№9.2026. Алсу Исмагилова. Лети, моя Хумай!

Продолжение. Начало в № 7–8

 

Глава десятая

 

Дни стали тянуться еще медленнее, чем тянулись до того момента, когда на горизонте возникли Шульген и Заркум и следом за ними внезапно появился Урал. Каждая минута теперь была наполнена ожиданием, которое донельзя растягивало время. Сидеть во дворце у Хумай не хватало терпения, она целыми днями только и делала, что облетала владения Страны птиц. От чего больше маялась ее душа, Хумай не понимала и сама, – то ли так она ждала отца, то ли мысли об Урале терзали ее, то ли боялась, что Кахкаха и Азрака прознают о Заркуме и Шульгене и про сделку с Уралом и вторгнутся в их страну, неся смерть и разруху. Эта мысль особенно ужасала и леденила сердце, и царевна все чаще молила Небо о том, чтобы скорее вернулся домой отец, а Урал отыскал Айхылу.

И на пятый день после того, как ушел Урал-батыр, после затяжных печальных дождей, во дворец вернулись мужчины и Самрау. Хумай увидела их стаю издали, когда в очередной раз летала над дворцом. Она мгновенно узнала отца – гигантского золотисто-красного симурга невозможно было не заметить. Радость охватила ее беспокойное сердце, и лебедушка рванулась к нему стремглав, кликнула приветственно и полетела рядом с ним. Самрау издал в ответ протяжный крик, который не таил в себе ничего хорошего. Но Хумай все и так поняла – среди птиц Айхылу не было.

Сели все на дворцовой площади. Засверкали десятки вспышек, сопровождавшие каждое перевоплощение. Хумай, сбросив с себя оперенье, бросилась к отцу, который успел принять человеческий облик.

– Отец!

Самрау прижал старшую дочь к груди так крепко, что у Хумай сбилось дыхание.

– Хумай… – ответил он и погладил ее по волосам. – С тобой все в порядке?

– Да, – кивнула Хумай. – Но мне надо так много тебе рассказать!

– Позже, – сказал Самрау. – Люди устали, Хумай. Накормите батыров и дайте им отдохнуть, а мы с тобой поговорим после.

Хумай кивнула и повернулась к мужчинам. Выглядели они все изможденными и осунувшимися, под глазами у них залегли темные круги, скулы неестественно торчали, выпирая так, что, казалось, можно о них пораниться ненароком, многочисленные морщины изрезали их лица, словно кто-то пытался разукрасить неумелой рукой, – особенно исчерчены были области лба да вокруг рта, образуя печальные складки. У многих была порвана одежда, и сквозь прорехи виднелись раны. Медленно разглядывая одного за другим, Хумай почувствовала, как сердце стынет от осознания, что им пришлось вступить в смертельную схватку. Все прежние мысли ее о том, что им придется воевать, были эфемерными, она не совсем точно понимала, как будет выглядеть эта война. Но лица, на которые смотрела царевна сейчас, столкнули ее с реальностью так внезапно, что ей показалось, будто получила пощечину. «Ах, какая же глупая ты, Хумай, – горько говорила она самой себе. – Как же можно было героизировать предстоящую войну! Кидать вызов Азраке в своих собственных мыслях так просто...»

Вдруг из дворца выбежали девушки и женщины. Мужчины заволновались и бросились к своим женам и дочерям, и на глазах Хумай выступили слезы радости от того, что они дождались их. Царевна повернулась к отцу, но вместо него увидела рядом Ямилю. У нее был очень взволнованный вид, лицо пошло красными пятнами, губы дрожали, а руки постоянно теребили воротник платья.

– Что с тобой? – вскрикнула Хумай, крепко схватив девушку за руки.

– Хумай, – еле слышно сказала Ямиля, и в глазах ее что-то потухло. – Его нет.

Хумай, вздрогнув, отшатнулась от подруги. Она сразу поняла, о ком говорит Ямиля – о батыре, который победил всех в куреш на Сабантуе и который так нравился ей. Сердце сразу же застучало: сколько еще не вернувшихся? Хумай привстала на цыпочки, стараясь разглядеть всех мужчин. Нет старого Гали, нет Арслана, его сына, вон стоит Зайнаб и плачет, бессильная, что-либо сделать, совсем одна осталась. Нет Кунакбая, который каждый год побеждал всех на скачках, его лошади были лучшими, всегда ухоженные, сильные, быстрые, как ветер. Старуха Хатима, его мать, стоит без слез, мужественно принимая страшную весть, но как будто кто-то невидимый согнул ее, и кажется, что непосильный груз положили на спину женщины. Ее сестра Шамсия стоит рядом и плачет навзрыд, обнимая своего старшего сына Сыртлана. Как ни странно, на нем ни царапинки. Младших близнецов, Сафы и Мусы, не видно. Сыртлан утирает слезы матери, и плачет сам, один из самых могучих батыров отца, именно он и его младшие братья некогда прилетели за Хумай в тот заброшенный край и спасли ее. Не увидела она и батыров Мустафы, Назира, Гимрана и Рамазана.

Ямиля тронула за руку Хумай.

– Хумай…

– Ямиля… – сдавленным шепотом откликнулась Хумай, сжимая с силой ее руку. – Многие не вернулись.

Ямиля молча закивала, не в силах что-либо сказать. Слезы бурлили внутри, но ей хватило мужества сдержать их и оставить на потом. Хумай тоже почувствовала, что где-то в груди у нее поднимается буря из злости, боли и отчаяния, готовая прорваться наружу в виде женских слез, но она была царевной и не могла позволить себе плакать у всех на глазах.

– Пойдем! – решительно сказала Хумай Ямиле и направилась во дворец, лавируя среди толпы женщин и мужчин, глядя прямо перед собой. Она шла, про себя заклиная: хоть бы никто не сказал ей ни слова, не тронул бы ее, чтобы не расплакаться. Слезами горю не помочь. Помочь можно водой из Родника, омыть ею раны батыров, да и необходимо накормить всех мужчин.

– Ступай на кухню! – велела лебедушка Ямиле. – Проследи, чтобы немедленно стали готовить большой стол для наших мужчин.

Потом она кликнула прислуживающих девушек, велев им приготовить большие чаны с теплой водой, чтобы мужчины смогли умыться, а сама направилась в комнату отца – у него хранилась та живая вода, которую Айхылу смогла набрать в прошлый раз. Ее оставалось немного, и Хумай молилась, чтобы хватило всем.

Самрау собрал всех в тронном зале только на следующий день после того, как мужчины отдохнули, смазали раны живой водой и выспались. Хумай ждала этого весь остаток дня и всю ночь. Ей не терпелось узнать подробности, и она от волнения не смогла уснуть. Все ворочалась и ворочалась в кровати, не в состоянии прекратить поток хаотичных мыслей, роившихся в ее голове. Царевна никак не могла сосредоточиться на чем-то одном – то вспоминала о Заркуме и Шульгене, то об Айхылу, то думала об Урале, то про грядущую войну с Азракой и Кахкахой. Тяжелые угрюмые мысли ходили словно по кругу, терзая ее и не давая ни единого шанса провалиться в глубокий сон. Лишь под утро она впала в промежуточное состояние между сном и явью, и ей пригрезился страшный сон, в котором Заркум вошел в ее комнату в обличье красивого юноши и присел на край кровати. Беззвучно, одними лишь губами произнес жуткую фразу: «Ты еще будешь моей!» Когда он говорил, из его рта высовывался змеиный язык, и вместо зубов Хумай разглядела острые клыки. В ужасе она попыталась что-то ответить ему, но обнаружила, что не может говорить. Лебедушка застонала и замахала руками, а Заркум вдруг исчез.

– Хумай!

Она резко села на кровати. Сердце бешено колотилось, а тело ее покрыл жуткий липкий пот. Увидев перед собой отца, Хумай схватила его за руку. Самрау молча прижал ее к себе, ни о чем не спрашивая, и погладил по голове, отчего царевна внезапно расплакалась.

– Поплачь, Хумай, – прошептал он. – Поплачь, и тебе станет легче.

Хумай долго рыдала, съежившись на груди отца. Все то напряжение, что копилось в ней с того момента, как отец отправился на поиски Айхылу, наконец нашло выход. Слезы омывали ее тонкую душу так же, как первый весенний ливень омывает нежную, только что пробившуюся из-под земли траву.

Самрау гладил ее по спине, словно маленького котеночка, и постепенно Хумай успокоилась.

– Тебе приснился дурной сон, – сказал он.

– Да, – кивнула Хумай. – Страшный сон, отец.

– Это всего лишь сон, – сказал Самрау. – Я знаю, что ты очень волновалась за нас и за девушек, когда вы остались без мужчин одни во дворце. Ты держала свои страхи в узде, а теперь они вылезли наружу, стоило тебе немного расслабиться.

Хумай рассеянно посмотрела на него, лихорадочно соображая, что надо ему рассказать о пленниках.

– Я зашел к тебе сказать, что в скором времени в тронном зале начнется совет. – С этими словами Самрау хотел было встать, но Хумай порывисто схватила его за руку.

– Подожди, отец! Пока вас не было, кое-что произошло, и ты первым должен знать об этом.

Самрау нахмурился и сел обратно. Хумай замолчала.

– Говори! – потребовал падишах.

– Настало время мне распутывать узел судьбы, отец! Мне и тем дикарям, которые уже не мальчишки, а взрослые егеты.

Самрау непроизвольно сжал ее руку и внимательно посмотрел на дочь:

– Кто-то из них приходил?

– Они оба приходили ко мне. Но дай мне рассказать все по порядку! Сначала ты должен знать, что в одной из наших темниц томится Заркум. Я наполнила водой ее, чтобы он не сбежал.

Ярость вспыхнула на лице Самрау. Казалось, падишах хотел в эту же минуту бежать к Заркуму, чтобы задушить его своими могучими руками, но сдержался и велел Хумай продолжать.

– Змей пришел к нам не один, а с Шульгеном – это тот самый мальчишка, который сломал мне крыло и точил нож на затерянной земле. Я узнала его с первой же секунды, несмотря на то что он вырос и теперь зрелый мужчина. Его я тоже посадила в темницу. Они пришли ко мне, но я не стала себя выдавать, прикинувшись одной из девушек дворца. Когда я проводила их в тронный зал, оба уселись прямо на те места, которые были соединены с темницами. Сказав им, что я пошла за Хумай, я бросилась опрометью в подземелье и открыла люки. Наши враги находятся в темницах уже несколько дней.

Хумай замолкла, завершив свой рассказ и пытливо уставившись на отца. Самрау напряженно раздумывал какое-то время.

– Ты все правильно сделала, – сказал падишах наконец. – Позже мы решим, что с ними делать, а пока пусть сидят в темницах. Продолжай. Когда появился второй мальчишка?

– Он пришел вслед за ними. Его зовут Урал-батыр.

Услышав это, Самрау хмыкнул и одобрительно кивнул.

– Это тот самый, который заступился за меня. Он ищет Родник Жизни, чтобы набрать воды из него и спасти сожженные земли.

Хумай почувствовала, как ее щеки заливает предательский румянец при одном упоминании об Урале. Самрау отметил девичье волнение, но ничего не сказал.

– Батыр пообещал найти Айхылу, – продолжила Хумай.

Самрау неопределенно хмыкнул.

– И как он это сделает?

– Урал обладает невиданной силой! – воскликнула Хумай и окончательно залилась краской. – Он изгнал Катила из его страны, изгнал Кахкаху из Страны змей и завладел его посохом.

Самрау молча встал и прошелся по комнате, разминая уставшие плечи и шею.

– Вот как. Изгнал Кахкаху… – промолвил падишах и затем задумчиво и словно нехотя спросил: – Отдашь этому батыру Акбузата и свой меч?

Хумай вскочила и порывисто схватила отца за руки:

– Если найдет Айхылу, отдам, отец! Все отдам за нее!

– Только ли в этом дело, Хумай? – Самрау прижал ладони дочери к своей груди. – Только ли в этом?

– Когда ты его увидишь, то сам поймешь, что только он сможет оседлать моего тулпара, – Хумай отдернула руки и отвернулась.

– Хумай, – тяжко вздохнул падишах. – Я так хотел, чтобы вы с Айхылу были счастливы. Когда Ай и Кояш одарили вас тулпарами, как я радовался, что у вас есть такие защитники... – Самрау помолчал, глядя в одну точку. – А на деле все вышло совсем не так, как я себе представлял. Ваши дары – и благословение матерей, и их проклятие.

Хумай обернулась к падишаху и с горечью сказала:

– Не думай об этом, отец. У каждого своя судьба, и мы не в силах ее изменить. За нами будут еще поколения, которые должны жить в мире без нечисти. Давай будем думать о них, отец. Об их благе, об их возможности жить и дышать. Коли есть у нас тулпары, коли у меня есть алмазный меч, значит, так было нужно. И если судьба моя такая, что должна я помочь батыру принести мир на нашу землю, я с радостью ей подчинюсь, отец.

Самрау коротко кивнул, молча соглашаясь с дочерью.

– Жду тебя в зале Мудрости, Хумай. Без тебя не начнем.

И ушел, оставив ее одну.

 

 

Глава одиннадцатая

 

Зал Мудрости располагался на самом верхнем этаже в Западной башне дворца. Это была просторная комната с низкими потолками и огромным во всю стену арочным окном, из которого открывался вид на небольшую рощу, раскинувшуюся за оградой дворца. Здесь и намека не было на роскошь: стены не покрывали узоры из мозаики, на полу лежала серая плитка. По всему периметру зала тянулись длинные низкие диваны; на них отсутствовали подушки – сюда приходили не отдыхать. В центре комнаты стоял невысокий широкий столик.

В Зал Мудрости женщин не пускали: война была мужским делом. Но сегодня падишах сделал исключение для своей старшей дочери. Как только она вошла, Самрау обратился к совету старейшин:

– С вашего позволения на нашем военном совете сегодня будет присутствовать Хумай, хозяйка тулпара Акбузата и алмазного меча. Моя дочь как царевна обязана быть в курсе всех событий, которые произошли с того момента, как мы ушли на поиски Айхылу. Садись, Хумай, – коротко приказал ей падишах, и она села рядом с ним на диван под арочным окном, кивнув ему и всем остальным в знак приветствия.

Мужчины в зале одобрительно закивали ей в ответ, всем своим видом показывая, что они не против.

– Хумай, – начал Самрау. – Я скажу коротко, в подробности вдаваться не буду. Мы пошли за Айхылу пешком в облике людей. Избрали мы такой путь, чтобы враги не увидели нас в небе. Шли мы долго и в основном по ночам. На удивление мы спокойно миновали земли Кахкахи, ни одного змея не встретили.

Хумай посмотрела на него и слегка дотронулась до него рукой, показывая, что хочет вставить слово. Самрау умолк, вопросительно глядя на нее.

– Пока вас не было, я приютила гостя на ночлег, батыра, – обратилась царевна к присутствующим, – он сражается со злом и ищет Родник Жизни для восстановления сожженных земель, где когда-то жили люди. Зовут его Урал, он мне рассказал, что сверг Кахкаху и освободил его земли.

Мужчины удивленно посмотрели на нее.

– Хочешь сказать, царство змеев пало? – с удивлением вскинулся Сыртлан.

– Не могу сказать, что все змеи полегли. Знаю лишь, что Кахкаха убежал от Урала.

– Не все, – кивнул Сыртлан. – Мы с ними боролись в землях Азраки.

– Что же за Урал такой, царевна? – проскрипел старейшина Юлай, сидящий по правую руку от падишаха. – Откуда нашелся такой батыр, что Кахкаху заставил бежать?

– Нашелся, Юлай-агай, – пожала плечами Хумай. – Он из затерянной земли.

Самрау недовольно посмотрел на них.

– К Уралу вернемся, Хумай. Продолжим. Мы легко прошли земли Кахкахи, но на границе змеиных земель и земель дивов мы увидели объединенное войско этих тварей, которое сторожило земли дивов. Они превосходили нас численностью, поэтому мы не хотели нападать сначала, а выжидали и прятались в густом лесу. У нас был план взять в плен либо дива, либо змея, чтобы хоть что-то узнать про Айхылу. Сарысая сначала привлекать я не хотел, чтобы он не расшумелся и не выдал нас своим появлением, поэтому было решено, что справимся сами. Несколько дней пришлось нам выжидать, чтобы схватить зазевавшегося дива. Однако мы не учли, что его так быстро хватятся. Этот див ничего не успел нам сказать, кроме того, что Азрака собирает огромное войско. Он знал, что его быстро начнут искать – так и вышло. Не успела Кояш скрыться с небосклона, уступая место Ай, как в лагере дивов и змей начался переполох. Мы поняли, что ищут нашего пленника. Тогда я стал думать, что делать. Оборотиться в птиц было опасно – любой див нас догонит и просто съест на ходу – и я свистнул Сарысая. Он примчался мгновенно с устрашающим грохотом, с диким ревом, бешеный и словно сошедший с ума от горя. Тулпар остервенело рвал дивов и змей, как будто пытался отомстить за Айхылу. Вгрызался зубами в склизкие бока змей, топтал их могучими копытами, оглушал своим ржанием, раскидывал дивов во все стороны, налетал на них, швырял их об землю со страшной высоты, давил им их черепа так, что разлетались они на осколки и выдавливал их кишки. Войско противника было намного больше нашего, и мы вступили в битву наравне с Сарысаем. Весь остаток ночи мы сражались, а к рассвету все было закончено. Сарысай был еле жив. Никогда я не видел его таким. Бока его были разодраны, вся морда в крови, крылья сильно потрепаны. Я тревожился за него, но Сарысай смог улететь к себе в Верхний мир зализывать раны. У нас же потери были намного больше. Ты и сама видишь, Хумай, скольких мы потеряли. Перевоплощаться у нас сил уже не было, и мы отправились домой так же, как и пришли, – пешком. Идти дальше на поиски было опасно. Только после нескольких дней отдыха, мы смогли перевоплотиться и полететь домой.

Самрау умолк. В зале воцарилась тишина.

– Позвольте и мне рассказать вам, что произошло у нас, – сказала тихо Хумай. – К нам пришли враги под видом кунаков. Один из них был сын Кахкахи Заркум, который сватался ко мне. Второй – чужой егет из затеряной земли, где жили только он, его брат и их родители. – Царевна посмотрела на Сыртлана и обратилась к нему: – Именно оттуда ты спас меня когда-то. Зовут его Шульген. Я не знаю, какова была их цель, мне стало страшно за девушек, поэтому пришлось действовать быстро, особо не раздумывая, что им от меня понадобилось. Так вышло, что в тронном зале, куда я их привела, они сами сели на места для кунаков, под которыми скрыты механизмы ловушек. Мне пришлось обмануть их, что я не Хумай, и я вышла на некоторое время. Пока гости ждали, я спустилась в подземелье и раскрыла ловушки – так я их и поймала, и они до сих пор сидят в своих темницах. После них появился Урал-батыр, младший брат Шульгена. Он ищет Яншишма, чтобы нечисть из Нижнего мира не уничтожила людской род. Урал рассказал мне, что победил Катила и Кахкаху и завладел волшебным посохом змеиного царя. Мы с ним заключили сделку – при помощи этого посоха батыр найдет Айхылу, а я подарю ему Акбузата и свой меч, если он выполнит свое обещание.

– Что ж… – протянул Юлай. – Тебе виднее, Хумай, кому отдавать коня и меч… Но стоит ли доверять ему, если его брат несет зло в своем сердце и водится со змеями?

– Стоит! – звонко воскликнула Хумай. – Еще когда они были мальчишками, сердцем я почуяла, что разным содержимым наполнены братья. Урал очень добр, обеспокоен судьбой людей и охвачен идеей извести всю нечисть, что не дает им жить, Шульген же исполнен злобой, сердце его черное, как вороново крыло.

Мужчины заворчали неодобрительно, но Самрау сказал:

– Все вы знаете дочь мою Хумай и невиданную ее женскую мудрость. Доверимся ей: она чувствует людей нутром.

Ответом на слова падишаха было хмурое молчание мужчин, с недоверием разглядывающих его дочь. Хумай почувствовала их сомнение, и внутри у нее словно иголка кольнуло сердце.

– Что же мы будем делать дальше, отец? Значит ли ваша битва, что мы вступили в войну? – спросила лебедушка Самрау, чтобы сменить тему.

– Война у нашего порога, Хумай. Как только твой тулпар признает Урала, она хозяйкой войдет в нашу страну. Пока будем собирать войско для войны с Азракой, чтобы вызволить из плена Айхылу. В моем дворце не так много батыров, придется нам собирать и простых людей, которым я дал приют в нашей стране.

– Нам надо дождаться Урал-батыра, прежде чем вы соберете войско, – Хумай встала и прошлась с волнением по комнате. – Все вы знаете, на что способен посох Кахкахи. Я уверена, что Урал найдет Айхылу, и тогда, быть может, Азрака побоится идти на нас войной.

– Мы не можем сидеть сложа руки, лебедушка. И Урала знаешь только ты, – сказал опытный воин Сайфулла, также входивший в совет старейшин наравне с Юлаем и Гали. – Враг может напасть на нас в любой момент, и мы должны быть готовы.

– Хумай, как доверять нам этому батыру, когда мы и не видели его никогда? – поддержал его Сыртлан. – Если он и впрямь такой удалой, что ты хочешь отдать ему тулпара своего и меч, и если Акбузат примет твой выбор, то и мы встанем рядом с ним плечом к плечу. Но мы не можем надеяться на него, пока не удостоверимся в силе его.

Хумай прерывисто вздохнула.

– Дайте ему еще три дня, батыры. Если по истечении трех дней не появится Урал с моей красавицей Айхылу, то будем собирать войско на битву с дивами.

– Хорошо, – согласился Самрау. – Три дня, но не больше, Хумай. Я и так слишком долго жду, – отцовское сердце падишаха стучало в два раза быстрее с тех пор, как пропала его младшая дочь, и не желало замедляться.

На этом и порешили.

 

 

Глава двенадцатая

 

За эти три дня Хумай измаялась вконец. Она не могла есть, толком не могла пить. То все ходила по своим покоям, мерила их шагами вдоль и поперек, то выходила далеко за пределы дворца и бродила в раздумьях. И ждала. Ждала так мучительно, что не в состоянии была сомкнуть глаза, только временами проваливаясь в забытье без снов. К концу третьего дня напряжение лебедушки возросло настолько, что ей казалось, тронь она багряную сухую листву, опадающую с деревьев, как листья загорятся тотчас же ярким, словно закатное солнце, пожаром. Хумай в который раз спрашивала себя, отчего же так волнуется сердце? За Айхылу ли? За свою страну ли, у порога которой встала война? Или боялась, что Урал подведет ее и придет без сестренки или и вовсе не придет, а отправится дальше искать Родник без обещанных даров? Как будто это все волновало ее разом, но все же сердце чуть сильнее трепыхалось пойманной птицей от воспоминаний об Урале. Его спокойствие и уверенность в своих силах порождали в ней неясное убеждение, что все будет хорошо. И вера эта была безусловная, основанная только на наитии.

– Урал придет, – шептала себе Хумай в предрассветный час, наблюдая в окно, как туман, рожденный осенней сыростью и укрывший собой дворец, лениво отползал в долину, медленно тая в пока еще теплых лучах восходящего солнца.

Через час или два дворец начнет просыпаться. Встанет отец и первым делом придет к ней с вопросами. Что ответить ему? Нет, просить его еще ждать она не станет. Хумай хорошо понимала, что чувствует падишах. Самрау словно постарел с тех пор, как пропала Айхылу. Глубокие складки избороздили его лицо, спина его сгорбилась, тело ослабло. Когда он обнимал Хумай, было слышно, как гулко и быстро бьется его сердце. Вязкая тревога за младшую дочь ни на секунду не отпускала отца.

Хумай вздохнула и отошла от окна. Надо поспать хоть часок, сегодня старейшины вновь соберут совет, и ей нужна ясная голова. Она легла и мгновенно уснула тяжелым сном, который не приносил отдыха, а оставлял после себя напряжение и боль в висках.

Не прошло и больше часа, как в ее покои забарабанила Ямиля.

– Вставай, Хумай! Просыпайся!

Хумай резко подскочила и побежала открывать дверь, запутавшись в полах платья, которое забыла снять со вчерашнего дня.

– Что?! – крикнула она Ямиле, пока бежала от кровати до двери, не в силах унять радость. – Урал вернулся?!

Открыла дверь и увидела удивленную Ямилю.

– Урал? – растерянно спросила ее девушка. – Он должен был вернуться сегодня?

Хумай с минуту смотрела на подругу, не понимая, почему же ей показалось, что Ямиля стучится с такой вестью, а потом вспомнила обрывки сна: Урал вернулся с волшебной разноцветной птицей на руках.

– Нет, – наконец ответила Хумай. – Мне снился сон… – не договорив, она безнадежно махнула рукой.

– Хумай, падишах Самрау зовет тебя. Скоро будет совет.

Хумай устало провела руками по лицу, будто пыталась согнать с него остатки мучительного сна.

– Хорошо. Знаю про совет. Передай отцу, что я скоро приду к нему.

Ямиля кивнула и ушла. Хумай медленно закрыла за ней дверь. Подошла вновь к окну. Солнце уже светило над горизонтом, небо было чистым и звонким. От предрассветного тумана не осталось и следа. Хумай вздохнула и покачала головой. Нет, нельзя перестать верить в чудо: Урал обязательно найдет Айхылу. Если отец начнет войну, страшно было даже представить, что могут сделать с ней Азрака и Кахкаха, пока она у них в плену. Ее совершенная красота могла сыграть с ней злую шутку... Хумай резко замахала сама на себя руками, словно пытаясь отогнать дурные мысли.

Отца царевна нашла в парке. Самрау шел ей навстречу по аллее со стороны снесенных Сарысаем ворот, только что отдав слугам приказ восстановить их в короткие сроки. Выглядел падишах так, словно не спал всю ночь. «Он тоже ждет! – вдруг поняла Хумай. – И тоже верит, что Урал найдет Айхылу». Эта мысль неожиданно породила в ней радость, которую она не в силах была скрыть от отца. От нахлынувших чувств лебедушка подбежала к нему и обняла его.

– Отец…

– Хумай, – улыбнулся ей падишах и прижал к себе, словно драгоценность. – Не дождались мы Урал-батыра.

Только она хотела ответить ему, что еще не вечер, как вдруг на дворцовой площади раздались крики девушек. Удивленные, царевна и падишах поспешили через сад ко входу во дворец, и Хумай услышала, как срывающимся голосом Зайнаб кличет ее по имени:

– Хумай! Хумай! Ах, Хумаааай… – в голосе девушки отчетливо слышались слезы, отчего внутри у лебедушки все сжалось от дурного предчувствия.

Взволнованная, она выбежала на площадь вперед Самрау и у фонтана увидела Айхылу, целую и невредимую. Ее обнимали и целовали плачущие от радости Ямиля и Зайнаб, а рядом стоял Урал и удивленно озирался, не понимая, что происходит. Хумай смотрела на сестренку не в силах пошевелиться. В один момент ее вдруг обуял страх, что это всего лишь сон, и она стала отчаянно щипать себя за руку, чтобы убедиться, что уставший за долгое время разлуки разум не выдает желаемое за действительное. Краем глаза увидела, как тенью метнулся мимо нее отец, услышала, как он хотел крикнуть что-то, но смог только прохрипеть от волнения. Айхылу бросилась к нему, и Самрау тут же сильно сжал ее, сбивая ей дыхание своими объятиями. В этом кольце отцовских рук Айхылу тут же обмякла и тихо заплакала, все приговаривая: «Отец… отец… отец…» Самрау гладил ее по волосам, целовал их, вытирал ей слезы и шептал:

– Все хорошо, Айхылу, все хорошо…

В ответ Айхылу лишь шмыгала носом, отрицательно мотая головой. И тут она увидела Хумай.

– Хума-а-ай! – протяжно крикнула Айхылу и протянула ей руки навстречу со слезами на глазах. Хумай, не в силах больше сдерживаться, заплакала, как маленькая девочка, подбежала к ней, и они крепко обнялись. Она чувствовала, как дрожит Айхылу, и ей тоже невольно передалась эта дрожь. Одна ее часть готова была вечность так держать сестренку, чтобы только успокоить ей сердце, а другая часть хотела скакать на Акбузате и крушить весь Нижний мир, хотела раскроить череп Азраке, вытащить из него все его черное нутро, хотела найти Кахкаху и выдрать змеиное сердце, кинуть его под копыта Акбузата, чтобы он растоптал его в безобразное месиво.

Прижимая к себе Айхылу, Хумай зажмурилась, пытаясь остановить слезы, а когда раскрыла глаза, увидела Урала. Батыр смотрел прямо на нее серьезно и внимательно, словно спрашивая ее: «Значит, ты Хумай?»

 

 

Глава тринадцатая

 

Они сидели в беседке на широкой мраморной террасе, соединяющей Южную и Восточную башни. Перед террасой был обустроен бассейн квадратной формы, посередине которого стоял маленький фонтан из резного мрамора. Беседка была выдвинута вперед и нависала над бассейном, отчего казалось, что она парит над водой. Вокруг террасы был разбит Сад роз, и воздух был наполнен дурманящим ароматом любимых цветов падишаха.

– Значит, ты и есть та лебедь Хумай, которую искал я по всему свету… – сказал Урал, задумчиво рассматривая ее прекрасное, как само солнце, лицо, когда они наконец остались одни на террасе. – И, если я правильно понял, Айхылу – твоя сестра?

Хумай молча кивнула, гордо выдерживая его тяжелый взгляд.

Батыр покачал головой, провел ладонью по лицу, словно стирая усталость.

– Сколько раз я вспоминал тебя, царевна, сколько раз корил себя, что позволил брату сломать твое крыло! – Урал смотрел на воду, но, кажется, даже и не видел ее. – Все искал тебя, искал, думал, если найду, тотчас же узнаю. Сердцем почую. Посмеялась надо мной судьба-злодейка. Занесла меня к тебе при помощи этого проклятого посоха, а я и не подумал спросить тебя, куда попал, чей дворец, даже имени твоего не спросил…

Урал горько усмехнулся своим невеселым мыслям и сжал кулаки, злясь на себя. Хумай сидела перед ним неподвижно, рассматривая сложенные руки на коленях, и не перебивала, давая ему справиться с удивлением.

– Почему же не открылась мне, что ты Хумай? – спросил он ее.

Царевна помолчала, барабаня пальцами друг об друга. Потом подняла на него глаза.

– Ждала, что ты сам поймешь или хотя бы из вежливости спросишь, в чей дворец попал.

– Как же мне было понять, когда здесь никого и не было толком! – удивился Урал и развел руками. – Только ты да несколько девушек. – Он умолчал о том, что намеренно не спрашивал ее имени – слишком сильно был впечатлен ее красотой, и Хумай это почувствовала, хоть он не сказал ни слова.

Его слова вызвали у нее ту улыбку, которая бывает у матерей, когда они умиляются наивным вопросам своих маленьких детей.

– Мой отец падишах Самрау собрал всех батыров дворца и отправился на поиски младшей дочери, моей сестры Айхылу. На нее и ее тулпара напали, когда она отправилась к матери своей Луне. Ее похитили, а Сарысай прискакал к нам. С тех пор мы не знали, где прячут Айхылу Кахкаха и Азрака. Потому во дворце и остались только девушки.

– Самрау подарили по дочери и Солнце, и Луна… – Урал нахмурился, вспоминая то, что говорила Хумай его отцу много лет назад, и то, что совсем недавно поведала ему Айхылу. – Айхылу рождена Луной, а ты – Солнцем.

– Да, – подтвердила Хумай. – Все верно, батыр.

– Как же позволил тулпар пленить хозяйку дивам и змеям? – Урал подался вперед, и глаза его выдавали неподдельный интерес. – Я слышал, страшнее зверя нет во всех трех мирах, и крылатые небесные кони крушат нечисть так, что от них не остается ничего. Говорят, что они одним появлением наводят ужас и страх на всех вокруг. Их дикое ржание, стальные копыта и острые зубы не оставляют врагам никакого шанса спастись.

– Это правда, – Хумай с гордостью кивнула. – И дивы, и змеи боятся что Акбузата, что Сарысая, поэтому и постоянно охотятся на них. Как только они избавятся от тулпаров, им откроется проход в нашу страну. А больше всего их страшит, что мы с Айхылу отдадим своих коней достойным батырам, которые загонят всю нечисть обратно в Нижний мир. Пока у тулпара не появится наездник, его мощь не раскрыта в полную силу. У Сарысая его нет, поэтому так случилось.

– Тулпаров вы отдаете своим избранникам? – уточнил Урал, хотя они уже говорили об этом в прошлый раз.

Хумай вспыхнула. Она вспомнила, как сама ему обещала и Акбузата, и меч, тем самым давая понять, что предлагает и себя. И вновь осознание этой неправильности зашевелилось в груди и укололо в самый нерв уязвленного девичьего самолюбия. Ей хотелось, чтобы все было иначе. Чтобы Урал бился за нее с другими батырами, а не получал, пусть и по ее доброй воле, Акбузата и алмазный меч без состязания.

Царевна не понимала, какие чувства вызывает у этого могучего батыра. Нравится ли ему? Волнует ли его сердце хоть самую малость? Хочется ли ему дотронуться до нее? Или все, что он хочет получить, – это тулпар и меч? Ведь у него уже есть две жены, на которых особо и не стремился жениться, а сделал это лишь потому, что просили его сами люди.

Обуреваемая противоречивыми чувствами, Хумай долго молчала. Урал терпеливо ждал, словно чувствовал, как тяжело ей дается этот разговор. Возможно, он не до конца понимал ее переживания, но видел, как волнуется ее красивая, высокая грудь, как заалели щеки и заблестели глаза.

– Да, – наконец ответила она и взглянула на него с вызовом. – Матери завещали нам, что сначала должны быть состязания. Участвовать могут все желающие. А после того, как определится победитель, тулпар должен подчиниться ему, если признает его силу.

– С кем же придется состязаться мне, Хумай, за твою руку и за твое сердце? – спросил он, с прищуром наблюдая за ее реакцией.

Хумай горько вздохнула, не став скрывать от него свои чувства. Пусть батыр знает, что такое положение дел не радует ее.

– Ни с кем, Урал, – честно ответила она. – Созывать майдан я не стану. Состязаний не будет. Я отдаю тебе моего коня и меч добровольно, как и обещала. Тулпар примет тебя. Я чувствую в тебе ту же могучую силу, что есть и в нем.

Отчего-то Урала охватило приятное чувство, и он не смог сдержать улыбки. Батыр резко встал, прошелся по террасе, разминая плечи. Остановившись у балюстрады, он прислонился плечом к витой колонне арочного проема и задумался. На ум пришли воспоминания об их последней встрече – как он ждал хозяина дворца и как удивился, когда резко распахнулись двери зала и вошла она, самая прекрасная царевна на свете. Уже тогда Хумай взволновала его каменное сердце своей красотой и умными речами, заставив его маяться всю ночь, думая о ней.

И вот Хумай вновь стоит перед ним и предлагает ему себя в жены. Радость разлилась по его жилам теплом, но Урал не мог понять, щедрые ли дары его так радуют или что-то другое заставляло улыбаться. С одной стороны, волшебный тулпар и меч станут надежным подспорьем в предстоящей борьбе за Родник Жизни. С другой – позволить себе любить такую девушку было очень странно для него. Не для того, чтобы тосковать по чьим-то глазам, пришел он в этот рожденный из мглы мир. Но лебедушка уже проскользнула туда, куда он никогда и никого не звал, – в самую глубь могучей груди, где сердце, словно набат, гулко отбивало ее имя с того момента, как он понял сегодня, кто она такая: Ху-май, Ху-май, Ху-май…

Хумай поднялась вслед за ним и встала напротив, посмотрев ему прямо в глаза, словно пыталась найти ответы на мучающие ее вопросы. Долго они смотрели друг на друга в молчании, пока Урал резко не перевел тему.

– Почему же ты не сказала, что должен искать я девушку-птицу, да еще и твою сестру? – спросил он. – Я ведь искал разноцветную птицу, а не лунную царевну. Когда увидел радужную птицу в камышах озера между мирами, решил, что выполнил свое обещание. А как поймал ее, она обратилась в девушку и сбила меня с толку. И еще больше запутала меня, когда рассказала, что сбежала от дивов и боится вернуться к отцу, чтобы Азрака не пошел войной на него.

– Почему же ты тогда привел ее ко мне, если ты сомневался, что нашел ту самую птицу, которую я просила добыть? – удивилась Хумай.

– Мне показалось, что ты сможешь дать ей приют. Тем более в твоем дворце были только девушки. Вот я и подумал – одной больше, одной меньше… – пожал плечами Урал. – Ей некуда было больше идти, и я предложил попробовать просить крова у тебя, сказав, что если не согласишься ты, то отведу ее обратно на озеро.

– Я была уверена, что ты приведешь ее. Посох Кахкахи и не такое может, – сказала Хумай. – Держи его при себе, Урал, никому не отдавай и не теряй.

Урал кивнул. Силу посоха он уже успел оценить не раз.

– Права ли Айхылу, что Азрака может напасть на вашу страну? – спросил он Хумай.

– Несколько дней назад отец вернулся с батырами. Они бились у границ земель с войском дивов со змеями. Азрака ожидает, что падишах Самрау захочет вернуть младшую дочь. Возможно, украв Айхылу, он решил спровоцировать моего отца, чтобы мы первыми объявили войну. Если это так, то сначала им необходимо избавиться от Сарысая и Акбузата, пока мы не вышли замуж с сестрой и не одарили ими наших избранников. Тогда им откроется путь в Страну птиц. К сожалению, мы не сможем им дать достойный отпор. У нас нет столько батыров, сколько есть змеев и дивов в Нижнем мире. Пока нас спасают только тулпары. Правда, в нашей стране живут и люди, которым отец дал пристанище много лет назад, когда их земли были сожжены. Мы рассчитываем, что и они присоединятся к нашей борьбе с Азракой и Кахкахой.

– Когда Кахкаха позорно сбежал из своих земель, я уничтожил много его змеев, но не всех. Многие успели убежать вместе с ним, – сказал Урал.

– Змеи, да и дивы, способны очень быстро размножаться, – вздохнула Хумай. – Но, когда Акбузат примет тебя, мой егет, все изменится. В триединстве будет ваша сила – ты, тулпар и меч. Ты должен будешь возглавить наше войско.

– А что же ты будешь делать, когда отдашь мне свои дары? – вскинул на нее глаза Урал. Хумай помолчала, размышляя о своем будущем.

– Созидать, – ответила она. – И продолжать род человеческий.

Урал вдруг смутился и отвел взгляд, посмотрев на небо. Прямо над ними ходили тучи, медленно наливавшиеся тяжестью.

– А теперь, батыр, прости, но я должна идти к Айхылу. Мы с тобой продолжим разговор позже. Я пришлю к тебе служанок.

И ушла, резко развернувшись. Урал молча смотрел ей вслед задумчивым взглядом.

 

Глава четырнадцатая

 

Прежде, чем зайти к Айхылу, Хумай нашла прислуживающих девушек и распорядилась:

– Накормите и напоите батыра, пока мы разговариваем с отцом и Айхылу. И нужно будет приготовить ему лучшие покои для отдыха в Южной башне.

После этого лебедушка направилась к Айылу так быстро, что казалось, будто летела, а не шла торопливым шагом.

Покои сестры встретили ее тишиной – как будто и не было никого в них. Хумай, осторожно ступая и прислушиваясь, прошла умывальную комнату, небольшой музыкальный зал и вышла в гостевую зону. Эта часть покоев была устроена точно так же, как у нее самой – те же арочные проемы с резными колоннами, те же низкие диванчики под окнами, заваленные расшитыми подушками, тот же маленький круглый столик из дерева, на котором в вазе из темного стекла лежали свежие фрукты и стоял кувшин с водой. Когда-то в детстве сестры даже шутили, что их покои – это два крыла одной птицы: одинаковые, но разные, как правая рука и левая. Лишь одно различие было у них: цвет. Если стены Хумай были выложены изразцами белого и золотистого, в которых отражался свет ее матери Кояш, то здесь царили перламутровые и синие тона – цвета ночного неба и лунного света, цвета Айхылу. Изразцы эти при тусклом свете лампады мерцали, словно настоящие звезды на предрассветном небе. И узоры на стенах были другими: не виноградные лозы и солнечные диски, а серебряные полумесяцы, летящие птицы и звездные дороги, уходящие в бесконечность. Из этой же комнаты был выход и в спальню Айхылу, где стояла такая же, как у Хумай, кровать с балдахином, а на одной из стен была выложена перламутровыми и серебристыми изразцами луна, к которой по ночному небу летел рыжий Сарысай.

Когда лебедушка отворила двери спальни, Самрау стоял у окна мрачнее тучи, широко расставив ноги и скрестив на груди руки. Айхылу сидела на кровати, тихо плача. Плечи ее вздрагивали, пальцы судорожно сжимали край одеяла. Хумай в нерешительности остановилась в дверях, не понимая, можно ли войти ей. Айхылу шмыгнула носом и кивнула, утирая слезы:

– Заходи, Хумай. Мы с отцом тебя ждем.

– Вы уже поговорили? – растерянно спросила Хумай, переступая порог.

Айхылу вновь заплакала, закрыв лицо руками. Ее длинные волосы, обычно заплетенные в две тугие косы, были распущены, как будто она хотела привести себя в порядок, но ей не хватило на это сил. Рядом на кровати валялся гребень.

Самрау резко развернулся от окна, и Хумай увидела, как побелели костяшки на его сжатых кулаках. Он шумно, всей грудью вздохнул так, что поднялись плечи, и губы его сомкнулись в жесткую линию.

– Айхылу мне только успела рассказать, – сквозь сжатые зубы процедил Самрау, отчего голос его звучал глухо, – что Азрака насильно выдал ее замуж, пока она была его пленницей.

Самрау медленно провел ладонью по лицу, словно стирая усталость, и, тяжело ступая, отошел к тахте, стоявшей у противоположной стены. Тахта была обита темно-синим бархатом с серебряной вышивкой – луна и звезды, вечные спутницы Айхылу. Он опустился, ссутулившись, и уставился в одну точку на полу.

– Замуж… – Хумай почувствовала, как ее сердце рухнуло в пропасть, и комната на мгновение поплыла перед глазами. – Ох, Айхылу!

Она быстро пересекла комнату, села рядом с сестрой на кровать и крепко прижала ее к своей груди.

 – Расскажи мне все!

Айхылу начала свой рассказ заново.

– На нас с Сарысаем напали дивы в самый тихий час, что идет перед рассветом. Их была целая толпа, они налетели на нас стремглав и сразу выдернули меня из седла. Я даже не знаю, сколько дивов сразу накинулись на Сарысая... Целая толпа! Пока Сарысай отбивался от них, на меня накинули огромный мешок. От ужаса я лишилась чувств, а пришла в себя уже во дворце Азраки. Мне выделили отдельную комнату, кормили… И даже не обижали, – при этих словах Айхылу горько усмехнулась. – Только стерегли меня и днем и ночью. Азраку я видела всего пару раз. Первый, когда див зашел посмотреть на меня. От одного его вида мне стало страшно – такой он огромный, Хумай! Намного больше и выше нашего отца. На руках и ногах у него намного больше пальцев, чем у нас. Из них торчат острые грязные когти. На голове у него вместо волос спутанные космы, которые свисают чуть не до земли. И глаза, Хумай! Такие злые, налитые кровью… а еще меня до ужаса напугал его рот! Из него торчали безобразные острые клыки в несколько рядов, и с них стекали слюни. Азрака мне ничего не сказал, а просто молча смотрел. Я стояла ни жива ни мертва, думала, что вот-вот див съест меня, но он ушел. После этого я не могла спать несколько ночей. А через некоторое время меня и еще несколько пленниц вывели к гостям Азраки. Одному из гостей, молодому и статному батыру, показали нас. Он глядел только на меня, на других даже и не взглянул. И нас увели. На следующий же день дивы привели меня на какую-то гору, где меня уже дожидался тот батыр. Но перед тем, как меня к нему подвели, ко мне вновь подошел Азрака. Он пригрозил, что, если я не соглашусь стать женой этому батыру, он оторвет мне голову и сожжет меня в пламени. Я была очень напугана и согласилась на свадьбу. И тогда Азрака велел мне молчать о том, кто я такая. Мне нельзя было говорить, что я дочь Самрау и у меня есть вторая ипостась. После свадьбы нам выделили отдельные покои, где мы и стали жить с ним вдвоем, при этом меня все так же охранял один див.

– Как же звали этого батыра? – спросила Хумай.

– Шункар, – ответила Айхылу.

– Он обижал тебя? – спросил с тревогой Самрау.

– О, нет, нет… – покачала головой Айхылу. – Мой муж оказался добрым и милым человеком, оберегал меня от дивов, окружил заботой. Обещал, что когда-нибудь мы выберемся из царства Азраки. Я была ему даже благодарна, потому что с его появлением мне стало не так страшно.

– И что же было потом? – нахмурилась Хумай.

– А потом он исчез. – Айхылу вновь заплакала. – Просто в один день сын Азраки пришел за ним, и они ушли. Больше я его не видела. Тогда я решилась бежать. Выбрав момент ночью, когда див заснул, смогла я тихо мимо него проскользнуть. В виде птицы я плавала на серебряном озере, которое находится на границе миров, где меня и нашел Урал. Я не хотела возвращаться домой, потому что боялась, что Азрака нападет на нашу страну, а Урал пообещал, что отведет меня в то место, где мне точно дадут приют. Он искал разноцветную птицу, а увидев меня в облике птицы, подумал, что нашел, но очень удивился, когда я перевоплотилась в девушку. Тогда батыр подумал, что ошибся, но пожалел меня, услышав мой рассказ, и решил помочь. Видимо, он не знал, в чей дворец хотел меня привести.

– Не знал, – подтвердила ее слова Хумай. – Урал пришел в наш дворец, когда отец ушел на твои поиски, но даже не понял, что попал к падишаху Самрау. Помнишь несколько лет назад меня поймали на затерянной земле дикие люди? Урал – это тот самый мальчик, что хотел меня спасти от своего злого брата Шульгена.

Айхылу удивленно взглянула на Хумай, широко распахнув глаза.

– Это правда?! Урал – тот самый мальчишка, что хотел спасти тебя?

– Да, – ответила Хумай и не смогла сдержать смущенной улыбки. – Мальчишка стал батыром и пришел сюда в поисках Родника Жизни. Хочет найти его, чтобы окропить живой водой выжженную нечистью землю. Урал обладает невиданной силой, Айхылу. Он смог освободить страну Катила, побороть Кахкаху и отобрать его посох.

– Так это был у него посох самого Кахкахи…– протянула Айхылу, медленно кивая, будто что-то складывалось у нее в голове. Она подтянула колени к груди, обхватила их руками и замерла, глядя в одну точку. – Я видела, что он постоянно держал его в руках. С помощью посоха мы и добрались до вас так быстро.

Хумай обняла подушку и зарылась в нее лицом. Надо было сказать сестренке об их с Уралом договоренности, но она никак не могла найти в себе силы признаться Айхылу в своей скорой свадьбе. Лебедушка повернулась в сторону отца и взглянула на него с надеждой, но Самрау сидел, крепко задумавшись.

– Я заключила с Уралом сделку, – наконец хриплым голосом произнесла Хумай и посмотрела на Айхылу. – Если батыр найдет тебя, я дам ему Акбузата и свой меч.

– Дашь Акбузата? – изумленно воскликнула Айхылу. – Будет майдан?

– Не будет майдана, сестра, – бесстрастно ответила Хумай, покачав головой. – Отдаю его по доброй воле.

– Но как? – удивилась Айхылу, встав с кровати. – Что, если Акбузат не примет его?

Хумай поднялась вместе с ней:

– Тулпар примет его. Их силы равны.

Айхылу, немного помолчав, согласно кивнула:

– Да, этот егет очень силен… Пожалуй, ему по силам усмирить Акбузата и вытащить меч, – потом она подошла к отцу и села рядом с ним на тахту. – И ты не против, отец?

– Сначала мне надо с ним многое обсудить, – уклончиво ответил падишах. Он провел рукой по бороде, задержал взгляд на старшей дочери, потом перевел на младшую. – Если Урала примет Акбузат, то мы сможем противостоять дивам и змеям. Я был бы этому рад.

Айхылу опустила голову, плечи ее поникли, и она вдруг стала казаться маленькой, почти девочкой – такой, какой была в детстве, когда боялась грозы и пряталась под одеялом у Хумай.

– Что же будет с моим Сарысаем, отец? – еле слышно спросила Айхылу наконец. – У меня был муж, но он не оседлал моего тулпара…

Самрау, не зная, что ответить дочери, посмотрел на Хумай, и лебедушка поняла, что отец не может найти в себе силы произнести неприятную правду.

– Сарысай без батыра не может сражаться, – горько вздохнув, Хумай озвучила то, о чем каждый из них знал, но сказать это вслух не решался, и жестокие слова повисли в воздухе.

Айхылу судорожно всхлипнула, прижав руки к груди, и слезы хлынули с новой силой. Она плакала и за себя, и за Сарысая, и за ту жизнь, которой у нее уже не будет.

– Но как же… – прошептала она. – Как же это так… Разве должна быть моя судьба такой?! Разве Сарысай не должен разить врагов вместе с батыром, моим избранником? Почему же дивы поиграли с моей жизнью и выдали замуж?..

Она не договорила, захлебнувшись в рыданиях. Хумай шагнула к ней, села рядом и обняла, прижимая к себе, чувствуя, как вздрагивает ее тело.

– Айхылу, милая, – твердо сказала она, и в голосе ее была такая сила, что Айхылу на мгновение затихла, посмотрев на сестру. – Жизнь жестоко обошлась с тобой, – Хумай взяла ее лицо в ладони, заглянула в глаза. – Плачь, сестренка, плачь! Оплакивай несправедливую судьбу, пока не насытишься этим чувством, но знай, что придет время и ты вновь должна стать сильной! Я не дам тебе сломаться! Всегда я буду рядом с тобой, плечом к плечу. Всегда поддержу я тебя, если устанешь и начнешь спотыкаться. Знай это, Айхылу!

С комом в груди падишах смотрел на дочерей. Ничего не страшился мудрый симург в этом мире – лишь судьба детей тревожила его. Самрау отвернулся к окну, но Хумай успела увидеть, как увлажнились его глаза. Тревога терзала черной рукой отцовское сердце, и ему казалось, будто оно вот-вот не выдержит и разорвется на части.

– Ты очень устала, Айхылу, – сказал он. – Может быть, тебе несколько дней отдохнуть во дворце, а потом улететь к матери?

Айхылу встрепенулась, и робкая улыбка тронула ее губы.

– Да, да, отец! В прошлый раз я так и не смогла ее навестить…

– Мы с Акбузатом проводим тебя, – нахмурила брови Хумай.

– Нет, – отрезал Самрау. – С Айхылу полечу я. Не будем рисковать.

– Хорошо, – не стала с ним спорить Хумай. – Думаю, нам стоит держать в тайне, что Айхылу вернулась домой.

– Да, – согласился Самрау, – сохраним это в секрете до поры до времени. Я отдам распоряжение, чтобы никто из дворца не рассказывал об этом ни одной живой душе. Хумай, – обратился он к ней, – а ты распорядись, чтобы вечером у нас был праздничный ужин. Будем только мы и Урал. У меня есть к нему серьезный разговор.

Хумай вдруг стало трудно дышать от осознания того, что свадьба и в самом деле будет.

 

Глава пятнадцатая

 

Урал спал до самого ужина. Разбудить его пришла Хумай лично. Осторожно постучав в дверь и не дождавшись ответа, тихо вошла. Покои, которые отвели батыру, были одни из лучших в восточном крыле – просторные, светлые, с высокими стрельчатыми окнами, выходящими на Сад роз. Здесь не было излишней роскоши парадных залов, но чувствовалась рука заботливого хозяина: все, что нужно воину для отдыха, было продумано до мелочей. Широкая кровать у стены, заваленная подушками, тяжелые шелковые занавеси на окнах, приспущенные, чтобы солнце не беспокоило спящего. Была и отдельная зона для приема гостей – два низких диванчика под окнами и низкий резной столик из дерева между ними. Отдельной умывальной комнаты в покоях не было, поэтому в одном из углов располагался медный таз для омовения и кувшин с водой. На стене у самой кровати стояли огромного размера сукмар, лук и колчан со стрелами, здесь же лежал кожаный бурдюк и валялась походная сумка. Рядом был прислонен к стене посох Кахкахи – черный, с тусклым мерцанием, словно в нем теплился живой огонь.

В комнате пахло сухими травами, которые кто-то положил в глиняную чашу у изголовья, чтобы батыру лучше спалось, и еще чем-то неуловимо мужским, чужим, отчего Хумай вдруг почувствовала себя неловко, словно она заглянула туда, куда не имела права.

Урал спал безмятежно и спокойно. Суровое выражение слетело с его лица, как осенние листья с деревьев. Складка между бровями разгладилась, а сжатые обычно губы разжались, и Хумай увидела, что у него они красивой формы. Присев на краешек кровати, царевна невольно залюбовалась батыром, протянула непроизвольно к нему руку, провела кончиками пальцев по его бровям, дотронулась до черных, как смоль, волос. Почувствовав ее прикосновения, Урал дернулся во сне и резко открыл глаза. В панике Хумай еле успела одернуть руку. Сердце ее забилось так сильно, что казалось, оно сейчас выскочит из груди и Урал увидит девичье волнение. Так и случилось – батыр заметил ее смущенную улыбку и дрожащие пальцы, будто Хумай совершила преступление, свидетелем которого он стал. Ему понравилась ее реакция, и батыр довольно улыбнулся.

– Здравствуй, белая лебедушка Хумай, – сказал он.

– Здравствуй, егет, – поздоровалась с ним царевна. – Я пришла разбудить тебя. Мой отец падишах Самрау хочет говорить с тобой и приглашает на ужин.

Урал рывком сел на постели.

– Хорошо, Хумай. Дай мне время привести себя в порядок, и я приду.

– Буду ждать тебя за дверью, Урал. Ужин состоится в малом зале при покоях отца. Без меня ты не найдешь дорогу.

Лебедушка встала и хотела уже идти, как Урал взял ее за руку.

– Хумай, – сказал он, глядя на нее снизу вверх, и сразу стушевался, не зная, какими словами выразить свои чувства.

Она внимательно на него посмотрела, ничего не говоря. Вновь присела на краешек кровати.

– Хумай, – повторил батыр еще раз. – Позволь мне сегодня у падишаха просить твоей руки. Я не умею говорить красивых слов, но, поверь, я готов биться за тебя с самыми сильными батырами! Если для тебя важно, чтобы за тебя бились и победил сильнейший, собирай майдан!

– Майдана не будет. Я обещала и не собираюсь нарушать своего слова, – Хумай опустила глаза, пытаясь совладать с чувствами.

Урал продолжал держать ее хрупкую ладонь в своих мозолистых и грубых руках. Она была так нежна и легка, что простое прикосновение к ней доставляло ему удовольствие. Было приятно смотреть на изящные пальчики и ощущать бархатистую кожу. Какое-то время батыр молчал, сосредоточенно о чем-то раздумывая.

– Я понимаю, что ты держишь слово и готова отдать мне тулпара и меч, потому что я выполнил свою часть сделки, – наконец сказал он. – Но, Хумай, если за них нужно будет биться, я готов это сделать. Такие девушки, как ты, большая редкость в нашем мире. Ты могла бы быть женой какого-нибудь повелителя, а не простого батыра, который скитается по миру в поисках живой воды. Могла бы познать женское счастье и любовь. А я совсем не уверен, что ты будешь счастлива, выйдя за меня замуж. Я тебе уже говорил, что мой долг зовет меня.

Он почувствовал, как напряглись ее пальчики. Свободную руку Хумай непроизвольно поднесла к горлу, стараясь унять волнение.

– Какое бы будущее нас ни ждало, батыр, я смиряюсь со своей судьбой. Твой долг – найти Яншишма, а мой – помочь тебе в этом.

Урал погладил большим пальцем ее ладонь.

– Я хотел бы быть счастлив с тобой. Хотел бы видеть, как растут наши дети, а не воевать с Азракой и Кахкахой. Но я не могу тебе обещать этого, царевна.

При этих его словах у Хумай защипало в глазах, и Урал заметил, как заблестели ее глаза. «И волшебные птицы мечтают о простом счастье», – подумал он.

– Я знаю, Урал, – вздохнула лебедушка. – Мы не можем с тобой изменить сегодняшний день, но мы сможем изменить будущее нашего мира. Я не буду созывать майдан, тебе незачем бороться с другими батырами. Я знаю наперед исход состязаний, и я знаю, что Акбузат будет тебе верным соратником в битве, а меч поможет победить Азраку.

Хумай встала с кровати, аккуратно высвободив свою руку из его рук.

– Буду ждать тебя за дверью. Поторопись, батыр, мой отец не любит долго ждать.

С этими словами царевна тихо вышла из комнаты.

Когда они рука об руку вошли в покои падишаха, Самрау встретил их с улыбкой.

– Не успел я с тобой поговорить днем, батыр, когда вернул ты нам мою дочь Айхылу. Невозможно выразить мои чувства и отцовскую радость… Совсем отчаялись мы ее спасти. Я знаю, что и Хумай попадалась вам в силки много лет назад, и ты тогда заступился за нее. Не знаю, как и благодарить тебя, Урал. Ты рисковал ради моих дочерей.

– Падишах, когда я отправился на поиски Айхылу, я не встретил ни одного дива, ни одного сражения у меня не было. Не испытывал я трудностей, чтобы доставить ее сюда. Есть у меня помощник – это посох повелителя змеев Кахкахи, который отобрал я в честной битве. С его помощью у меня получилось найти младшую царевну легко и быстро, – спокойно ответил ему Урал.

– Но ты все же решил мне помочь, когда узнал, что я в беде! – возразила ему Айхылу. – У тебя доброе сердце, батыр! Хоть и не ожидала я, что ты меня приведешь во дворец моего отца.

Урал усмехнулся.

– Да, Хумай напрасно ждала, что я сам догадаюсь, в чей дворец привел меня посох, и не стала раскрываться, куда я попал. Не сказала она и то, что птица, которую я должен найти, не простая, а лунная царевна.

Хумай улыбнулась Уралу и жестом пригласила всех к столу.

В гостевой зоне покоев падишаха был накрыт широкий низкий столик, вокруг которого лежали многочисленные подушки, расшитые золотыми нитями и украшенные длинными кисточками. С одной стороны от Самрау села Хумай, с другой – Айхылу, а Урал сел напротив падишаха, на почетном месте.

Чего только не было на столе! В глубоких пиалах дымился рассыпчатый рис, золотистый от куркумы, с ломтиками моркови, приправленный барбарисом и золотистым изюмом. Сверху его украшали жареные орехи и щедрая горсть гранатовых зерен, что рассыпались рубиновыми каплями по желтому полю. На плоском блюде лежали тонкие лепешки, только что снятые с саджа, от которых поднимался пар, смешанный с ароматом кунжута. В глиняных горшочках томились овощи, запеченные с травами и политые гранатовым соком, а в широких блюдах сияли янтарем сладкие тыква и морковь. На отдельном подносе возвышалась горка сухофруктов – кураги, инжира, фиников, а в середине стояла плошка с орехами. И, конечно, в серебряных кувшинах искрился прохладный шербет, настоянный на лепестках роз и шафране.

Ужинали не спеша. Самрау первым взял лепешку, бережно разломил ее на три части и протянул одну Уралу, две другие – Хумай и Айхылу. Так повелось в их доме: хлеб, разделенный руками отца, связывал всех за одним столом. Хумай пододвинула к гостю блюдо с рисом, и Урал, благодарно кивнув, зачерпнул ловко горсть пальцами – так делают те, кто привык к трапезе в седле. Хумай ела рядом с отцом, неторопливо отщипывая кусочки лепешки и макая их в медовый соус. Айхылу, все еще бледная после пережитого, отпила глоток шербета и, почувствовав сладость на губах, впервые за день улыбнулась краешком губ.

Разговор за едой тек неспешно, как горный ручей. После сытной трапезы слуги бесшумно унесли блюда и разлили по пиалам душистый зеленый чай с чабрецом.

– Расскажи о себе подробнее, батыр, – попросил его Самрау, откинувшись на подушки и приготовившись слушать. – Откуда ты пришел, с какой целью ты странствуешь?

– Родился и жил я на затерянной земле с отцом, матерью и старшим братом. Никто, кроме нас, из людей не жил там. До наших земель не добрались ни дивы, ни змеи, но мы знали, что в других землях они изничтожают род человеческий, потому отец с матерью и бежали оттуда, чтобы сохранить нам жизнь. Однажды мы поймали в силки белую лебедь, которая оказалась волшебной птицей Хумай. Она и рассказала нам о том, что такое Родник Жизни. Правда, наша мать о нем уже слышала когда-то, но не знала, правду люди говорят или это выдумка. Хумай же подтвердила, что Яншишма и в самом деле существует. Хотел я тогда спасти твою дочь и доставить самолично к родным, но не успел. В одном мгновенье с неба упали три лебедя и унесли ее. Так мы и не узнали тогда, где искать Родник. После этого, когда мы с братом подросли, отец отправил нас на его поиски. С тех пор и охвачен я мыслью найти живую воду и обрызгать ею те земли, которые успели погубить дивы и змеи, чтобы люди смогли вернуться к себе домой и продолжить свой род.

– Мы видели их, – кивнул Самрау. – Сожженные пустоши, где ничто не растет.

– Да, – нахмурил брови Урал. – Мертвая земля, падишах. Именно с этой целью мы с братом Шульгеном отправились на поиски. Долго мы шли вместе, но однажды нам пришлось разойтись. На развилке дорог брат мой ушел налево, а я – направо. С тех пор я о нем ничего не слышал. Но я точно уверен, что Шульген так же, как и я, ищет Яншишма.

– Ты скучаешь по своему брату? – спросила его участливо Айхылу.

– Скучала ли ты по Хумай? – улыбнувшись, спросил ее в ответ Урал.

– Очень скучала! – ответила ему Айхылу. – Боялась, что больше никогда в жизни мы не встретимся…

Хумай тихонько сжала ей руку под столом и с благодарностью посмотрела на нее.

– Вот и я боюсь этого, – сказал Урал. – Боюсь, что не увидимся с ним больше. Мне бы хоть что-то узнать о нем, хоть весточку от него получить.

Самрау посмотрел на Хумай, которая сидела, опустив глаза и теребя кончик своей золотой косы. Ничего она не сказала на эти слова Урала, никак не выдала себя, что знает об участи Шульгена.

– Я слышал, что ты одолел не только Кахкаху, но и Катила? – спросил Урала Самрау.

– Да, две страны смог я освободить. Катила я поборол, после чего люди и признали меня батыром, а Кахкаха трусливо бежал от меня.

– У Азраки видела я одного огромного змея, – задумчиво сказала Айхылу. – Он был намного больше того, который приходил свататься к тебе, Хумай. Может, это был сам Кахкаха?

– Так Заркум все-таки сватался? – Урал удивленно посмотрел на Хумай. Вопрос Айхылу остался висеть в воздухе.

– Да, – равнодушно кивнула она. – Это было задолго до того, как ты встретился с ним.

Урал нахмурил брови, и пиала в его руке треснула. Осколки разлетелись в разные стороны, а остывший чай на травах намочил его штаны и рубаху. Он и сам не понял, почему его так разозлили слова Хумай о сватовстве Заркума.

– На что рассчитывал Заркум? – спросил Урал наконец. – Разве лебедь может быть женой змея?

– Ты прав, лебедь не может быть парой змею, но змеиный царевич очень себялюбив и тщеславен. Такая жена, как Хумай, усилит его авторитет и признание в Нижнем мире. Заркум предлагал нам мир, если она станет его женой, – сказал падишах. – Хумай же отвергла его. Нельзя верить змеям и дивам, Урал.

– Да, это так, падишах, – кивнул Урал, раздумывая о Заркуме. – Однажды я доверился ему, а он обманул меня.

– Значит, и ты с ним знаком? – спросил его Самрау. – Где же ты с ним встретился, батыр?

– Я случайно увидел его в лесу, когда змей пытался проглотить двенадцатирогого оленя. Рога застряли у него в глотке, и он умолял меня помочь ему, пообещав мне, что его отец отдаст мне свой волшебный посох. Я помог ему, и мне пришлось сразиться за посох не с одним змеем.

– Так Заркум и стал юхой, – сказала Хумай, посмотрев на отца и сестру. – Двенадцатирогий олень дает возможность змею превращаться в кого угодно.

– Заркум стал юхой?! – удивленно вскрикнула Айхылу и посмотрела на Урала. – Но зачем ты помог ему, егет?

Она недовольно покачала головой, осуждая его поступок.

– Ради посоха, – пожал плечами Урал. – Айхылу, не забывай, что я обычный смертный. Мои родители не небожители, а простые люди. Меня не окунали в Яншишма, у меня нет волшебных способностей. Я воюю руками, вся моя сила в них. Да и без посоха я не нашел бы тебя.

– Посох ты, конечно, получил. Но вместе с ним ты получил и сильного соперника, – вздохнув, ответила она ему.

– Айхылу, – вдруг встрепенулась Хумай. – Ты говорила, что у Азраки был сын. Опиши мне его, сестра.

– Красивее егета я не видела за всю свою жизнь, Хумай. Он ростом с Урала, очень высокий и ладно сложенный. Волосы у него светлые, скулы высокие, а глаза зелено-желтые со зловещим светом внутри. – Айхылу передернула плечами, вспоминая. – Я еще тогда подумала, что они вовсе не похожи с Азракой. Как у чудовища мог получиться такой красивый сын?

– Никак. Сдается мне, что красивый юноша – это Заркум, – уверенно ответила ей Хумай, умолчав о том, что описание предполагаемого сына Азраки полностью совпадает с человеческой внешностью Заркума.

– Да, по описанию похож, – кивнул Урал.

– Но тот змей, которого видела я у Азраки, был белым и не уступал в росте дивам, а Заркум был зеленого цвета и не таким огромным, – задумчиво сказала Айхылу.

– Белый змей – это Кахкаха, – сказал Урал. – Таким он и был, каким ты его описываешь.

– Вероятно, все и в самом деле собрались у Азраки, – сказал Самрау. – Если Кахкаха у него, то, вероятно, и сын его с ним, так что ничего удивительного в этом нет. От Сарысая они избавились, выдав замуж Айхылу. А теперь нацелены на Акбузата, и как только избавятся от него, то их уже никто и ничто не сможет остановить.

– Но зачем Заркуму было выдавать себя за сына Азраки? – задумчиво сказала Хумай, внимательно разглядывая, как мелкие травинки плавают в пиале.

– Не знаю, Хумай... – растерянно пожала плечами Айхылу. – Заркум это был или нет, мне теперь все едино, сестра.

На какое-то время за столом воцарилось молчание. Каждый обдумывал сложившуюся ситуацию. Айхылу сидела, уставившись в одну точку, Хумай нервничала и сама не замечала, как теребила кончики роскошных кос и заламывала пальцы рук, обдумывая невеселые мысли о своих пленниках. Урал спокойно продолжал ужинать, наслаждаясь пищей. Он ценил такие простые радости с тех пор, как отправился на поиски Родника. Самрау внимательно разглядывал батыра, словно прощупывая его изнутри.

– Урал, что ты намерен делать? – наконец спросил он его.

Урал смущенно улыбнулся, переглянувшись с Хумай.

– Я как раз хотел с тобой говорить об этом, повелитель.

Самрау посмотрел на Хумай и увидел, что она покраснела и затаила дыхание.

– Когда прибыл я в твой дворец в поисках Яншишма, заключили мы с Хумай сделку. Я должен был найти Айхылу, а взамен Хумай обещала мне подарить Акбузата и меч, – Урал внезапно умолк, как будто с трудом подбирал слова.

– Продолжай, – кивнул Самрау.

– Я знаю, что Хумай должна отдать дары своему супругу. И я прошу у тебя, падишах Самрау, ее руки. Я не могу обещать сделать счастливой твою старшую дочь, вы знаете, что мой долг – найти Родник Жизни. Но вместе с Хумай мы могли бы многое сделать для борьбы с Нижним миром. У каждого из нас – и у меня, и у нее – есть свое предназначение. Судьба одарила меня огромной силой, я один могу биться с войском змей и дивов, но дары твоей дочери сделают меня во много раз сильнее. Это будет взаимовыгодный союз. Отдашь ли ты Хумай мне в жены, Самрау?

Пока Урал говорил, у Хумай стучало сердце. Она хотела слышать слова любви, а не разговор о взаимовыгодной сделке, несмотря на то что сама и предложила ее. Но ни слова о его симпатии лебедушка не услышала, от этого и радости от предстоящей свадьбы не почувствовала. Самрау посмотрел на нее.

– Что скажешь, Хумай? – спросил ее отец. – Согласна ли ты? По сердцу ли тебе Урал-батыр?

– Согласна, отец, – тихо ответила Хумай не в силах поднять глаза на Урала. – Я обещала – и слова своего не нарушу.

Ей очень хотелось сказать, что Урал по сердцу ей, но она промолчала. В этот вечер обсуждали не сердечные дела. От этого осознания в груди у нее заныло, словно в сердце попала заноза, а во рту собралась горечь.

– Ну что же, – ответил Самрау. – Тогда свадьбе быть. Будем созывать майдан.

– Не будем, – сказала Хумай. – Я дарю ему Акбузата и меч.

– Но как же так, Хумай? – нахмурился падишах. – Это неправильно. Акбузат достается сильнейшему. Если он не признает Урала?

– Признает и с радостью подчинится, отец.

– Не хочешь звать других батыров, хорошо. Но Урал должен оседлать Акбузата и показать ему свою силу.

Хумай с Уралом переглянулись.

– Я уже говорил Хумай, что готов биться за нее с другими батырами, – спокойно сказал Урал.

– В этом нет необходимости, – Хумай подняла руки в знак протеста. – Побережем других батыров. Урал и без них покажет Акбузату перед свадьбой, на что он способен.

Самрау устало вздохнул.

– Я надеюсь, что Акбузат примет Урала...

– Так и будет, отец, – ответила ему Хумай. – Доверься мне.

 

 

Глава шестнадцатая

 

После ужина Хумай долго не могла уснуть. Ей не давали покоя слова Урала о Шульгене и заставляли испытывать чувство вины перед ним. Чем больше она об этом думала, тем больше начинала сомневаться в правильности своего решения посадить Шульгена в темницу.

В конце концов, размышляла царевна, он пришел открыто, не таясь. Да, с ним был Заркум, но ведь она даже не знает, что их связывает. Возможно, они просто повстречались в пути. Может быть, Заркум вновь шел свататься? А Шульген просто искал Родник – так же, как и Урал? Ведь он тоже ищет его, хочет помочь выжженной земле, а вынужден сидеть в темнице.

Но что, если это не так? Если Шульген и Заркум совместно замышляли нечто дурное? Как ей узнать правду, Хумай не знала. Она была уверена: никто из них не скажет, что их связывает на самом деле. Говорить же с Заркумом и вовсе было опасно. Но и оставлять Шульгена в плену, не сказав об этом Уралу, было бы странно с ее стороны. Все же они родные братья. С теплотой и грустью Урал вспоминал о нем за ужином, и от этого ей становилось невыносимо.

До самого рассвета Хумай прокрутилась на кровати с одного бока на другой, пытаясь понять, как будет лучше поступить в сложившейся ситуации. Но ни к какому решению так и не смогла прийти, когда, уставшая, под утро уснула тревожным сном.

Проснулась она поздним утром с тяжелой головой. Так ничего и не решив, Хумай решила посоветоваться с отцом. Наскоро умывшись, царевна направилась на его поиски. От переживаний у нее совсем пропал аппетит, и ей не хотелось завтракать.

Самрау Хумай нашла в Зале Мудрости, где он что-то обсуждал со старейшинами.

– Что-то случилось? – удивленно посмотрел на нее падишах, когда лебедушка резко распахнула двери и застыла на пороге.

– Ничего… – протянула Хумай. – Прошу простить, что помешала вам. Мне надо было с тобой посоветоваться, отец.

– Хорошо, – кивнул ей Самрау. – Тебе придется подождать.

– Да, отец, – сказала Хумай, закрывая дверь. – Я подожду.

Ждать ей пришлось долго. В нетерпении она ходила перед дверью, разминала свои пальцы на руках, вздыхала, но боялась, если уйдет, а разговор отца закончится, он может улететь по своим делам, и потом вновь ей придется ждать его. К тому моменту, когда наконец дверь открылась и из нее вышли старейшины, солнце уже давно перевалило за полдень.

– Тебя можно поздравить со скорой свадьбой, Хумай? – спросил Юлай-агай, улыбнувшись ей.

– Можно, – ответила Хумай.

– Майдан будем собирать, на нем Урал-батыр покажет нам и Акбузату силу, – сказал ей Сайфулла.

– Хорошо, – кивнула Хумай. – Пусть показывает, но других батыров не будет.

– Не будет, – кивнул ей Сайфулла. – Если никто не вызовется.

– Некому вызываться! – сказала Хумай. – Я дарю ему Акбузата и меч.

– Хорошо-хорошо, – не стал спорить с ней Юлай-агай. – Если других желающих пройти испытания за твою руку не будет и Акбузат примет его, дари на здоровье.

Когда старейшины наконец ушли, Самрау взял Хумай под локоть и завел в Зал Мудрости.

– У тебя болезненный вид, – падишах обеспокоенно вгляделся в ее усталое лицо.

– Отец, нам надо серьезно поговорить! – царевна потерла красные от недосыпа глаза. – Мне нужен твой совет.

Падишах посадил ее на диванчик у окна, и сам сел рядом с ней.

– Я догадываюсь, о чем ты хочешь говорить, Хумай.

– Я не спала почти всю ночь, думала, что мне делать! Я держу в пленниках брата Урала Шульгена!

Самрау кивнул ей:

– Вчера за ужином я видел твое беспокойство, когда Урал говорил о Шульгене. Признаться, и я, Хумай, думал о его плененном брате. Урал утверждает, что Шульген, как и он, ищет Яншишма.

Хумай посмотрела на солнце за окном, будто пыталась и у него спросить совета. Периодически его закрывали несущиеся по осеннему небу грузные облака темно-синего цвета. Северный ветер бесновался и подгонял их, по пути срывая с деревьев пожелтевшие и покрасневшие листья. Как будто недовольный тем, что они еще висят, закручивал их в воздушные спирали и бросал с надрывом на землю.

– Да, – наконец сказала она Самрау. – У меня нет ни одного доказательства того, что Шульген сделал нечто плохое. Я не знаю, связывает их что-то с Заркумом или они случайно встретились друг с другом. Но я сердцем чую, что у него были не добрые намерения.

– Я понимаю твое беспокойство. Но тебе не кажется ли, что даже если Шульген пошел не той дорогой и завел дружбу с Нижним миром, то Урал сможет повлиять на него?

– Сомневаюсь, отец... – покачала головой Хумай. – Я скажу тебе прямо: ни за что на свете я бы не выпустила его из темницы. А еще лучше отдала бы его на растерзание тулпарам! И Заркума с ним вместе. Что им сидеть и гнить в подземелье? Ради чего мы их держим? Урал вернул нам Айхылу. Мне теперь нет нужды менять Заркума на нее.

Долго молчал Самрау. Он смотрел на нее и видел, как мучается его дочь и не может выбрать, слушаться своего предчувствия или поступить правильно и ради Урала освободить Шульгена. На высоком лбу Хумай между бровями вразлет залегла вертикальная морщинка, ее красивые глаза были уставшими, губы дрожали, а лицо было белым, словно перо лебедя. Тяжелый выбор приходилось делать его дочери, но падишах и сам не знал, каково из решений будет правильным.

– Урал вернул нам Айхылу, – наконец сказал он, повторяя ее слова. – Так и ты верни ему брата, Хумай. Пусть это может оказаться неправильным решением, но зато будет справедливым.

Хумай закрыла глаза и тяжело вздохнула. Отец озвучил то, с чем ее разум смирился еще вчера вечером во время ужина, и то, против чего бунтовали вся ее сущность и сердце. «Ошибка, ошибка, ошибка!» – стучало в голове лебедушки. «Так надо, так надо, так правильно…» – шептал кто-то в самой глубине сознания.

– Но ведь ты сам говорил, что от каждого принятого нами троими решения будет зависеть судьба Среднего мира, отец? – чуть слышно прошептала она, терзаемая противоречивыми мыслями.

– Это так, Хумай, – подтвердил Самрау свои же слова, которые он говорил дочери много лет назад. – Ты и сама видишь, что судьба для чего-то свела тебя, Урала и Шульгена вновь. Каждый из вас теперь должен сделать выбор.

– Но если он и в самом деле враг?! Я выпущу его из темницы, а он предаст нас?

– Допустим, предаст, Хумай, – Самрау пристально смотрел в глаза дочери. – Каков будет его поступок?

– Ах, зачем ты спрашиваешь, отец?! Ужасный – это же очевидно!

– Хорошо. Каков будет твой поступок, если ты скроешь от Урала правду? – продолжал задавать вопросы падишах, не переставая сверлить взглядом свою дочь.

 Хумай, не выдержав пристального взгляда падишаха, перевела взгляд на свои руки. Степень ее волнения можно было понять по тому, как она без конца мяла свои тонкие изящные пальчики, то переплетая их, то разминая. За окном тучи словно разволновались вслед за ней, и в стекло ударили первые упругие капли дождя.

– Такой же... – ответила царевна и закрыла лицо руками.

– Если Шульген и впрямь предатель, его не будет мучить совесть. А тебя, Хумай? Ты сможешь смотреть Уралу в глаза, зная, что от тебя зависит, увидит он брата или нет?

Хумай ничего не ответила ему, лишь покачала головой, не отнимая ладоней от лица.

– Я не уговариваю тебя отпустить Шульгена, – Самрау ласково дотронулся до плеча Хумай. – Я задаю вопросы, на которые ты должна ответить самой себе перед тем, как принять решение.

– Я так боюсь сделать неправильный выбор, отец, – Хумай убрала руки от лица, и Самрау увидел, что оно пошло пятнами от волнения.

– А есть ли он вообще, этот правильный выбор? Может быть, для чего-то нужен и Шульген в этом плетении судьбы, Хумай?

Лебедушка долго молчала, слушая монотонный шум дождя. Из открытого окна повеяло осенней сыростью, и она зябко поежилась, мечтая, чтобы нашелся кто-нибудь в этом мире, кто бы принял вместо нее правильное решение. Да хоть бы Тенгри подал какой знак...

Хумай закрыла глаза и проговорила про себя: «Великое Небо, прошу помоги мне, дай подсказку, как поступить правильно. Должна ли я оставить Шульгена в темнице?..» В этот момент где-то далеко раздался гром и сверкнула молния, словно кто-то наверху рассердился на нее за такой вопрос. Хумай, не ожидав так скоро получить ответ, вздрогнула от неожиданности и распахнула глаза. Самрау внимательно на нее смотрел.

 – Я выпущу Шульгена, – наконец глухо сказала она, и сразу же ей стало трудно дышать от осознания того, какое решение приняла. – Это будет правильно по отношению к Уралу. Надеюсь, нам не придется платить за эту ошибку.

– Хорошо, Хумай, – кивнул Самрау. – Может, Шульген изменился за те годы, что вы не виделись? Мы не узнаем этого, пока не выпустим его. Это будет милосердно – дать ему шанс.

– Да, я дам ему шанс… – прошептала Хумай. – Пусть объяснится, что он делал в компании Заркума. Если ответ меня устроит, я выпущу его.

– Если хочешь, я спущусь с тобой в подземелье.

– Не надо, отец, – покачала головой Хумай. – На нас судьба завязала свой узел, нам и распутывать его.

– Упрямая моя дочь Хумай... – Самрау вздохнул. – Когда ты расскажешь Уралу?

– Я подожду, пока Айхылу улетит. Не хочу, чтобы хоть что-то тревожило ее. Пусть доберется спокойно до матери.

– Это правильно, – одобрил Самрау. – Пожалуй, не стоит ей пока рассказывать о пленниках, она и так натерпелась в Нижнем мире. Айхылу надо успокоиться и постараться научиться жить дальше.

– Не переживай, отец! – Хумай от злости сжала кулаки. – Когда Урал оседлает Акбузата, я попрошу своего тулпара при встрече с Азракой и Кахкахой быть особенно свирепым. Мы отомстим за Айхылу. Это отродье еще узнает, на что способен мой волшебный конь и его алмазный меч!

От злости у нее выступили на глазах слезы бессилья и гнева. Если бы только могла Хумай, то повернула бы время вспять и никуда не пускала бы Айхылу или бы поскакала на Акбузате с ней вместе в тот злосчастный вечер.

 

 

Глава семнадцатая

 

Несколько дней спустя Айхылу стало чуть лучше. Бледность постепенно уходила, лицо округлилось, исчезла резкость черт, появившаяся от постоянных переживаний. Временами к ней возвращалась и улыбка. Только глаза оставались потухшими, да плечи по-прежнему были поникшими.

Хумай с тревогой следила за сестренкой, гадая, когда же взор Айхылу вновь наполнится светом и жизнью, но всякий раз видела в ее глазах тени прошлого.

У лунной царевны не было никакого желания наряжаться, хотя прежде она очень любила красивые наряды. Раньше Айхылу носила на голове повязку с монетками, но теперь сменила ее на головной убор замужних женщин – кашмау^[1]. Это лишь подчеркивало ее печальную красоту: красный цвет был ей к лицу, и монеты красиво обрамляли личико. Однако елян она носила только из черного сатина без каких-либо украшений – лишь рукава были отделаны нашивками из красного сукна, да по вырезу и подолу он был обшит тем же красным. Когда Хумай предложила ей разукрасить его вышивкой, Айхылу лишь печально покачала головой.

– Ни к чему это, Хумай, – сказала она, безнадежно махнув рукой.

У лебедушки сжалось от тоски сердце при этих словах, но, как помочь сестре, она не знала. Если бы только Хумай могла забрать всю душевную боль сестренки и разделить ее с ней! Но у Айхылу пропал муж, за которого ее выдали насильно, и без всадника оказался Сарысай, а у самой Хумай приближался день свадьбы.

Ее чувства к Урал-батыру крепли день от дня. Царевна видела его симпатию, несмотря на то что он говорил о предстоящей свадьбе как о сделке. Стоило ему оказаться рядом, как улыбка непроизвольно оживала на ее губах, озаряя все вокруг мягким солнечным светом. И Урал не мог скрыть восхищенного и удивленного взгляда, когда смотрел на нее, словно не мог поверить, что ему достается в жены такая волшебная девушка.

Сам того не осознавая, батыр то и дело искал встреч с ней. Хумай счастливо смеялась про себя, когда в очередной раз Урал «случайно» попадался ей во дворце. Она не могла скрыть лукавой улыбки, глядя на то, как ее жених даже забывает придумать повод, по которому вновь ее потревожил. Иногда они ходили с Уралом на прогулки, чтобы лучше узнать друг друга, и подолгу беседовали.

Конечно, все это видела Айхылу. Хумай не могла скрыть от нее своей радости, отчего страдала еще больше и винила себя за счастье перед сестренкой, которая, словно обратная сторона Луны, покрылась печальной тенью.

– Что мне сделать, сестра, чтобы ты вновь стала улыбаться? – спросила однажды ее Хумай, когда зашла пожелать спокойной ночи.

Они сидели рядышком на диванчиках у окна, и луна щедро озаряла их макушки холодным и призрачным светом. Круглое, как яблоко, она висела прямо над дворцом и заглядывала в комнату своей дочери, словно ей не терпелось увидеться с ней как можно скорее.

Перед Айхылу на столике и прямо на ковре лежал ворох ее одежды, которую она перебирала перед тем, как отправиться к матери. Тут были и легкие шелковые платья, и теплые стеганые халаты, и расшитые жилеты, и головные уборы с монетками, так любимые ею в детстве. Она перебирала их медленно, задумчиво, каждую вещь разглядывала, будто видела в первый раз, потом либо откладывала в сторону, либо аккуратно складывала в небольшой сундук у своих ног. Лунного света ей вполне хватало – Айхылу не любила яркого света по вечерам, предпочитая полумрак, в котором чувствовала себя уютнее и увереннее.

– Не кори себя за свое счастье, – вздохнула она и отложила в сторону праздничный елян, который любила носить до похищения. – Разве может быть человек повинен за любовь? Наоборот, Хумай, я очень рада за тебя.

Хумай порывисто обняла ее, прижала к себе, а потом расцеловала ей ладони.

– Айхылу, как же мне помочь тебе…

– Никак, Хумай, – покачала головой Айхылу. – Что тут сделаешь…

– Мы найдем тебе нового мужа! – Хумай упрямо тряхнула головой.

– Кто же возьмет замужнюю? Ни один егет на меня не посмотрит более. А сама я и думать не хочу об этом, – она ненадолго умолкла, а потом резко сменила тему. – Завтра отправляюсь к матери. Пробуду несколько дней с ней, а потом прилечу к тебе на свадьбу.

Хумай погладила красивые блестящие волосы Айхылу, красиво искрившиеся в серебристом свете луны, поцеловала ее в висок.

– Хорошо, Айхылу. Если хочешь, мы все же присоединимся с Акбузатом.

– Не переживай, – горько усмехнулась ее сестренка. – Теперь я никому не нужна, даже дивам.

– Это неправда, – мягко сказала Хумай. – Ты нужна мне, нужна нашему отцу. У нас с тобой есть наша страна, Айхылу. И у меня, и у тебя есть обязательства перед нашим народом. Дивы и змеи покушаются на наши земли, а мы обязаны сохранить их. И я, и ты, Айхылу. Придет время, и твой тулпар сослужит нам всем службу, вот увидишь, сестренка! А ты еще будешь счастлива, я точно это знаю.

Хумай помогла ей разобрать вещи, после долго обнимала и гладила по волосам, пока наконец Айхылу не уснула.

А на рассвете лебедушка вышла проводить ее и отца. Сарысай уже ждал хозяйку. Впервые они встретились с ней после того, как она вернулась домой. Рыжий скакун долго облизывал руки Айхылу и печально ржал, как будто просил прощения, что не смог ее уберечь. Айхылу лишь молча обнимала его за шею и гладила гриву. Хумай тоже рассеянно погладила его по голове, пытаясь вспомнить, когда в последний раз видела Акбузата.

Когда Самрау и Айхылу отбыли, она долго смотрела им вслед и, только когда они превратились в две маленькие точки на небе, ушла к себе в покои. На сегодня у нее было запланировано много дел: примерить свадебный наряд, посмотреть, готовы ли украшения к нему, решить с Уралом, через сколько дней будет свадьба. И было еще одно дело, которое Хумай оттягивала, как могла. Нужно было наконец спуститься в темницы и поговорить с Шульгеном. Пока царевна решила не сообщать, что его брат находится во дворце. Ей хотелось услышать, как он объяснит знакомство с Заркумом, не зная, что связывает ее с Уралом. С тех пор, как вернулся Самрау, Шульгена и Заркума сторожили Сыртлан и два его верных батыра. Вчера Хумай решила попросить его, чтобы он был неподалеку во время их разговора с Шульгеном. Все ее нутро чуяло исходящую угрозу от него, и ничего лебедушка не могла поделать с этим чувством.

Завтракала Хумай с Ямилей и Зухрой в небольшом зале, располагавшемся над мраморной террасой между Южной и Восточной башнями. Из открытого окна доносился упоительный аромат роз, который не радовал лебедушку этим утром: без сестренки ей вновь стало тревожно и одиноко. Этот зал находился между покоями сестер, и именно здесь они обычно принимали пищу. Он был поделен на две части: на одной стене изображался выложенный изразцами сад с тюльпанами, над которыми сияло солнце, на другой стене – ночное небо и луна со звездами. К солнцу летела белая лебедь, а к луне – разноцветная птица. В центре зала стоял низкий прямоугольный стол, вокруг лежало множество подушек на тот случай, если к сестрам присоединялись их подруги – дочери приближенных падишаха.

Завтрак был простой, без изысков: пиалы с кашей, на небольшом блюде соленый сыр, щедро политый медом, круглые лепешки с кунжутом и чайник с травяным чаем, от которого приятно пахло чабрецом.

Хумай ковыряла кашу ложкой, не чувствуя вкуса. Ямиля и Зухра сидели напротив, переглядываясь, но не решаясь заговорить первыми. Наконец Ямиля, не выдержав и с сочувствием глядя на Хумай, спросила:

 – Улетела наша звездочка Айхылу?

– Улетела, – вздохнула Хумай. – Проводила их с отцом на рассвете.

– Не переживай, – сказала Зухра, помешивая ложечкой в чайнике, чтобы лучше заварился чай, – ей там будет лучше. Может, она придет в себя быстрее.

– Разве можно вообще прийти в себя после такого? – покачала головой Ямиля.

– Можно, – спокойно ответила ей Зухра, аккуратно разливая чай в пиалы. – Жизнь, Ямиля, разная бывает. То приласкает нас, то испытания приготовит. Нельзя долго лить слезы о том, что было. Сломаться очень легко, куда тяжелее быть сильной, а нам сейчас без этого никак.

– Нет в тебе сочувствия, Зухра, – Ямиля недовольно нахмурила брови.

– Есть. Мне бесконечно жаль Айхылу. Но я хочу, чтобы она не зарывалась в страдания, а нашла силы жить дальше. Себя можно жалеть очень долго, Ямиля. А жизнь между тем проходит.

– Не будем спорить, – прервала их Хумай. – В твоих словах есть правда, Зухра, но мы должны помочь Айхылу и поддержать ее в такое сложное время для нее. Я знаю, как ей хотелось, чтобы Сарысай участвовал в этой войне, но тулпары не воюют без батыров.

– Ты права, – вздохнула Ямиля. – Раз уж ты вспомнила об Урал-батыре, давайте лучше займемся делом… У нас ведь сегодня запланирована примерка свадебного наряда, Хумай! Уже давно готовы кашмау и муйынса, а вчера девушки дошили платье. Нам надо теперь определиться, какого цвета будем шить елян. Белого или черного, Хумай?

Хумай пожала плечами.

– Белый елян разве надевают невесты на свадьбу?

– А почему нет? – удивилась Ямиля. – Нет таких правил, Хумай. Выбирай, что хочешь, а мы сошьем тебе.

– Белое платье очень красиво смотрится с красным муйынса, – сказала Зухра. – Может, и елян белый наденешь, а, Хумай? Красиво будет.

– Пойдемте лучше примерим все, а там и решим, какого цвета елян будем шить, – встала из-за стола Ямиля.

Хумай послушно отправилась с ними на примерку. Организацией ее наряда полностью занималась Ямиля, у нее были волшебные руки, в которых иголка и нитка не шили, а ворожили ткань, создавая самые красивые украшения и одежду. Хумай с ней особо не спорила, не имея желания заниматься этими хлопотами, а Ямиле она полностью доверяла.

Первым делом ее облачили в белоснежное платье, струящееся и легкое, как утренний туман над озером, и в мягкие шаровары из тончайшего шелка светлого оттенка. С головы сняли привычную девичью повязку с монетами – вместо нее надели белый платок и поверх него красочный кашмау. Его шапочка с круглым отверстием на макушке была сшита из красного бархата и украшена длинной лентой, расшитой бисером и кораллами, которая тянулась от затылка до пояса. Головной убор был богато украшен красной бисерной сеткой и подвесками из монет и коралловых бусин – одна из них, манлай сук, спускалась на лоб, а две другие, сулпы, крепились по бокам, у самых висков. Кашмау плотно облегал голову и обрамлял лицо царевны многочисленными монетами, отчего каждое ее движение сопровождалось мелодичным перезвоном.

– Как много монет, – Хумай потрясла головой, и монетки зазвенели в такт ее движениям. Кашмау оказался намного тяжелее, чем она ожидала.

– Невесту сначала должно быть слышно, – назидательным тоном ответила ей Ямиля, – и только потом видно!

Следом она достала муйынса – нагрудное украшение полукруглой формы до пояса, такое же богатое и из такого же материала, что и кашмау. Монеты на нем были нашиты горизонтальными рядами – самые мелкие у шеи, ближе к середине – чуть крупнее, и самые крупные были у нижнего края муйынса.

И все это вместе – белое платье, алый цвет, серебряные и золотые монеты – смотрелось очень нарядно, но без лишней пестроты. В этом наряде Хумай казалась не просто невестой, а воплощением рассвета – белоснежного, чистого, но уже тронутого первыми красными лучами Солнца, ее матери Кояш.

– Хумаааай… – восхищенно протянула Зухра. – Ты прекрасная лебедь!

– А я?! – возмутилась Ямиля шутливо. – А я прекрасная мастерица?

– А ты, видимо, водишься с бисурой^[2]! – сказала Хумай, и они вместе с Зухрой рассмеялись.

Ямиля погрозила им пальцем, но тоже не смогла сдержать улыбку.

Лебедушка долго молча крутилась перед зеркалом, рассматривая себя с разных сторон и поворачиваясь то одним боком, то другим. Наряд выглядел красочно и ярко. То, что это дочь Самрау выходит замуж, было видно издалека.

– Тебе нравится, Хумай? – спросила наконец Ямиля, затаив дыхание.

– Я выгляжу как лебедь, – улыбнулась ей царевна. – Ты смогла соединить обе мои ипостаси в свадебном наряде.

Ямиля радостно улыбнулась ей в ответ и закивала:

– Я так и хотела! Поэтому решила платье сделать белым – как твое оперенье. А кашмау и муйынса – цвета твоей матери.

Хумай еще немного покрутилась перед зеркалом, любуясь собой, и потрясла головой, с удовольствием вслушиваясь, как звучат монеты.

– Добавим немного земли в мой наряд, – наконец сказала она Ямиле. – Я хоть и небесная птица, а замуж иду за смертного человека. Земля – стихия Урала, пусть мой елян будет черного цвета.

– Как пожелаешь, Хумай, – кивнула ей Ямиля. – На его изготовление нам понадобится несколько дней. Так что вы свадьбу планируйте так, чтобы мы в спешке не дошивали. Не люблю я торопиться.

– И мы не торопимся, – сказала Хумай. – Слишком мало дней нам отведено, чтобы хотелось быстрее сыграть свадьбу.

В комнате повисло молчание. Ямиля и Зухра с сочувствием переглянулись. Каждая девушка мечтала о таком батыре, как Урал, но смогла бы каждая вынести разлуку с ним?..

– Даже и не знаю, завидовать или сочувствовать тебе, – вздохнула Зухра. – Такой егет у тебя в женихах, Хумай, и такая у него цель…

– И я не знаю… – тихо сказала Хумай, рассматривая свой наряд в зеркало и бережно поглаживая монетки на груди.

 

 

Глава восемнадцатая

 

Хумай стояла перед темницами. С ней были Сыртлан и Янтимер, суровый батыр с огромными ручищами, похожими на кувалды. Хумай знала, что он очень немногословный и нелюдимый человек, предпочитающий проводить время в обществе лошадей, а не людей.

Она сделала несколько глубоких вдохов и выдохов, пытаясь настроиться на спокойный и ровный тон для разговора с Шульгеном, – нет силы в пустых эмоциях. Только холодный рассудок и птичья зоркость помогут ей понять его помыслы. То ли отвар из сушеной мяты, то ли глубокое дыхание усмирили ее скачущее от волнения сердце, и царевна была предельно собрана и готова к разговору.

– Мы будем недалеко, Хумай, – сказал ей Сыртлан, уводя с собой Янтимера. – Оконце Заркума не вздумай открывать, у меня нет доверия к нему. Шульгена можешь не бояться, он не в состоянии выбраться из темницы.

Хумай кивнула. Подождала, когда они уйдут, и только потом осторожно подошла к оконцу и отворила ставни.

Несколько мгновений было так тихо, что Хумай успела испугаться, не умер ли Шульген в темнице. Сначала ее охватила паника, но затем она вспомнила, как Сыртлан говорил ей, что его и Заркума хорошо кормят и следят за их состоянием.

– Подойди к окну, пленник, – сказала царевна, поднеся факел к окну. – Я, Хумай, пришла говорить с тобой.

Зарешеченное оконце находилось на уровне лица Хумай, и она увидела, как к нему медленно подошел Шульген. От его самодовольного вида, с которым он заявился к ней с Заркумом, не осталось и следа. Лицо его было изможденным, состаренным от недостатка света и воздуха, на впалых щеках клочками росла борода, сальные волосы слиплись. Глаза, привыкшие к темноте, он щурил и прикрывал их поначалу руками от света. Когда же они привыкли к свету, пленник со злобой посмотрел на Хумай.

– Надо же… А я думал, ты решила меня сгноить в этой темнице, – голос его звучал очень хрипло и неприятно. «Словно ворон каркает», – подумала Хумай, разглядывая его и пытаясь увидеть хоть какой-то признак доброты и чести, но видела лишь злое, полное ненависти лицо. Они были с Уралом неуловимо похожи, но разным были наполнены братья. Если от Урала веяло силой, добром, созиданием, то от Шульгена исходило нечто низкое, разрушающее, смердящее нечистотами.

– Я дала тебе время, чтобы ты исправился, егет, – сказала Хумай. – Надеюсь, ты с пользой провел его и осознал свои проступки.

– Все не можешь мне простить, что сломал тебе крыло и хотел тебя съесть? – вдруг захохотал Шульген, некрасиво обнажив десны.

Хумай едва не отшатнулась от его жуткого в свете пламени оскала, но переборола себя.

– Не только, егет, хотя признаюсь, что я до сих пор помню тот случай. Твой брат проявил сострадание, а ты – нет. Как такое можно забыть?

– А ты поверила моему брату?! – вдруг разозлился Шульген. – Да он бы первый тебя и съел. Всегда больше всех ел, потому и вырос таким здоровенным.

– Вай, – покачала головой Хумай. – Ты говоришь обидные слова о нем, это не красит тебя, егет.

Шульген так посмотрел на нее, что казалось, будь он не за решеткой, а рядом, то схватил бы ее и задушил на месте от ярости. Хумай было неприятно продолжать этот разговор, и она в который раз пожалела, что затеяла его. Поэтому решила перевести тему с Урала на Заркума, надеясь, что от кипящей в нем злости Шульген расскажет, что на самом деле его связывало с ним.

– Почему ты пришел ко мне с сыном Кахкахи Заркумом? – напрямик спросила она и посмотрела ему в глаза.

Шульген не отвел взгляд, а, напротив, внимательно разглядывал Хумай. Как будто лицо его разгладилось, и даже исчезла злость. Было видно, как он старательно обдумывает, что ей ответить.

– Что же ты молчишь, Шульген? – задала ему еще один вопрос Хумай, втайне надеясь, что вот сейчас получит ответ, что они друзья и действуют заодно, и у нее будет аргумент перед Уралом, почему ей пришлось посадить его брата в темницу. А, главное, у нее будет веская причина не выпускать Шульгена из плена.

– А почему я должен тебе об этом рассказывать, царевна? – наконец прошипел Шульген.

– А почему ты считаешь, будто ты в таком положении, что можешь выбирать рассказывать мне или нет? – гневно спросила Хумай, не сдержавшись и забыв о своем решении не поддаваться эмоциям.

Шульген вновь замолчал, пренебрежительно и нарочито показательно разглядывая ее лицо.

– Ты за этим сюда пришла? – наконец спросил он ее, ухмыляясь, будто сам ведет этот разговор и узнает у нее нужные ему сведения. – Хочется знать, что меня с ним связывает?

Хумай не понравился его тон, но она понимала, что Шульген намеренно ее провоцирует, и старалась сохранять спокойствие.

– Отвечай на вопрос, егет, иначе я отдам тебя на растерзание своему тулпару. Таких гнилых, как ты, Акбузат не любит и размазывает в месиво одним своим копытом.

Шульген гортанно рассмеялся.

– Напугать меня решила, белая лебедушка Хумай? Не выйдет. Не поминай лишний раз коня своего, вдруг мне еще его усмирять придется...

– Я жду, – нахмурила брови Хумай.

– Что ж, царевна, вот тебе мой рассказ, – презрительно ответил ей Шульген, всем своим видом показывая, что делает большое одолжение. – Когда-то вышли мы с моим братом Уралом в путь, чтобы искать тот Родник, о котором ты нам поведала. Но так случилось, что наши пути разошлись. Он всегда был честолюбивым и мечтал о славе батыра. Не захотел вместе путь продолжать под видом того, что, если мы разделимся, так быстрее Родник найдем. Так я и пошел своей дорогой, а Урал – своей. Долго я шел, много чего повидал, но однажды повстречался мне Заркум. По глупости своей принял я его сначала за обычного человека, рассказал все про себя, про брата своего Урала, про то, что ищем мы Яншишма с благой целью. А змей заманил меня в царство дивов, притворившись, что зовет в гости во дворец к своему отцу-падишаху. Когда я понял, куда попал, было уже поздно. Стал я у них пленником, царевна. Пленили меня они, как и ты. Они и за Уралом охотились, но при мне его еще никто из них не смог поймать.

Хумай напряженно слушала его, сдвинув брови и сомкнув губы, сопоставляя в голове факты.

– Зачем вы пришли в мой дворец с Заркумом? Что ему было нужно?

– Акбузат ему был нужен, – усмехнулся Шульген. – Думали, вдруг я смогу побороться за твое сердце и усмирю твоего тулпара. Тогда бы они получили его.

Хумай прислушалась к своим ощущениям. Ей не понравилось, как он говорил об Урале, пытаясь выставить его в дурном свете перед ней, но не стала зацикливаться на этом, потому что знала со слов Урала, как было на самом деле. Что касается знакомства с Заркумом и его пленением, то все это вполне могло быть правдой. Она чувствовала, что Шульген не врал, но и будто что-то недоговаривал. Кахкаха и Азрака, несомненно, хотели бы извести Урала, но только мог ли знать об этом Шульген, если, как он утверждает, был их пленником?

– Ты и вправду решил получить Акбузата? – спросила его Хумай, и издевка проскользнула в ее словах, которую она не смогла скрыть.

– Я был бы не против, – мерзко ухмыльнулся Шульген, – заполучить волшебного тулпара. Но у меня был свой план, и я не собирался, завоевав Акбузата, продолжать подчиняться Заркуму. У меня есть своя цель, я хотел продолжить поиски Яншишма. Мы с Уралом обещали родителям, что найдем его.

И снова Хумай поняла, что он опять выдал ей правду частично. Так, как выгодно было ему.

– Почему же ты не сбежал от Заркума, когда отправились вы в мою страну? – задала она резонный вопрос.

– Нас сопровождал один из самых огромных дивов Азраки, который перелетел с нами до границ твоей страны, а дальше мы уже шли пешком. Я ведь уже упомянул, что мы были не у змеев, а у дивов. Заркум соврал мне, что он сын Азраки. О том, что его отец Кахкаха, я узнал только что от тебя.

Хумай внимательно посмотрела ему в глаза. «Теперь не лжет», – растерянно отметила она про себя.

– Неужто ты не мог побороть и Заркума, и этого дива?

– А зачем мне это надо было делать, если мы отправились за Акбузатом? Мне не помешал бы такой помощник.

И здесь не лгал Шульген. Акбузат ему был нужен, это правда.

– Тебе что-то известно про твоего брата? – Хумай решила проверить, что знает он об Урале.

– Нет, я ничего не слышал о нем с того момента, как мы разошлись, – спокойно ответил Шульген.

– Откуда же тебе известно, что дивы хотели поймать и его? – спросила Хумай настороженно.

– Тайком подслушивал обрывки разговоров во дворце Азраки, – хмыкнул Шульген. – Слышал, что они знают о сильном батыре, который ищет Родник. Кто захочет оставлять в живых батыра, который решил вернуть жизнь выжженной земле и прогнать всю нечисть обратно в Нижний мир? Я понял, что они и на него охотятся.

– Что же они сохранили твою жизнь? – задала Хумай вопрос.

– Я тебе уже сказал, царевна, – Шульген смотрел на нее холодным и колючим взглядом, сдвинув брови. – Хотели меня использовать, но ты вмешалась в их планы.

Видно было, что ему нелегко даются эти слова. Кто захочет рассказывать о себе такое и показывать слабость перед женщиной? Он зло сплюнул себе под ноги, и Хумай в который раз поразилась, сколько в нем ненависти.

– Еще вопросы? – спросил Шульген, сощурив один глаз.

– Вопросов больше нет, – ответила ему Хумай. – Жди, егет, моего решения по твоей дальнейшей судьбе.

И резко захлопнула окно, не дожидаясь какого-либо ответа от него.

 

(Продолжение следует)

 

^[1] Кашмау – традиционный головной убор женщин у башкир, представляющий собой шапочку с отверстием на макушке и с лентой-наспинником, спускающейся по спине.

^[2] Бисура – мифическое существо из башкирского фольклора, дух, умеющий рукодельничать.