, накрыла его с головой. Долго он молчал, стараясь держать себя в руках и не наброситься на брата, не убить его здесь же за эти мерзкие мысли о нем, о Хумай и Самрау. Только родная кровь удержала его от братоубийства и нежелание носить такое клеймо.

– Шульген, – хрипло ответил ему Урал, как только почувствовал, что может спокойно говорить. – Знай, в этой стране людям не причиняют вреда. Даже в плену тебя хорошо кормили, тебе оставили твою жизнь и освободили, как поняли, что ты не представляешь опасности. Да и в плен тебя посадили только лишь потому, что испугались. Лучше вспомни, брат, нашу цель с тобой. Мы должны отправиться в царство Азраки и найти Родник, а без тулпара туда дороги нет. Если нужен тебе Акбузат, попробуй оседлать его и вытащить меч. Признает тебя тулпар – станешь тогда его новым хозяином и мужем для Хумай, если она не будет против. Ты мой брат, Шульген, и я не буду с тобой драться из-за девушки. Как кто-то из нас потом возвратится к отцу с матерью с именем убийцы? Мы с тобой должны не друг с другом воевать, а найти Родник и дать жизнь убитой земле. Помни об этом, брат.

Сказав эти слова, Урал отвернулся от Шульгена и отошел к окну. Горечь разлилась внутри батыра, и впервые мелькнуло сожаление, что Хумай рассказала свой секрет и выпустила его брата на свободу. Шульген же хмыкнул в ответ недовольно и процедил с угрозой:

– Со старейшинами я уже говорил, отказать вы мне не можете в моем желании побороться за Акбузата. Царевну твою я предупрежу.

– Увидимся на майдане, – сухо ответил Урал, все так же не поворачиваясь к нему.

Шульген какое-то время смотрел ему в спину, сощурив глаза, потом медленно развернулся и неслышно вышел.

Подходя к парадному входу во дворец, Урал в который раз мысленно прокручивал диалог с Шульгеном и не знал, что делать. Рассказать Хумай о том, что он ему предлагал, Урал не мог. Несмотря ни на что, Шульген оставался его братом. Как только Хумай и Самрау узнают о его намерениях, они заточат его в темницу, где он озлобится еще больше. Этого Урал допустить не мог. Он должен вразумить Шульгена и заставить выкинуть из головы глупые мысли о предательстве. Но как это сделать, Урал не знал.

Когда Шульген сообщил о том, что тоже собирается бороться за Акбузата, Урал твердо решил, что Хумай он не отдаст ни за что. Не из-за ее тулпара и меча. Они, конечно, хорошая подмога ему, но с ними или без них он продолжит свой путь. Урал знал, что Шульген всегда был слабее физически, и все равно в глубине души его терзала мысль о том, что он будет делать, если все же удача будет на стороне его брата и Хумай достанется ему? Ведь так и положено, что сильнейший должен получить царевну и ее дары. Это она сама своевольно решила ему, Уралу, все подарить без состязаний с другими батырами, и старейшины с ней не согласны. Есть правила, которые нельзя нарушать. Тулпары должны помогать Самрау и его стране бороться с дивами и змеями. Они обязаны выбрать самого сильного батыра, потому что без батыра тулпар не может участвовать в битвах. Поэтому Урал был уверен, что, если победит Шульген, никто не будет думать об их с Хумай чувствах, и ее отдадут в жены его брату.

Он остановился у входа во дворец, постоял немного, раздумывая, что делать. Потом резко повернулся и направился во дворец искать Хумай. Ему нужно было наконец сказать ей о самом главном.

 

 

Глава двадцать четвертая

 

Сердце так колотилось, что казалось, сейчас оно выскочит из груди и поскачет дальше самостоятельно, оставив на своем месте кровавую зияющую дыру, в которую будет видно только кромешную тьму, охватившую Хумай с того момента, как она узнала, что Шульген примет участие в состязаниях. Она с ужасом посмотрела на свои руки. Они были холодные, как лед, и еле заметно дрожали. Хумай отчаянно стала растирать ладони друг об друга, чтобы кровь заходила и согрела их, а потом сжала руки, пытаясь избавиться от мелкой дрожи.

Она сидела на заднем дворе, под раскидистой ивой на берегу маленького пруда. Ветви дерева, еще не растерявшие все свои пожелтевшие листья, склонялись до самой воды и прятали ее от любопытных глаз. Хумай любила приходить сюда, когда хотела побыть одна.

Вот и сейчас царевна пришла, чтобы привести мысли в порядок. Реакция Урала на желание Шульгена бороться за Акбузата обидела ее. Батыр не должен был разрешать брату принимать участие в состязаниях. Хумай не понимала, как он мог вообще допустить такое. Урал должен был сделать что угодно, но не подвергать ее такой опасности. Он спасал целые страны от злодеев, а ее одну готов отдать своему брату!.. Разве заслужила она такое отношение к себе?

Одна только мысль, что можно выйти замуж за Шульгена, приводила ее в ярость. Никогда Акбузат не примет этого егета. Никогда! Хумай была твердо уверена в этом, но все равно внутри ее разъедал страх. Если он выиграет, старейшины будут настаивать на том, чтобы она взяла его в мужья и отдала Акбузата с мечом. На то они и старейшины, чтобы соблюдать правила. Однако Хумай точно знала: выходить замуж за Шульгена она не будет. Сначала у нее мелькнула мысль просить Акбузата перед состязаниями растерзать в клочья брата Урала, но затем, хорошенько подумав, царевна решила, что не хотела бы носить на себе тень чужой смерти всю жизнь.

Мысль о том, что Шульген может к ней прикоснуться, сворачивала ее желудок в тугой узел, а уж думать о том, что ей придется зачать от него дитя, она и вовсе себе запрещала. Все лучше превратиться навечно в лебедушку, чем связать себя с ним.

Но, если она откажется, не у дел останется Акбузат и алмазный меч никто не поднимет против врагов. Не стоит забывать и о том, что Сарысай уже лишен батыра и не может воевать. Если завершать земную жизнь в девичьем облике, она, Хумай, останется свободной птицей, но Азрака не оставит их страну в покое, пока не отвоюет каждый клочок земли. У них попросту нет столько батыров, чтобы сразиться с целой армией дивов и змей. Они даже не смогли выведать, где прятали Айхылу. А если Кахкаха и Азрака придут с войной… Нет, об этом вообще лучше не думать.

Где-то на краю ее сознания дрожала, как лист на ветру, мысль, что, возможно, она смогла бы перебороть отвращение к Шульгену ради своей страны, если бы была уверена, что он продолжит поиски Яншишма с Акбузатом. Но она отчаянно гнала эту дикую мысль прочь. Да и не было у нее уверенности в том, что Шульген не перейдет на сторону Нижнего мира. Как он использует в таком случае Акбузата? И как будет противостоять ему Акбузат, ведь он – житель Верхнего мира? Сможет ли он дать отпор предателю, который победил в состязаниях?

Хумай пробрал ужас от этих мыслей, и ей показалось, что она от страха начала задыхаться. Лебедушка судорожно попыталась вдохнуть как можно больше воздуха в легкие и в панике прижала руки к груди. Как только она смогла начать дышать, почувствовала, что спокойное, глубокое дыхание усмиряет панику. Подышав так некоторое время и отпустив все мысли из головы, Хумай окончательно успокоилась. Путаные мысли удивительным образом встали в стройный ряд и потекли плавно, без перекосов.

Она поняла: у нее нет права лишать свою страну и Урала тулпара и алмазного меча. Урал способен и один на Акбузате найти Родник Жизни – в этом она не сомневалась. Шульген такой уверенности не внушал, и она не ждала от него ничего хорошего. Поэтому ее задача – сделать так, чтобы он проиграл.

Если бы состязания заключались только в укрощении Акбузата, было бы проще. Стоит только сказать тулпару, кто ее избранник, и Акбузат, если одобрит выбор, сам ему покорится. Хумай оставалось надеяться, что он примет Урала.

Беда была в другом: она ждала от Шульгена подвоха. Он мог пойти на любую хитрость, чтобы заполучить Акбузата, – в этом царевна не сомневалась. Поэтому она решила сама охранять сон Урала в оставшиеся перед свадьбой ночи. Ей было страшно, что Шульген может сделать с ним что-то такое, что лишит его силы на время состязаний. Поранит, подложит отраву… да что угодно могло прийти ему в голову.

Хумай, посидев еще немного, решительно поднялась, отряхнув елян от осенних пожухших листьев. Только она хотела выйти из своего укрытия, как чьи-то руки раздвинули густую желтую листву и в ее укрытие бесцеремонно вторгся Шульген.

– Следишь за мной, егет?! – гневно сверкнув глазами, спросила Хумай.

– Что мне следить за тобой, царевна? – Шульген усмехнулся, скрестив на груди руки. С надменным прищуром он осмотрел ее тонкую фигурку, словно купец, выбирающий товар для продажи. – Тебя было видно сквозь листву. Весь день хочу с тобой поговорить, вот и пришел сюда.

– Говори, что хотел сказать, – процедила Хумай, недобро посмотрев на него. Его самодовольный взгляд не укрылся от нее и разозлил царевну.

Шульген помолчал, будто специально тянул время, чтобы еще сильнее разозлить ее. Казалось, ему доставляет удовольствие смотреть, как царевна нервничает в его присутствии.

– Быстрее, егет! – лебедушка надменно вскинула подбородок. – У меня много дел.

– Помнишь, когда заточила меня в темницу, ты сказала мне, что сидеть мне в ней, пока не возродится в моем сердце добро? – начал Шульген медленно и вкрадчиво, словно взвешивая каждое произнесенное слово.

Хумай кивнула ему и еще сильнее сжала губы.

– Я не хочу, чтобы между нами были черные помыслы, – Шульген шагнул ближе, и Хумай с трудом удержалась, чтобы не отступить. – Ты же знаешь, что мы с Уралом выросли на затерянной земле и ближе него человека нет у меня. Я знаю, что вы с ним обговорили уже свадьбу, но и у меня есть к тебе предложение. Если выслушаешь меня, я раскрою тебе тайну и буду с нетерпение ждать твоего решения. А отвергнешь мое предложение, буду думать, что делать дальше, лебедушка Хумай.

– Слушаю тебя, егет, – Хумай стоило немалых усилий сохранять спокойное выражение лица, когда внутри ее выворачивало от понимания того, что хочет он предложить ей.

От надменности Шульгена не осталось и следа. Теперь он был похож на влюбленного егета, который мучается одолевающими его чувствами. Хумай даже, возможно, поверила бы ему, если бы не его глаза, которые оставались прежними – холодными и жесткими.

– Когда я пришел во дворец Самрау, я был поражен твоей красотой! – пылко воскликнул он, и царевне стало неприятно от его притворства. – В ту же секунду, как увидел тебя, ты овладела моей душой и моим сердцем, хотя даже не глянула на меня. Может, ты испытывала меня, а может, из-за Урала ты меня заточила в подземелье, я не знаю. Но когда ты пришла ко мне во второй раз и я вновь увидел тебя, то сразу простил тебе все, что ты сделала. Не найти мне вовек лучше девушки, чем ты. Если пожелаешь, будем мы вместе! Только прикажи, и я сразу женюсь на тебе! Ну а если откажешь мне, я уйду тотчас же из дворца.

Пока он говорил, Хумай вдруг вспомнила сватовство Заркума. Те же самые чувства, что вызвал в ней змей, она испытывала сейчас, слушая Шульгена. На нее навалилась тяжелая тошнота, и ей приходилось прилагать огромные усилия, чтобы не показать своего отвращения к нему.

Она выдержала паузу, медленно выдохнула, заставляя себя говорить ровно.

– Егет, я тебя выслушала, все твои тайные помыслы поняла. Раз ты так желаешь, пусть твоя мечта исполнится. Прими участие в состязаниях. Я созову большой майдан, где мы с Акбузатом будем наблюдать за тобой и Уралом. – Лебедушка окинула его холодным взглядом. – Тулпар и сам ждет моего выбора, ему давно не терпится вступить в бой с нечистью. Но знай, егет: Акбузат выберет только равного себе. Чтобы победить, ты должен вырвать меч из ножен, притороченных к луке седла. Сумеешь это сделать и вскинуть его над собой – будешь признан батыром и получишь моего коня и меч.

Шульген слушал, не перебивая. Когда она замолчала, на губах его заиграла плотоядная улыбка – такая, от которой Хумай стало дурно. «Как будто поймал себе зайца на обед», – зло подумала она про себя.

– Раз ты не против, тогда встретимся на майдане, – с довольным видом ей ответил Шульген, приосанившись, будто уже праздновал победу.

– Советую не радоваться, пока не вскинул меч над собой, – мрачно сказала ему Хумай, и в голосе ее отчетливо прозвучало предупреждение.

– А что мне не радоваться, царевна? – захохотал вдруг Шульген, запрокинув голову, и царевна увидела черную зияющую дыру у него внутри. – От судьбы не уйдешь!

– Через несколько дней мы увидим, какая у тебя судьба, егет, – Хумай развернулась на каблуках, даже не взглянув на него, и быстро зашагала прочь, не желая больше продолжать этот разговор.

Листва за ее спиной сомкнулась, и Шульген остался один стоять и смотреть ей вслед с улыбкой, которая постепенно сползала с его лица.

 

 

Глава двадцать пятая

 

Урал столкнулся с Хумай в тронном зале. Несмотря на то что выглядела она расстроенной, шаг ее все так же гневно звучал. В полутьме Уралу удалось рассмотреть, как лихорадочно блестят ее глаза на болезненно бледном лице. В груди у него вновь стало тяжело, будто див наступил на нее огромной тяжелой ступней.

Лебедушка не ожидала его увидеть и резко остановилась перед ним, тяжело дыша. После разговора с Шульгеном ей стало дурно, казалось, все тело ее протестовало против его участия в состязаниях. Хумай слегка пошатнулась и непроизвольно закрыла рукой рот, сдерживая рвотные позывы.

– Хумай! – Урал взял осторожно ее руку в ладони и легонько сжал. – Тебе нехорошо? Ты вся бледная, и у тебя ледяные руки.

Хумай кивнула.

– Тебе надо подышать свежим воздухом. Выйдем на задний двор, – сказал Урал, но Хумай запротестовала.

– Нет, там твой брат… Лучше в парк.

Урал бережно повел ее к выходу из дворца. Пока они шли по площади мимо фонтана, батыр снял свой елян и укутал Хумай в него, а когда пришли в парк, взял ее руки в свои и начал усиленно растирать, чтобы кровь прилила к пальчикам. Время от времени он дышал на них, согревая горячим дыханием. Хумай не протестовала и ничего не говорила, только смотрела сквозь него невидящим взглядом.

– Дыши, Хумай, дыши, – прошептал Урал, обеспокоенно глядя на нее. – Глубоко дыши.

И лебедушка послушно вдыхала воздух и аккуратно выдыхала его. В какой-то момент у нее закружилась голова от усердия, и она чуть не упала, но Урал вовремя подхватил ее.

Постепенно ей становилось легче, давящее неприятное ощущение внутри нехотя отступало и тугой нервный узел, комком застывший в груди, ослабевал. Когда приступ тошноты прошел, а руки ее согрелись, они медленно пошли вдоль аллеи по одной из многочисленных дорожек парка.

– Хумай, – первым прервал молчание Урал, – не переживай за майдан. Я не дам ему победить.

Хумай тихо вздохнула и ничего не ответила.

– Не молчи, Хумай, – попросил ее Урал, останавливаясь и заглядывая ей в глаза. – Я и сам не рад, что Шульген затеял все это.

– Хорошо, мой егет,  – отстраненно сказала она. – Я верю тебе и не сомневаюсь в твоей силе. Акбузат будет твоим, если только Шульген не прибегнет к хитрости.

– Думаешь, я за Акбузата тревожусь?! – вскинулся Урал, нахмурив брови.

– Я не знаю, – дернула плечом Хумай, не скрывая горечи в голосе. – Трудно понять, за тебя ли состязаются на майдане егеты, когда ты приготовила для них в подарок тулпара и меч.

Она отвернулась и подняла подбородок вверх, пытаясь сдержать навернувшиеся от обиды девичьи слезы. По низкому серому небу летела исполинская стая птиц, объятая ленивыми осенними сумерками. Казалось, будто они танцуют древний загадочный танец, то сжимаясь в плотный шар, то распадаясь по небосводу в виде гигантской волны, то рисуя на фоне угасающего дня причудливые узоры: петли, спирали, завитки. А когда стая пролетала на Уралом и Хумай, то птицы вдруг закружили над ними и сложили огромный круг – бесконечный, как само бессмертие. Царевна, забыв о своей обиде, завороженно любовалась их полетом. Урал, стоявший до этого к ним спиной и не замечавший их, успел увидеть только круг, который птицы сложили для них. Потрясенный, он молча наблюдал за ними, пока стая не улетела, беспрестанно меняя формы и трансформируясь.

– Это был знак Солнца, твоей матери, верно? – едва слышно спросил батыр и перевел взгляд на Хумай.

– Да! – прошептала она, и глаза ее были полны восторга. – Знак бесконечности, Урал...

Изумленный батыр долго смотрел на лебедушку, и казалось, что птицы открыли для него одну из тайн мира, которая обухом ударила его по голове.

– Скрывать не буду: Акбузат станет мне подмогой, но не из-за него я переживаю, – наконец медленно начал Урал. – Как только представлю, что Шульген может прикоснуться к тебе, так мне хочется снести ему голову! – при этих словах батыр сжал кулаки так, что на руках у него вздулись вены.

Он немного помолчал, собираясь с мыслями, и продолжил:

– Я никогда не говорил тебе о своих чувствах. Может, ты сама видела их, а может, ждала, когда я скажу. Я не умею красиво говорить, Хумай. Я воин, а не сказитель.

Хумай застыла и как будто перестала дышать от волнения. Наконец Урал решился открыть ей сердце!

– Знаешь, я ведь не для любви пришел в этот мир, – между тем продолжал Урал. – Она казалась мне обузой, слабостью, лишним грузом, который мешает батыру поднять меч. Я долго сопротивлялся самому себе. Думал, что если не буду чувствовать, то и терять мне будет нечего. Но, видно, любовь сильнее разума. С тех самых пор, как увидел тебя девушкой, я пропал. И чем дальше, тем сильнее понимал: от себя не убежишь.

Он взял ее лицо в ладони так осторожно, будто она была соткана из утреннего тумана и могла растаять в любой момент.

– Я люблю тебя, Хумай. Не знаю, когда это случилось и как. Просто однажды понял, что ты стала для меня важнее всех битв, всех родников, всей земли, которую я поклялся спасти. И это страшно. Потому что я не знаю, что мне делать с этой любовью. Я не умею быть просто мужчиной. Я умею только сражаться.

Мир вокруг Хумай вдруг исчез. Пропал сад, пропал дворец, пропали все миры – остались лишь они с Уралом. Их окружила изначальная мгла, освещаемая тихим мерцанием далеких звезд. Сначала царевна видела лишь глаза батыра – яркие, черные, глубокие, как бездонный колодец. Казалось, они светили лишь для нее одной. Но внезапно перед взором Хумай в хаотичном порядке стали проноситься картины – вот Урал верхом на Акбузате сражается с Азракой, вот лежит истекающий черной кровью белый змей, вот хохочет ныряющий в озеро Шульген, вот снова Урал, под которым взрывается земля и взмывают ввысь горы, сплошь покрытые лесами, и вот над ними парит белая лебедь...

Хумай вздрогнула, и видения пропали. Вновь она была в дворцовом парке, и перед ней все так же стоял Урал-батыр.

– Одно меня печалит, Хумай, – вздохнул он и отпустил руки. – Ты бессмертна. А я – нет. Но ты не думай, я не боюсь смерти, не завидую тебе. У всего в этом мире есть конец, а я земной человек, хоть и наделен нечеловеческой силой.

Урал говорил с такой тоской в глазах, что у лебедушки перехватило дыхание. Она хотела что-то сказать, но он поднял руку, останавливая ее.

– Встретив тебя, я впервые пожалел, что во мне есть эта сила, Хумай. Я не просил ее. Она пришла сама, и я не знаю – как награда или как бремя. Мне хотелось бы быть простым человеком, а не героем, сражающимся за Родник. Иногда я думаю, что быть обычным мужчиной, который любит свою жену и видит, как она стареет вместе с ним, – это большое счастье. Но...

Голос Урала дрогнул, и у Хумай сжалось сердце от его слов.

– Но, Хумай, стареть вместе – это не про нас, ты и сама знаешь. Я не могу избрать себе другой путь, иначе дивы и змеи изведут людской род, и все, за что я боролся, превратится в прах. И какое значение будет иметь тогда моя любовь к тебе, скажи, если не останется мира, в котором она могла бы жить, даже когда меня не станет?

Урал впервые перестал сдерживать свои чувства и смотрел на Хумай так неистово, что от смущения она не смела поднять на него глаз.

– Меня не страшит моя смертность. Меня страшит, что ты однажды забудешь обо мне и моя любовь бесследно исчезнет, ведь у тебя впереди вечность, Хумай. Мне страшно, что я для тебя могу быть лишь кратким мгновением – был, и вот уже нет. Но я хочу, чтобы ты знала: если бы я мог выбирать, я выбрал бы тебя. Не Родник, не славу, не битвы. А тебя.

Хумай молчала долго. Резкий осенний ветер шевелил ее волосы, и монетки на косах тихо позвякивали, будто плакали вместе с ней. Потом она подняла на него глаза – заплаканные, но удивительно ясные.

– Урал… – тихо сказала она. – Что такое смерть и что такое бессмертие? Не две ли стороны одной монеты? Пусть мать омыла меня в Роднике Жизни, но и ты – не обычный мужчина. Так ли уж смертен признанный батыр, совершивший столько подвигов, Урал? Я верю, что с Акбузатом вы найдете Родник и вернете жизнь в сожженные земли. Тебя никогда не забудут люди, батыр, твое имя уже вписано в вечность. Ты – тот, кто спасает этот мир. И, поверь мне, если бы ты был обычным человеком, если бы ты не нес этого бремени, мы бы никогда с тобой не встретились, судьба не завязала бы на нас свой узел. Я бы не полюбила тебя, а ты – меня.

Хумай, не удержавшись, судорожно вздохнула. Глаза ее вновь увлажнились, и Урал, перестав себя сдерживать, крепко обнял лебедушку своими огромными руками. Она тут же послушно прижалась к нему, слушая, как гулко бьется горячее сердце батыра.

– Я буду помнить, Урал, – прошептала Хумай, крепко зажмурившись, чтобы слезы не мешали ей говорить. – Каждый твой взгляд, каждое твое слово, каждое прикосновение я буду перебирать в памяти долгими бессонными ночами. Я буду шептать твое имя ветру, и он разнесет его по всей земле. Твоя любовь не исчезнет бесследно, она всегда будет во мне, а я бессмертна, поэтому и ей жить вечно, Урал. Мы обязательно воссоединимся, когда твое тело будет предано земле. До скончания веков я буду летать над той землей белой лебедью.

В этот момент прохладное осеннее солнце окончательно скрылось за горизонтом, моргнув на прощание красным глазом, и густые осенние сумерки разом наползли на двоих влюбленных, будто пытались спрятать их от всего мира.

 

 

Глава двадцать шестая

 

После разговора с Хумай Урал вдруг осознал, какую силу дает батыру женская любовь, неистовая и чистая, и ощутил, как наливается этой силой каждый мускул в его теле. «Разве можно победить батыра, из сердца которого льет свой солнечный свет на весь мир белая лебедь?!» – спрашивал он самого себя в удивлении, и сам же себе отвечал, что нет такой силы, которая могла бы сразить батыра, у которого пылало сердце. С этими мыслями он и уснул в тот вечер.

Хумай же не стала ложиться, а, ведомая дурным предчувствием, пришла в небольшую комнатку, которая находилась напротив покоев Урала. В них уже нес стражу молчун Янтимер. Позвала присоединиться к ним она и верного Сыртлана на случай, если вдруг появится Шульген. Однако эта ночь и последующие три прошли спокойно. Каждый из них троих даже спал по несколько часов, пока другие караулили. Но в ночь перед свадьбой решили бодрствовать все трое. Хоть Сыртлан уговаривал Хумай немного вздремнуть, она наотрез отказывалась. Внутри у нее было неспокойно, все казалось, что именно сегодня ночью Шульген придет.

И он пришел. В темный предрассветный час, когда сон самый сладкий и тягучий, как мед. Шульген крался по узкому каменному коридору так тихо и бесшумно, что Хумай чудом услышала его легкие невесомые шаги. Она совсем уже готова была сдаться окутывающему ее сну, как вдруг резко вскинула голову и прислушалась. Еле тихий шорох уловило будто и не ухо царевны, а сердце. Во всяком случае ни Янтимер, ни Сыртлан ничего не услышали. Когда Хумай аккуратно встала и на цыпочках подошла к открытой двери, они оба вскинули головы, но она замахала на них руками, делая знаки сидеть тихо, и егеты остались на своих местах. Однако оба были наготове прийти к ней на помощь, если понадобится. Хумай замерла, отсчитав у себя несколько ударов сердца, и резко вышла в коридор. Сводчатый потолок терялся во тьме, тусклые масляные светильники на стенах отбрасывали длинные рваные тени, и она не сразу разглядела, что в двух шагах от нее перед дверью Урала стоял притаившийся Шульген. Он не ожидал ее увидеть здесь в такой ранний час, отчего не смог скрыть удивления.

– Что, не спится тебе, егет?! – в предрассветной тишине голос Хумай прозвенел в коридоре. Шульген испугался, однако быстро справился с шоком и принял свой обычный вид.

– Ты права, царевна, – ответил он ей как ни в чем не бывало. – Перед сегодняшними состязаниями я почти что не спал.

– Зачем же ты пришел сюда, к своему брату? – спросила Хумай, сдвинув брови.

– А я не к нему пришел, – нагло ухмыльнулся Шульген. – С чего ты взяла, что я иду к нему? Мне не спится, и я решил размяться и походить немного. Может, так получится у меня хоть немного поспать. Говорят, твой тулпар обладает страшной силой. Нельзя мне к нему идти с плохим самочувствием.

Пока он говорил, Хумай внимательно его оглядела и заметила, как из сапога у него торчит рукоятка ножа. Шульген проследил за ее взглядом и понял, что она увидела спрятанное оружие, однако это ничуть не смутило его.

– А ты не боишься ходить здесь одна в такую рань, царевна? – спросил он с проскользнувшей угрозой, нагло глядя ей прямо в глаза, и подошел к ней очень близко.

Хумай не испугалась его, не отступила назад, не отвернулась. Внимательно разглядывая его лицо, она вдруг увидела, что душа Шульгена давно и безвозвратно подчинена звериному безумию, которое бывает только у тех, кто выпивает запретную кровь хищников.

– Она не одна, – вдруг раздался голос Сыртлана, о котором лебедушка на мгновение забыла, и рядом с ней встали два верных егета.

Шульген, не ожидавший увидеть с ней кого-то еще, сразу отступил назад.

– Это хорошо, – сказал он тоном, резко изменившимся на добродушный. – Не стоит одной ходить по дворцу накануне свадьбы. Нам с тобой еще весь день веселиться, царевна.

Сказав это, он расхохотался и, резко развернувшись, ушел.

Хумай ничего не ответила, а только смотрела ему в спину с твердым намерением приказать Акбузату растоптать и размазать его останки по всему майдану.

Утром вокруг нее хлопотали девушки, собирая ее на свадьбу.

– Ну же, Хумай, где твоя улыбка?! – спросила звонким голосом Ямиля, аккуратно расчесывая ей волосы. – Сегодня день вашей свадьбы, а ты все брови хмуришь!

Хумай лишь молча покачала головой в ответ, не желая разговаривать. Она смогла поспать всего пару часов под утро после встречи с Шульгеном, отчего постоянно зевала и терла глаза.

– Не трогай лицо! Сейчас я уберу следы усталости! – Ямиля посмотрела на нее и покачала головой. – Хумай, я же вижу, ты не выспалась.

– Перед свадьбой переживает! – хихикнула Зухра. – Если бы ты выходила замуж, Ямиля, и ты бы не смогла заснуть. Два егета будут биться, шутка ли.

– Вай, – покачала головой Ямиля, заплетая волосы Хумай в тугую косу. – Все знают, кто победит. Брат Урала некрасиво поступил, влез, куда его не просили. Разве можно влюбленных разлучать?

– Юлай-агай разрешил Шульгену, – возразила Зухра. – Он успел всему дворцу об этом рассказать.

– Видела я, – махнула рукой Ямиля, – как он ходил и рассказывал, что одолеет Акбузата. Это он на словах такой храбрый. Посмотрим, что с ним будет, когда тулпар прилетит.

Хумай молчала, выказывая явное желание не вступать в разговор. Умолкли и девушки. Тишина в комнате стало тяжелой, как набухшая влагой туча. Пока Ямиля возилась с волосами – расплетала, заново расчесывала, убирая выбившиеся пряди, и вновь заплетала их, Зухра бережно достала свадебный наряд невесты. Расправляя складки на еляне и на платье и убирая несуществующие пылинки с них, она вдруг спохватилась и всплеснула руками:

– Мы совсем забыли про Айхылу! Разве она не должна была уже прилететь?

– Да, мы посылали ей гонца, – расстроенно кивнула Хумай, и в голосе ее звенела щемящая тоска. – Сама жду ее.

– Может, решила не прилетать? – нахмурилась Зухра, откладывая елян в сторону и берясь за платье. – Тяжело ей будет на свадьбе...

– Нет, она приедет, я уверена в этом! – Ямиля наконец отложила гребень, довольная тем, как выглядели волосы. – Айхылу очень любит Хумай. Как бы ни было ей плохо, не пропустит она такой важный день для сестры.

– Не только для меня, – задумчиво сказала Хумай, глядя в окно, где уже вовсю разгорался рассвет. – Важный для нас всех.

Оставшееся до начала майдана время девушки молчали. Ямиля тихо вздыхала, расправляя очередную складку, Зухра то и дело поглядывала на дверь, будто ждала, что вот-вот войдет Айхылу, а Хумай безропотно ждала, пока ее одевали.

Наконец Ямиля отступила на шаг, окинула царевну долгим взглядом и довольно кивнула:

– Готово.

Хумай медленно поднялась и подошла к огромному зеркалу, стоявшему в углу ее гостиной. На мгновение ей показалось, что в отражении не она, а незнакомая девушка, печальная и прекрасная.

Сочетание трех цветов – белого, красного и черного, древних, как сам хаос, – невероятно красиво подчеркивало ее божественную красоту. Белое платье струилось на ней, легкое и невесомое, черный елян подчеркивал ее тонкий, как у пчелки, стан, а красные кашмау и муйынса сияли, как вечерняя заря. Монеты, нашитые на украшения, при каждом движении Хумай издавали певучий перезвон, будь то поворот головы, шаг или тихий вздох. Казалось, будто царевна движется под музыку, которая звучит лишь для нее и для Урала.

– Красавица! – с восхищением прошептала Зухра, прижав руки к груди.

– Интересное у нас сочетание цветов вышло, – довольно сказала Ямиля, поправляя складку на рукаве. – Белый цвет – это невинность, красный – жизнь, а черный – земля. Невеста, что идет по земле, храня невинность сердца и рождая новую жизнь.

– Как раз про меня, – горько усмехнулась Хумай.

– Ну же, Хумай! – не на шутку рассердилась Ямиля, уперев руки в бока. – У тебя свадьба через несколько часов, а ты все хмуришься. Урал-батыр не должен видеть тебя такой нерадостной! Разве приятно ему будет видеть тень вместо солнца на твоем лице?

– Да и свадьба один раз бывает в жизни! – поддержала ее Зухра, с тревогой заглядывая Хумай в глаза. – Негоже так выходить на майдан. Акбузат еще почует твое настроение и вовсе не примет Урала.

Хумай невольно улыбнулась, вдруг подумав, что не стоит из-за Шульгена портить самый счастливый день в ее жизни. Ее ждет Урал – вот что главное. Если уж судьба отмерила им краткий миг счастья, то надо насладиться им сполна!

– Вы правы, – сказала она, и глаза ее засияли. – Спасибо, что помогли собраться! Что бы я без вас делала?

Царевна порывисто обняла обеих девушек – Ямилю, пахнущую травами и сладкой водой, и Зухру, теплую и надежную, – прижалась к ним на мгновение, чувствуя, как тепло их сердец передается ей, разгоняя последние капли тревоги.

– Ну все, – сказала она, поправляя кашмау. – Отец, наверное, уже заждался меня. Скоро нам выходить на майдан.

С этим словами Хумай легко перепорхнула через порог и ушла, оставляя после себя легкий аромат розовой воды и тихий перезвон монет.

(Продолжение следует)