№7.2026. Алсу Исмагилова. Лети, моя Хумай!

Глава первая

Превратиться в птицу легко. Достаточно закрыть глаза, раскинуть в стороны руки и побежать. На первых трех шагах по телу пройдет мелкая дрожь и легкие наполнятся воздухом, на четвертом – тело станет легче. На пятом ты окажешься в воздухе. Шея вытянется, руки станут тоньше, ноги стремительно сожмутся в размерах и превратятся в черные жесткие лапы. Одновременно тебя окутает яркая вспышка света, а по всему телу пробегут мурашки, и оно враз покроется белым оперением. Шестого шага уже не будет: ты полетишь. Легкое онемение кожи к этому моменту пройдет, лишь перья сначала будут щекотать до смеха. Но рассмеяться не получится – из тонкого длинного горла вырвется долгий лебединый крик. И вот ты уже птица, белая лебедушка Хумай. И никто, никто на этом свете, кроме твоих родных, не отличит тебя от другого лебедя. 

– Твои глаза ни с чем не спутать, Хумай, – любил говорить ей отец. – И взгляд, и горделивый стан своей дочери я узнаю из тысячи, даже если она в обличье птицы.

Она надеялась, что сердце Самрау почует, в какую беду попала его дочь, и он успеет прилететь до того, как будет уже поздно. Хумай то и дело поднимала голову и всматривалась в небеса, стараясь отыскать его грозную фигуру, летящую к ней на помощь. Но небо до самого горизонта было предательски чистым. «Ах, отец… – мысленно обратилась она к нему в который раз. – Приди, отец! Помоги выпутаться из ловушки, в которую попалась по глупости».

Превратиться в птицу легко. Легко летать в вышине под ласковым взглядом Матери-Солнца. Легко нежиться на прозрачной водной глади. Но стоит тебе устать в долгом полете, то превратиться обратно в человека не получится, пока не наберешься сил. Уставшее тело не может меняться так быстро. Уставшую птицу легко поймать. 

Она и сама не поняла, как не заметила этих диких мальчишек, набросивших на нее сети. Охотники подкрались бесшумно, словно не люди, а тени скользили по траве, и поймали ее в одно мгновение, как только она опустилась на небольшое озерцо, окруженное деревьями и густым кустарником. По всей видимости, они скрывались в кустах, выжидая пока не зазевается зверь или птица, и, увидев, как лебедушка собирается сесть на водную гладь, тут же накинули на нее сети. От страха лебедушка забилась, пытаясь вырваться из плена, и мальчики для пущей надежности туго перетянули ее лапки грубой веревкой, которая больно впилась в кожу.

«Не нужно было лететь весь день без отдыха!» – в который раз мысленно корила себя Хумай. Дался ей этот заброшенный, пустынный край, лежащий посреди бесконечного моря! Но любопытство так разъедало ее после того, как она подслушала разговор отца с заезжим кунаком[1], утверждавшим, что в этом краю нет Смерти, что она забыла о нем много лет назад и что здесь никто из людей не живет. Как же он ошибался! И люди здесь живут, и сами они смерть для всего живого. 

Хумай попыталась резко вырваться из ловушки, надеясь, что мальчики зазеваются и ей удастся осуществить побег, но один из них грубо схватил ее за крылья, намеренно сжав при этом правое с такой силой, что кость надломилась и разрезала кожу. Тут же острая боль пронзила все тело лебедушки, отчего у нее потемнело в глазах и она резко вскрикнула.

– Полегче, Шульген! – сердито крикнул мальчишка чуть ниже ростом и вырвал птицу из рук другого. – Зачем ты сломал ей крыло?

– Чтобы она не могла улететь, глупый, – рассмеялся Шульген и демонстративно слизал кровь лебеди с пальцев, кровожадно причмокивая при этом. – Или ты хотел бы, что бы я сразу свернул ей шею? Но не торопись, Урал, дождись, пока доберемся до дома! Там я все сделаю – и ощиплю, и разделаю, как надо. Лебединое мясо вкуууусное...

Услышав эти слова, Хумай в ужасе затрепыхала крыльями на руках мальчишки, отчего боль в сломанной кости разом усилилась, и ей показалось, что в нее впилось множество тонких игл. Она дернулась и, непроизвольно посмотрев на крыло, увидела, как из-под перьев пугающе торчит острый обломок кости, вокруг которого медленно набухало бурое кровавое пятно. Впервые в жизни лебедушка увидела собственную кровь. Густые, бордовые капли медленно стекали по крылу, замарав грубые руки мальчика и его старую поношенную рубаху на груди, но тот даже не обращал внимания на пятна. У Хумай же от вида своей крови резко запульсировало внизу живота, и ее затошнило до головокружения. Ей стало понятно, что улететь самостоятельно у нее уже не получится и перевоплотиться обратно – тоже. На мгновение лебедушке стало трудно дышать, но она сумела побороть животный страх, охвативший ее, и уже собралась было заговорить с мальчишками, как вдруг из-за деревьев вышли мужчина и женщина. Седые, с сеткой морщин на лицах, оба очень похожие друг на друга, словно близнецы. Хумай сначала не поняла, сыновьями или внуками были им мальчики – слишком они были стары для роли отца и матери. Но вскоре ей стало ясно, что все-таки это их дети.

– Смотрите, не упустите птицу! – приказал мужчина. – Это единственная наша добыча на сегодня.

При его появлении старший мальчик притих и сменил грубый тон на заискивающий:

– Не беспокойся, отец. Она уже не улетит.

– Тебе нравится смотреть, как птица мучается и истекает кровью! Поэтому ты сломал ей крыло, – вдруг выкрикнул младший мальчишка и, повернувшись к мужчине, добавил чуть слышно: –  Он облизал кровь с руки, отец!

Услышав эти слова, мужчина недобро прищурился, отчего морщины на его лице стали глубже и острее, и медленно подошел к старшему мальчишке.

– Щенок! – вдруг выкрикнул он яростно и схватил его за шиворот. – Ты все же пил из раковины?! Нарушил мой запрет?!

Хумай увидела, как от развернувшейся сцены непроизвольно дернулась женщина, но устояла, не побежала к сыну.

– Нет! Нет! Не пил, отец! Не пил я! – тонко взвизгнул от испуга старший мальчик. – Я над Уралом посмеяться хотел, вот почему я облизал руку.

Его глаза отчаянно забегали, избегая сурового взгляда отца, он засуетился, вцепился в его руки, пытаясь сдернуть их с ворота своей рубахи. Хиленькая ткань, не выдержав, треснула и оголила острое плечо и впалую грудь.

– Нельзя лить кровь понапрасну – птица еще жива, – угрюмо процедил мужчина, выдвинув вперед от негодования челюсть. – Нельзя пить кровь и облизывать свои кровавые руки, щенок. Ты знаешь этот закон.

Короткий разговор между отцом и сыновьями окончательно убедил Хумай, что старший мальчишка и в самом деле собирался съесть ее. Эта устрашающая мысль и дикая до потери сознания боль отняли у нее всякую способность трезво мыслить и говорить. Липкий неприятный страх вновь накрыл ее с головой, сдавив при этом горло, и она могла лишь молча, как будто откуда-то издали, наблюдать за тем, что происходит. Понимание того, что в Среднем мире есть люди, поедающие живых существ, шокировало ее до оцепенения.

Тем временем мужчина подошел к ней и внимательно оглядел раненое крыло, затем бесцеремонно схватил ее за шею и повертел голову, словно проверяя, годится ли такая птица в качестве еды. Когда он довольно грубо тронул торчащую кость, Хумай гортанно вскрикнула от резкой боли и потеряла сознание.

Мужчина, не придав никакого значения тому, что птица резко обмякла в руках его младшего сына, взглянул на небо и заторопил детей и жену:

– Пора возвращаться, скоро стемнеет.

Все четверо, больше не проронив ни слова, вышли на еле заметную тропу и направились в противоположную сторону от заходящего солнца. Младший мальчишка аккуратно нес птицу на руках. Лицо его было угрюмым, брови сошлись в одну сплошную линию, словно он старательно обдумывал что-то очень важное для него. Впереди него шли отец с матерью, а после него – брат. Он зло пыхтел позади и то и дело недовольно подталкивал его, наступая на пятки. В конце концов кончилось все тем, что старший Шульген поставил младшему подножку, и тот упал вместе с птицей на землю.

Спасительное небытие, в которое впала Хумай от боли, из-за боли же резко закончилось, и она очнулась, увидев перед собой встревоженное лицо мальчика. Он внимательно рассматривал ее крыло, пытаясь понять, не повредилось ли оно при падении еще больше. К нему подошли отец с матерью.

– Птица мучается, – впервые сказала мать, посмотрев на Урала. – Неси ее аккуратно или сверни ей наконец шею.

Урал ничего не ответил, только мрачно взглянул на Шульгена и медленно поднялся на ноги, не выпуская лебедь из рук. Он чувствовал, как судорожно билось ее сердце, словно птица осознавала, что ей недолго осталось. Мальчик и сам понимал, что мать права и надо бы закончить все одним привычным движением рук, но что-то мешало ему. Странные мысли теснились в его голове. Не впервой ему было ловить дичь, чтобы утолить свой голод. Отец и мать научили его одним движением ловких рук лишать жизни добычу, и мальчишка знал закон: нельзя растягивать предсмертные муки животных. Сегодня он впервые понял, для чего это было нужно – и животным не чужд страх Смерти. Никогда ранее Урал об этом не задумывался.

Он пропустил Шульгена вперед и пошел самым последним, оберегая пойманную лебедь, которая, устав от нестерпимой боли, положила голову ему на предплечье. Она смотрела, как огненно-красное солнце ненадолго зависло на самом краю неба – еще немного и нырнет за горизонт окончательно. Вытянув шею, Хумай словно пыталась поймать его еле видные предвечерние лучи, превозмогая острую боль в крыле. «Ах, матушка… – молилась она про себя. – Задержись еще хоть немного, не уплывай за горизонт… Найди свое нерадивое дитя, помоги мне выбраться на волю, матушка…» Но солнце, не услышав ее молитвы, окончательно скрылось за горами. И сразу же со всех сторон стали подползать угрюмые вечерние сумерки, охватывая своими щупальцами всю долину, через которую лежал путь. 

Выход к долине проходил через густую чащу леса, которая пугала Хумай. Никогда она еще не видела столь недружелюбный лес. Огромные сосны, раскинув свои старые лапы, жутко скрипели и стонали, будто жалуясь на долгую жизнь. Внезапный резкий ветер устрашающе завывал где-то наверху, волнуя кроны высоких тополей. Временами слышалось рычание диких зверей, скрывающихся в густых зарослях. Где-то вдали ухнула сова, извещая о своем выходе на охоту. Ей в ответ раскаркалась стая ворон на старом дубе и тут же взметнулась ввысь, оглашая окрестности громкими гортанными криками и неистовым хлопаньем крыльев. Эхо тут же поймало эти будоражащие кровь звуки и, казалось, намеренно усилило их, распространяя все дальше и дальше к долине.

Однако, казалось, людей, что ее поймали, нисколько не волновал лес, через который они шли уверенным шагом. «Они здесь главные, – поняла Хумай. – Они сами смерть всему живому», – вновь повторила она про себя пришедшую недавно ей в голову мысль. 

Хумай взглянула на больное крыло. С него продолжали стекать капли ее крови. Младший мальчишка, несший ее бережно на руках, приложил к крылу лист подорожника, а она и не заметила, отметив про себя, что кровь для него была обычным делом. Лебедушка осторожно оглядела крыло. Рана, из которой стекала кровь, набухла, и было ясно, у нее нет шансов на побег. Она не в состоянии была даже просто взлететь, не говоря уже о том, чтобы одолеть расстояние до Страны птиц. Даже если получится убедить их отпустить ее, нельзя пережидать здесь, пока поправится крыло. Нужно вызвать подмогу, но очень осторожно.

Урал, будто чувствуя страх лебедушки, погладил ее по спине своей огромной тяжелой ладонью, стараясь не задеть сломанное крыло:

– Не бойся, птица. Не бойся.

Хумай осторожно подняла голову и посмотрела ему в глаза. В них не было жестокости. То был взгляд честного и справедливого мальчишки лет двенадцати-тринадцати, и в нем уже сидел дух великого воина – Хумай нутром чуяла необыкновенную силу. Его тело уже начало принимать облик егета – широкие плечи, узкий таз, могучая грудь. Лицо было резко очерченное, тяжелая квадратная челюсть делала его на вид старше, выразительные скулы и раскосые глаза придавали какой-то дикой привлекательности всему облику мальчишки, скупая улыбка и складка между нахмурившихся бровей говорили о том, что он чем-то постоянно озабочен.

Заметив ее интерес, Урал в свою очередь взглянул на нее. Птица не отвела глаз, разглядывая его в упор. Никогда доселе никто из пойманных им живых существ не смотрел на него так. В умирающем взгляде животных читалось что угодно, но только не интерес. Чаще всего это был бессмысленный взгляд, направленный в неизвестность. Дольше всех цеплялись за жизнь хищники. Но и они, умирая, не выказывали ничего, кроме звериной ярости, и видели в нем противника, который их поборол, но не человека. Ни одна пойманная птица не ждала так покорно своей участи, все они судорожно бились в его руках, пытаясь вырваться и улететь, и ни одна птица не смотрела на него внимательным взглядом. Лебедушка же разглядывала его так, словно изучала. Урал невольно поежился под ее взглядом и первым отвел глаза. 

– Ты не простая птица, – наконец сказал он и вновь посмотрел на нее.

Хумай лишь коротко кивнула в ответ, понимая, что убедить нужно не мальчишку, а отца. Ей не хотелось тратить силы на пустые разговоры. Крыло нещадно болело, и с каждой секундой она слабела, поэтому выжидала момент, чтобы заговорить с седым мужчиной.

Лес кончился внезапно, и им открылась долина, окруженная горами. Тут же в нос ударил сладкий тягучий запах лесных ягод, смешанный с еле уловимым ароматом душицы и зверобоя. Хумай вспомнила, как они с Айхылу прошлым летом лакомились ягодами на точно таком же поле. На нем так же росли душица и зверобой, и они нарвали их домой целую охапку, чтобы высушить и пить травяной чай.

До гор шли уже практически в темноте. Хумай к этому времени окончательно обессилела, временами она теряла сознание, но боль вытягивала ее обратно, заставляя открыть глаза. Мальчишка словно чувствовал ее муки и бережно гладил по голове. К этому моменту он окончательно решил, что странную птицу не даст в обиду ни брату, ни отцу, до конца не понимая, что же так тронуло его в ней – то ли осознанный взгляд, полный боли, то ли сломанное нерадивым братом крыло. 

Наконец они подошли к небольшой горе, у подножия которой зияло отверстие – вход в пещеру, их жилище. Перед входом была маленькая аккуратная площадка, на которой находился плоский камень и бревна вокруг него. Камень служил им обеденным столом, на нем же они обычно свежевали тушки убитых животных и готовили скудную еду. Мужчина коротко кивнул Шульгену. Тот сразу подскочил и стал убирать утварь, что лежала на камне, без слов поняв отца. Урал молча смотрел на белую лебедушку, обмякшую на его грубых мозолистых ладонях, и на то, как брат расчищает место для разделки. Урал осмотрел птицу: она лежала, еле дыша и чуть прикрыв глаза. Крыло было болезненно набухшим, хоть кровь уже перестала сочиться. Мальчик вновь ласково погладил птицу, как будто хотел, чтобы она поняла, что он не даст ее в обиду. От его прикосновений Хумай вынырнула из тьмы, в которую она погружалась, как в вязкую топь, и в которой произошедшие события стирались, словно их и не было. Едва она открыла глаза, как резко вспомнила, что произошло – крыло ныло так, что уже не было сил оставаться в сознании. Лебедь взглянула с надеждой на небо, дышащее прохладой летней ночи где-то далеко над головой и украшенное первыми робко сияющими звездами. Хумай горько вздохнула и тут же вздрогнула от раздавшегося внезапно голоса мужчины:

– Наточи мой нож, Шульген, – сказал отец мальчиков и скрылся в пещере.

Шульген, криво ухмыльнувшись, стал точить длинный и кривой нож о большой каменный брусок. При этом время от времени он посматривал на Урала с лебедью на руках и одаривал их обоих недоброй улыбкой. Хумай не могла отвести глаз от ножа, который с визгом и скрежетом неторопливо двигался по бруску камня. Страх сковал девичье сердце, и ей казалось, что она потеряла дар речи.

Когда отец показался в дверях, проверяя выполнил ли его просьбу старший сын, Урал окликнул его:

– Отец!

– Говори, – коротко бросил ему мужчина. 

Урал замолчал, не зная, какие слова подобрать, чтобы рассказать отцу о коротком диалоге, произошедшем между ним и птицей. Она до сих пор никак больше не показала, что не простая птица, а продолжала молчать, поэтому мальчик допускал мысль, что ее кивок мог померещиться ему.

– Птицу я вам не дам, – тихо, но твердо сказал он и насупился пуще прежнего.

Мать, протиравшая раковину для сбора крови, медленно выпрямилась и посмотрела на младшего сына.

– Хороши егеты! – рассердился отец. – Один сломал птице крыло, другой хочет оставить ее мучиться. Никак не поймете, безумцы, что со Смертью не шутят. Пока мы в этом краю сами ее несем всему живому, но стоит нарушить законы мироздания, как она придет за нами. Нельзя причинять боль просто так! Нельзя пить кровь животных! Зло живет под землей, не зовите его сюда.

– Она разумна! – выкрикнул в отчаянии Урал. – Это не обычная лебедь!

Хумай поняла, что настал тот самый момент, когда ради спасения своей жизни нужно открыться перед охотниками. Собравшись с силами, лебедушка подняла голову и посмотрела сначала на Урала, а потом – на его отца. От волнения сердце ее замерло и сбилось дыхание.

– Спасибо, батыр[2], – тихо сказала она слабым голосом, – но позволь мне самой объясниться с твоим отцом. – Лебедушка говорила из последних сил, но и так голос ее был прекрасен, словно журчание весеннего ручья. – Я не земная птица, и я не сирота. Родом я из Страны птиц, которой правит отец мой, падишах Самрау. Когда-то давным-давно, когда еще никто из людей не жил на этом свете, он искал себе пару, но не найдя ее на земле, воспарил в небо и, увидев Луну и Солнце, в обеих влюбился, и каждая подарила ему по дочери. Моя мать – солнышко по имени Кояш, все вы знаете ее, всем вам светит она день-деньской. Меня же зовут Хумай, стоит мне распустить мои золотистые волосы, как с них льется свет днем – на землю, а ночью я посылаю лучи самой Луне. Я прошу вас: отпустите меня во имя отца моего и матери моей, дающей вам свет и тепло. Вы не сможете меня съесть, даже если разорвете на части, сжуете и проглотите – в младенчестве мать омыла меня из Родника Жизни, подарив мне бессмертие. Мой отец, падишах Самрау, все равно найдет меня и спасет. Прошу вас: отпустите меня на волю.

Сказав последние слова, лебедушка расплакалась. Никогда в жизни ей не приходилось кого бы то ни было молить о пощаде – это унижало, растаптывало достоинство и уничтожало ее изнутри. Впервые за свою долгую жизнь она чувствовала себя беспомощной.

Отец батыров долго молчал, в упор рассматривая Хумай.

– Я никогда не слышал ни о твоем отце, ни о тебе, – наконец произнес он хриплым голосом. 

Хумай кивнула:

– Возможно. Но, может, ты слышал, что на свете есть Родник Жизни?

– Это я слышал, – осторожно ответил ей мужчина. 

– Ты можешь перерезать мне горло и вкусить моего мяса, но не переварится оно в тебе. Камнем ляжет оно в твоей утробе и утробе твоих детей! Отпусти меня, и я вернусь в родную страну, к своей семье, а вам в знак благодарности я укажу путь к Роднику Жизни.

Мужчина молчал, задумчиво перебирая седую бороду. Ничего он не ответил белой лебедушке Хумай, лишь отозвал в сторону жену и детей, чтобы держать совет, как быть.

– Птицу надо отпустить! – упрямо заявил Урал и сильнее сдвинул брови.

Шульген зло рассмеялся ему в лицо:

– А что ты будешь есть, брат?! 

– Тебе лишь бы брюхо набить! – с досадой сказала мать. – Не переживай, глупый мальчишка, у меня осталось немного мяса вепря да сырой рыбины.

При этих словах Урал торопливо сжал ее руку, а Шульген с возмущением повернулся к отцу:

– Да мало ли какая это птица! Если б она была волшебной, то мы бы не смогли ее поймать или она уже давно бы сбежала при помощи своего волшебства. Но она до сих пор здесь! Интересно получается! Отец, съедим ее, не упускай наш ужин.

– Да она еле жива! – Урал рассерженно махнул рукой в сторону птицы, которая сидела очень тихо, прикрыв глаза. – У нее нет сил ни на что. Ты посмотри, крыло треснуло, и с него льется кровь!

– Говорящая лебедь наобещала какой-то Родник Жизни, и ты ей поверил! – зло бросил ему в лицо Шульген. – Что это вообще такое, этот родник? Кто его видел? Почему мы должны верить, что она в нем искупалась и теперь бессмертна? Очень мне интересно посмотреть, как птица воскреснет после того, как отец отрубит ей голову, – при этих словах Шульген, довольный своей шуткой, захохотал.

Но мать, поджав губы, сердито сказала:

– Родник Жизни, или Яншишма, вовсе не выдумка. По всему миру идет Смерть, пожиная свои плоды и питаясь человеческой ненавистью и злобой. Служат ей не только люди с черным сердцем, но и дивы^[3], и змеи^[4]. Пока она набивает утробу в тех землях, где поселилось зло, и забыла о нашем крае, но когда-нибудь она придет и за нами. И так выкосит весь наш мир. Когда-то мы с вашим отцом жили среди людей на благодатной земле, да только напали на те земли дивы и змеи и выжгли ее, изгнали нас. Лишь Яншишма в силах остановить их, и вам, сыновья, однажды придется оседлать львов и пойти искать Родник, чтобы вернуть жизнь в погибшие земли. В затерянном краю оберегали мы вас от Нижнего мира, но вы обязаны будете вернуться к людям, чтобы помочь им.

– Мать права, – кивнул их отец. – Мы наловим себе еще еды, так что не будем шутить с судьбой. Вдруг птица действительно поможет нам и укажет, где искать Родник Жизни.

– Вы хотите отправить нас на поиски Родника к людям!? – Шульген от удивления разинул рот, но его вопрос остался без ответа. Даже не взглянув на старшего сына, мужчина подошел к волшебной лебедушке.

– Хорошо, царевна Хумай. Мы верим тебе. Коли и в самом деле твой отец – могущественный падишах Страны птиц и ты знаешь, где искать Родник, твоей жизни ничего не угрожает. Придет время, и наши дети отправятся в дальний путь, чтобы изгнать всю нечисть с сожженных земель, на которых когда-то жили люди. Небеса даровали им обоим невиданную силу, великое будущее ждет их обоих, поэтому если укажешь путь к Роднику, то мы будем тебе очень признательны. 

Хумай к этому моменту обессилела настолько, что не смогла ничего ответить ему, – лишь молча смотрела на него. Силы ей еще понадобятся.

– Я сам отправлюсь с ней в путь, – сказал Урал. – Где бы ни находился дворец ее отца, доставлю ему дочь. Отправимся, как я подкреплюсь.

– Хорошо, – сказал отец.

Урал кивнул и посмотрел на птицу.

– Не бойся, – прошептал ей Урал и осторожно положил ее на землю. – Я возьму льва у отца, и мы скоро отправимся в путь.

Он присоединился к родителям и брату, рассевшимся вокруг камня, чтобы разделить с ними нехитрую трапезу. Хумай ничего ему не ответила. Ее пугал Шульген, который не спускал с нее злых глаз, поэтому нужно было сделать все быстро и не прогадать момент.

Лебедушка внимательно наблюдала за ними. Видно было, что они давно не ели и очень проголодались. Еда увлекла их настолько, что все, включая и Шульгена, забыли на какое-то время о ней. Тогда она, стараясь унять нервную дрожь в теле, осторожно вытащила три пера из здорового крыла и обмакнула их в кровь, что сочилась из сломанного. Совершив этот магический обряд, которому некогда обучил ее отец, Хумай замерла, прислушиваясь к ночной тиши. 

«Если однажды ты попадешь в беду, – сказал ей Самрау, когда она была еще ребенком, – а я не успею прийти к тебе на выручку, омой три пера своих кровью, и в тот же миг явятся к тебе три моих самых сильных лебедя и спасут тебя из любой беды». Тогда лебедушка засмеялась в ответ, уверенная, что с ней никогда ничего страшного не произойдет. Но отец лишь покачал головой, словно упрекая ее в беспечности. Хумай казалось, что и в других землях все должно быть устроено так, как в стране ее отца, где царили порядок и добродетель. Но, как же она ошибалась, ей стало ясно только сейчас. 

Лебедушка, затаив дыхание, продолжала вслушиваться в звуки ночи этой странной затерянной земли, но ничего такого, что могло бы ей внушить надежду на то, что ритуал сработал, не слышала: лишь где-то далеко плакала ночная птица, тихо жужжали сверчки в траве да громко чавкал голодный Шульген. Она совсем было уже приуныла, когда вдруг по поляне пронесся тихий шепот ветра и обдул ее сломанное крыло мягко и ласково, тихо прошелестев что-то ей на ухо. Хумай подняла голову, разглядывая небо. Раскинувшееся над нею полотно было иссиня-черным, словно бархатным. По нему важно плыл месяц в окружении таинственно мерцающих звезд, освещая землю. Вдруг что-то блеснуло высоко в небе, а затем стремительно и бесшумно ринулось на землю. Сердце лебедушки подпрыгнуло и забилось: наконец-то!

Люди за трапезой до сих пор ничего не подозрительного не слышали, разбавляя свой ужин оживленным разговором. Хумай осторожно посмотрела на Урала, который, спиной почувствовав ее взгляд, медленно обернулся. Сердце царевны бешено застучало, в голове пронеслись хаотичные мысли о том, что мальчик сорвет побег и окажется проворнее лебедей. Но Урал спокойно наблюдал, как рядом с ней внезапно очутились три лебедя и, мгновенно подхватив ее, вновь взлетели в тихое ночное небо. Все произошло настолько быстро, что Хумай лишь краем глаза успела увидеть, как подскочил Шульген и подбежал к тому месту, где она только что сидела.

Лебеди летели всю ночь, предварительно пересадив ее на носилки, которые они сделали на берегу того озера, где Хумай была поймана маленькими батырами. Боль к этому времени стала нестерпимой настолько, что лебедушка не в состоянии была даже говорить. 

 

 

Глава вторая

 

Во дворец прилетели к утру, когда еще мать Хумай Кояш не успела проснуться и выглянуть на небо даже одним глазком. Огромное здание, сконструированное так, чтобы в нем было удобно и летать птицам, и жить людям, с высоким сводчатым куполом и взмывающими вверх стройными четырьмя башнями, показалось задолго до того, как они начали снижаться. Сначала это был лишь неясный силуэт, смутно проступающий сквозь утреннюю дымку, но чем ближе лебеди подлетали к нему, тем четче вырисовывался он на светлеющем небе. И только когда он предстал перед ними во всем своем великолепии, у Хумай отлегло от сердца: спасена!

Ночь, внезапно перевернувшая сознание лебедушки, медленно уступала место новому дню. На минуту ей померещилось что-то зловещее в облике дворца, нечто, не предвещавшее ничего хорошего, но она тут же прогнала прочь странные мысли, списывая их на пережитое потрясение. Возможно, в этом был виноват тающий в предрассветных сумерках туман, который придавал дворцу мрачные краски. «Нет, – сказала царевна самой себе. – Нет. Все плохое позади», – и с надеждой оглянулась на начинающее заниматься на горизонте зарево, окрашивающее небо в пока еще тусклые красные краски. К этому моменту лебеди начали плавно снижаться вниз, и она услышала, как в роще, что находилась позади дворца, пел печальную песню соловей. Перед посадкой они несколько раз облетели по кругу дворцовую площадь, чтобы плавно опустить раненую царевну на вымощенную мраморными плитами поверхность. Высокие стрельчатые окна были еще полны ночного сумрака, на многочисленных террасах и балкончиках не было ни единой живой души, безмолвствовало и главное украшение площади – мраморный фонтан в форме большой чаши. Дворец спал самым крепким предрассветным сном.

Как только лебеди осторожно опустили Хумай перед дворцом, тяжелые резные двери его открылись и из него выбежала растрепанная красивая девушка. Хумай слабо улыбнулась: «Айхылу, сестренка!» Уложенные в две косы волосы серебристого оттенка почти расплелись, черные глаза, несмотря на то что под ними залегли темные круги от недосыпа, ярко горели на лице, гармонируя с оливкового цвета кожей, на левой щеке притаилась маленькая родинка. Тонкость и статность ее девичьего стана подчеркивал елян^[5] темного цвета, который она надела поверх повседневного платья. На груди у нее висело богатое муйынса^[6] в несколько рядов из серебряных монет, которые тревожно подпевали каждому ее торопливому шагу. По внешнему виду девушки можно было предположить, что она не переодевалась с вечера и ночь провела в тревожном ожидании.

– Ах, Хумай! – воскликнула Айхылу и заплакала, увидев кровь на сломанном крыле. – Что с тобой случилось?!

Тут же, не дожидаясь ответа, девушка повернулась к батырам, которые сняли птичье обличие и приняли человеческий облик. Двое из них были близнецами, и оба они были схожи чертами лица с третьим, который выглядел чуть старше их.

– Сыртлан, вы так долго летели! Я всю ночь ждала вас!

– Хумай была не в наших землях, – виновато ответил ей Сыртлан.

Айхылу с удивлением на него посмотрела, хотела спросить что-то, но махнула рукой и, с усилием открыв тяжелые двери дворца, крикнула куда-то вглубь:

– Зухра, Ямиля, помогите мне срочно! Хумай надо перенести в ее комнату и перевязать крыло!

– Мы перенесем царевну, Айхылу, не переживай, – сказал один из близнецов.

Айхылу благодарно кивнула им. В сильном волнении она даже не замечала, как вновь и вновь переплетала пальцы обеих рук, тревожно наблюдая за сестрой, которая погрузилась в полузабытье. Так девушка простояла несколько мгновений, размышляя, что делать дальше.

Но стоило Хумай тихо застонать от боли, как Айхылу оглушительно громко свистнула, не медля больше ни секунды. Тут же небо затянуло грозовыми тучами, сверкнула молния, и с грохотом в клубах пыли появился крылатый скакун яркого огненного окраса. Его могучая грудь вздымалась и опускалась, ноздри раздувались, глаза сверкали звериной яростью, огромные крылья за спиной трепетали в ожидании полета. Тулпар^[7] был настолько красив в золотом своем сиянии, что на него было больно смотреть. Громко заржав, он преклонил колено перед девушкой, и та, быстро вскочив на него, схватила за уздечку и крикнула:

– На Родник, Сарысай!

Хумай не в силах больше смотреть на сияние, исходящее от крылатого коня, прикрыла глаза. Когда она их открыла, Айхылу и тулпар уже исчезли в небесах. Хумай попыталась рассмотреть их силуэты на светлеющем небе, но окончательно лишилась сознания.

Очнулась она на своей кровати, когда день перевалил уже за середину. Открыв глаза, Хумай осмотрелась и никого не увидела рядом. Комната ее была залита мягким золотистым светом, который просачивался сквозь резные деревянные решетки высоких окон, выходивших в сад. Лучи, пробиваясь сквозь тончайшие шелковые занавеси, бликовали на противоположной стене, облицованной золотистыми изразцами, – ими были выложены солнце на фоне голубого неба и грива летящего к нему Акбузата. Из приоткрытого окна дул легкий ветерок, и прозрачный балдахин золотистого оттенка лениво колыхался над головой Хумай. Вокруг нее лежала целая гора самых разных подушек: плоские и высокие, круглые и квадратные, из парчи, бархата, шелка. Одни были расшиты золотом, другие – жемчугом и бисером, третьи – гладкие, без вышивки, но из такой мягкой ткани, что к ним хотелось прижаться щекой.

Попытавшись сесть, царевна с удивлением обнаружила, что находится в теле птицы. Осторожно взмахнув крыльями, Хумай увидела на одном из них остатки крови и вдруг вспомнила прошлую ночь. Мальчишки, их суровый отец… Странная затерянная земля. Ей же сломали крыло и чуть не съели! Она внимательно посмотрела на пострадавшее крыло и попробовала им пошевелить. Рана к этому моменту успела затянуться, а кость – срастись. Боль прошла, но тянущее вязкое чувство еще теребило крыло. Кто-то принес ей живую воду из Родника и омыл ею… «Да! – вспомнила Хумай. – Айхылу полетела за ним, как только меня доставили во дворец…»

Внезапно резные двери ее покоев открылись, и в них, осторожно шагая, зашла Айхылу, словно почуяв, что сестра пришла в себя.

– Ах, Хумай! – вскрикнула она и подбежала к ней, всплеснув руками. – Ты очнулась! Как ты себя чувствуешь?! Как только стражники отца доставили тебя, я сразу же полетела на Яншишма! Ах, Хумай! – Айхылу зарыдала во весь голос, не сдерживая эмоций. – Ты не представляешь, как я испугалась за тебя, когда Сыртлан мне сказал! 

Хумай склонила к ней голову:

– Айхылу, спасибо, родная моя. Спасибо… – шептала она.

Айхылу вытерла слезы, вдруг, на секунду замерев, встрепенулась и спросила ее:

– Сколько ты уже в облике птицы, Хумай?!

– Второй день. 

– Ты же знаешь, что нельзя так долго! – вскрикнула Айхылу. – Ты достаточно набралась сил, чтобы перевоплотиться? Сможешь?

Хумай осторожно расправила крылья. Боли не было.

– Наверное, стоит попробовать… – неуверенно сказала она. – Думаю, что я смогу совершить небольшой полет.

– Давай, Хумай, – заторопила ее сестренка. – Надо перевоплотиться, иначе будет поздно. Полетели на задний двор, в нем больше места, чем в твоих покоях.

Тут же, сорвавшись с места, она побежала и, на ходу превратившись в птицу, вылетела в окно, не дожидаясь сестры. Яркий свет от перевоплощения больно ударил по глазам Хумай. Она зажмурилась на секунду, потом расправила крылья и попробовала сделать круг по комнате. Крыло не болело, но немного ныло, и чувствовалось, что с ним что-то не так. Хумай решительно подлетела к окну и вылетела вслед за Айхылу на задний двор. Сюда редко заглядывали посторонние, да и сами сестры приходили только тогда, когда им хотелось побыть в тишине. Это место разительно отличалось от парадной площади перед главным входом. Здесь не было мраморных плит, отполированных тысячами ног, не было строгих арок и выверенной геометрии фонтанов. Здесь царила природа, лишь слегка прирученная человеческой рукой. В центре двора располагался небольшой пруд, выкопанный по поручению падишаха. По его краям, склоняясь к самой глади, росли старые ивы. Их длинные ветви, тонкие и гибкие, свешивались до самой воды и касались ее кончиками листьев, словно пальцы, пробующие, тепла ли она. Между ивами вилась узкая тропинка, выложенная плоскими камнями. Она огибала пруд и вела ко входу во дворец.

Приземлившись на заднем дворе, Хумай увидела сестренку в образе девушки, которая в ожидании нетерпеливо переминалась с ноги на ногу. 

– Давай! – подбодрила ее Айхылу и крепко зажмурила глаза. – У тебя получится. Два дня – это не так страшно! 

И Хумай вновь взлетела.

Превратиться в человека легко. Надо лишь вспомнить свое лицо – прямые брови вразлет, огромные, в пол-лица, карие глаза в обрамлении пушистых ресниц, упрямый нос с горбинкой, губы, как у отца, но по-девичьи чуть пухлее, золотистый цвет волос, горделивый стан, никогда не опадающие вниз плечи, высокую грудь, тонкие запястья, длинные пальцы, узкие кисти, белую кожу... Надо лишь вспомнить, что тебя ждут. Надо лишь знать, что у тебя есть отец, есть мать и есть младшая сестра, ради которых ты живешь. Стать человеком очень просто, если ты живешь для кого-то. 

Хумай летела по кругу, делая каждый следующий оборот уже и уже, пока наконец не опустилась на землю в обличии девушки, озарив все вокруг ярким светом. Тряхнув золотыми своими косами, она потянулась руками, разминая плечи и спину. Подбежав к сестре, улыбнулась ей и крепко обняла:

– Ах, милая моя, что бы я делала без тебя! Спасибо за живую воду. Я как новенькая! – рассмеялась она, но тут же спохватилась. – Как ты смогла принести воды из Родника? Как Сарысай?

– С ним все в порядке, – ответила Айхылу. – Можно сказать, что нам с ним очень повезло. Когда мы ворвались на Родник, его сторожили всего два дива.

– «Всего два дива»! – ахнула Хумай, передразнивая Айхылу. – Дивы Азраки – исполины, Айхылу!

– Ну а что мне оставалось делать! – сердито топнула ногой Айхылу. – Оставить тебя так?!

Хумай замолчала, рассеянно разглядывая младшую сестренку. Внезапно у нее разболелась голова. Айхылу заметила, как побледнела сестра, и сразу сменила гнев на милость. Она взяла Хумай под руку, мягко потянула за собой.

– Идем, посидим. Ты еще слаба, не спорь.

Она повела сестру в обход пруда, туда, где старые ивы смыкали свои ветви особенно густо, образуя живой шатер. За ними, у подножия деревьев, стояла почерневшая от времени деревянная скамья. Ее поставили здесь еще в те времена, когда сестры были девочками и любили прятаться от наставниц в этом укромном уголке. Ивы склонялись над скамьей, словно обнимая ее, и надежно прятали от любопытных глаз.

– Садись, – сказала Айхылу, усаживая сестру на скамью. Сама примостилась рядом, поправила подол, чтобы не касаться мокрой травы. – Ты потеряла много крови, постарайся не делать резких движений.

Хумай послушно опустилась на шершавое дерево, привалилась плечом к сестре и закрыла глаза. Тишина, прерываемая лишь легким плеском воды о берег да шелестом ивовых ветвей, медленно успокаивала ее. Головная боль отступила, но вместе с ней, казалось, уходили и силы.

– Айхылу, пойми, я просто переживаю за тебя, – сказала она наконец и тяжело вздохнула. – Сунуться под нос к дивам одной!

– Хумай, что толку переживать о том, что могло бы быть, – пожала плечами Айхылу. – Все сложилось очень удачно. Мы появились с Сарысаем на рассвете, когда оба дива мирно спали. Они даже не успели проснуться, как Сарысай размозжил с ходу им головы своими копытами, а потом еще прошелся по их телам, распоров им животы и выпустив кишки наружу.

– Сарысай свиреп, как Акбузат! – покачала головой Хумай.

– В последний раз за ним охотились как раз дивы, – ответила Айхылу. – Они загнали его до полусмерти и очень разозлили. В тот раз мы смогли уйти от погони, но сегодня Сарысай расквитался с ними. Я насилу заставила тулпара оставить тела дивов в покое.

– Азрака будет вне себя от ярости, – вздохнула Хумай.

– Пусть злится, – отмахнулась от ее слов Айхылу. – Хватит об этом! Лучше расскажи, что произошло с тобой. Вчера вечером Сыртлан напугал меня, сказав, что ты попала в беду и отец отправляет его на твои поиски. Где ты была, сестра, и кто посмел сломать твое крыло?

– Это долгая история, – поморщилась Хумай. – Помнишь, несколько дней назад у нас остановился заезжий кунак, который рассказывал, что посреди моря есть затерянная земля, о которой забыла сама Смерть? Мне стало любопытно, и я полетела на поиски этой удивительной земли. Оказывается, на ней живут люди – старик со старухой и два их сына. Они-то меня и поймали. Один из мальчиков сломал мне крыло. Я летела весь день и была уставшей настолько, что не смогла перевоплотиться. Дикари хотели съесть меня, но я смогла незаметно окунуть три пера в свою кровь и позвать на помощь.

– Съесть тебя?! – возмутилась Айхылу. – Как они посмели?! Ты что, им не сказала, кто ты?!

– Сказала, – ответила Хумай. – Но эти люди ничего не знали ни о нашем отце, ни обо мне – лишь слышали, что вода из Родника может оживить сожженные дивами и змеями людские земли. Только поэтому они решили отпустить меня. Но старший мальчишка очень злился и хотел, чтобы из меня приготовили ужин.

– Как можно есть живое существо?! Как можно съесть волшебную птицу?! – распалялась все больше и больше Айхылу. – Можно подумать, они каждый день ловят по говорящей птице и съедают ее! Ну ничего! Отец должен вернуться сегодня вечером, он им задаст жару! Будут знать, как на лебедей охотиться!

– Я бы этого не хотела, – твердо сказала Хумай. – Думаю, ему не нужно знать подробностей. В итоге ведь все закончилось хорошо.

– Хумай! – уставилась на нее сестра. – Ты вызвала лебедей отца на помощь. Ты думаешь, что он не поинтересуется, что произошло?! Да он полетит к ним и сам лично расскажет этим невеждам, кто такой падишах Самрау и кто такая Хумай!

Хумай замолчала, нервно теребя одну из своих кос, наматывая ее кончик себе на палец. 

– Что-то не так? – спросила Айхылу. – В чем дело, Хумай?

– Ты же знаешь отца… – горько вздохнула Хумай. – Я боюсь, он так разозлится, что причинит им вред… Младший батыр, Айхылу, добрый, не такой, как его брат.

Немного помолчав и прокрутив в голове картины вчерашней ночи, она добавила:

– Этот мальчишка единственный проявил сочувствие ко мне и хотел отпустить. И собирался уже это сделать, да я опередила его. 

– В таком случае нет причин волноваться о нем. Отец справедлив, ты же знаешь! – сказала Айхылу как отрезала.

– Я знаю, но, когда дело касается нас, словно див в него вселяется… – вздохнула Хумай. 

Айхылу умолкла, прикрыв свои красивые черные глаза. Морщинка, появившаяся меж ее черных бровей, говорила о том, что девушка обдумывает некую мысль. Наконец она открыла глаза и посмотрела на сестру:

– Хумай. Просто поговори с ним и попроси его не наказывать их. Это будет лучше, чем если б ты стала изворачиваться и врать ему.

Хумай пожала плечами:

– Возможно, ты и права, Айхылу. Я подумаю над твоими словами.

Из головы у нее не шел почему-то Шульген. Его злой взгляд и дикое желание убить ее. 

Она резко встала, еле удержав равновесие: еще не до конца прошла слабость в теле, и временами кружилась голова.

– Осторожно! – Айхылу подскочила за ней следом и успела подать руку. – Кажется, ты устала, сестра. Давай я провожу тебя в твои покои?

Хумай кивнула, и они вдвоем направились во дворец.

 

 

Глава третья

 

Отец появился поздно вечером. Хумай уже собиралась ложиться спать, как вдруг он стремглав влетел в открытое окно и в считанные доли секунд принял облик человека. Она еле успела закрыть глаза, чтобы вспышка света не ослепила ее, а открыв их, невольно залюбовалась падишахом. Его смуглое лицо, прогретое солнцем и изборожденное ветрами, было для нее самым прекрасным во всем подлунном мире. Глаза падишаха, раскосые и черные, как ночь без единой звезды, пугали иных мрачностью, но Хумай знала: они видят намного больше, чем простые смертные. В те редкие моменты, когда в небесном чертоге Луна полностью перекрывала собой Солнце, Самрау посещали пророческие видения, и взгляд его становился пустым и жутким, словно он проваливался в грядущее. В такие моменты Хумай боялась дышать, чтобы не спугнуть ненароком таинство провидения.

Ярко характеризовали отца и другие черты лица – разлет густых прямых бровей и острый, с горбинкой нос придавали ему хищную, звериную красоту, которую смягчали губы – чувственные, чуть полные, но без юношеской мягкости. Завершал портрет упрямый подбородок. Но больше всего в облике падишаха Хумай нравилась ее схожесть с ним – во дворце говорили, что она полностью унаследовала его черты лица, несмотря на то что отец был смуглым и с черными, как смоль, волосами, а белой кожей и густыми золотистыми локонами одарила ее мать, божественная Кояш.

– Хумай! – бросился к ней Самрау. – Ты жива и здорова! 

Его могучая грудь вздымалась и опускалась от волнения, словно под нею клокотала лава, которая вот-вот найдет выход и вырвется наружу, сметая все вокруг. Где-то и внутри нее текла такая же кипящая жидкость, только она научилась ее сдерживать своей женственностью, а вот падишах – если что-то грозило ей или Айхылу – зверел и готов был растерзать кого угодно до смерти.

– Отец!

Хумай бросилась к нему стремительно, взметнув золотые косы, и повисла на его шее, вцепившись руками так крепко, будто боялась, что он сейчас растает, как предрассветный туман.

– Не переживай! – затараторила она, уткнувшись носом в его одежды и пытаясь говорить бодро. – Все уже позади! Меня спасли твои батыры, видишь – я жива, здорова и цела!

Она отстранилась ровно настолько, чтобы заглянуть ему в лицо, и натянула улыбку.

Самрау молчал. Смотрел на нее сверху вниз долгим, тяжелым взглядом, от которого Хумай захотелось спрятаться обратно у него на груди.

– Прости, что сам не прилетел, – тихо выдохнул он, словно слова давались ему с трудом.

– Я знаю, знаю, отец! – Хумай снова уткнулась лицом в его грудь, чтобы не видеть этого взгляда. Голос ее звучал приглушенно, но горячо. – Ты же был в Верхнем мире! Я специально выждала, когда ты улетишь надолго, чтобы никто не мешал мне спуститься...

– Нет, Хумай, – он перебил ее мягко, и она сразу замолкла. – Не в том дело.

Он взял под руку дочь и повел к той части ее покоев, которая предназначалась для приемов гостей. Это была небольшая ниша, украшенная резными колоннами из дерева, с удобными низкими диванчиками, расположенными вдоль стен под зарешеченными окнами. Посреди комнатки стоял небольшой круглый столик из темного дерева с гнутыми ножками. На нем лежал поднос с фруктами, глиняным кувшином с прохладной чистой водой и парой стаканов.

– Верхний мир – не преграда для меня. Зов крови своих детей я услышу хоть из самой глубокой бездны и моментально приду на помощь, – сказал Самрау, усаживаясь на диван, и Хумай села напротив. – Я специально отправил Сыртлана. Сжал Небо и усилил ветер ему в помощь, чтобы он долетел быстрее мысли.

Хумай резко вскинула голову, впилась взглядом в его лицо.

– Не понимаю, – голос ее зазвенел, как тетива. – Объяснись, отец. Что ты имеешь в виду?

Самрау выдержал взгляд дочери. Не моргнул. Не отвел глаз. Стоял перед ней – скала, облаченная в царские одежды, – и рассматривал ее так пристально, будто видел впервые. Тишина повисла между ними тяжелая, плотная, как предгрозовой воздух.

– Ты попала в узел судьбы, Хумай, – произнес он наконец ровным голосом. – Я не имел права вмешиваться. То, что случилось с тобой вчера, – это начало цепочки событий, которая определит будущее людей.

Хумай недоверчиво сощурилась. Голова чуть склонилась набок, словно она прицеливалась.

– Ты так говоришь... будто знал, что со мной произойдет.

– Знал, что тебя поймают два брата. И что это решит судьбу людей.

У Хумай словно воздух закончился в легких. Она распахнула рот, чтобы вдохнуть, и тут же сжала челюсти. Глаза ее вспыхнули.

– Поэтому ты научил меня обряду с кровью?! – воскликнула она, и голос ее сорвался почти в крик. Она всплеснула руками, и многочисленные монетки на косах рассерженно звякнули. – Научил, а сам не прилетел?! Отправил Сыртлана?!

– Да. – Самрау ответил коротко и жестко, как отрезал.

Хумай замерла с открытым ртом, не веря, что он так спокойно это произнес.

– Именно так, Хумай, – он налил себе стакан воды и пригубил. – Подумай сама. Что было бы, если бы прилетел я?

Она смотрела на отца так, будто видела его в новом, чужом, незнакомом свете. Брови ее сошлись к переносице, губы дрогнули.

– Ты сейчас... говоришь со мной, как падишах с царевной... – выдохнула она почти беззвучно. – Не как отец с дочерью...

– Все верно, – кивнул Самрау спокойно и уверенно. – А теперь, – он чуть склонил голову, глядя ей прямо в глаза, – подумай, как царевна. Что бы сделал могущественный отец, повелитель Неба, если бы его дочь поймали дикари?

Хумай молчала. Руки ее медленно поднялись, скрестились на груди. Пальцы забарабанили по предплечьям, выдавая бурю внутри. Она смотрела на отца исподлобья, обиженно, но пытаясь просчитать, к чему он ведет. Самрау без тени эмоций выдержал этот взгляд.

– Уничтожил бы их... – выдохнула она наконец, и уже тише, с горьким вздохом повторила: – Уничтожил бы.

– Вот почему я не полетел, – падишах развел руками. – Когда судьба завязывает узлы, Хумай, даже у меня нет права их разрубать.

Хумай опустила глаза. Пальцы перестали барабанить и замерли, впились в собственные плечи.

– И что же... – голос ее сел, и пришлось откашляться. – Что же за будущее нас ждет, отец?

– Не знаю.

Она удивленно посмотрела на него, не ожидая такого ответа от симурга.

– Знаю лишь одно: вчера был завязан один из тех крепких узлов, что плетет злодейка-судьба. А уж как вы его распутаете...

Хумай вспыхнула, и щеки ее залил жаркий румянец, а в глазах метнулось любопытство пополам с гневом.

– Хочешь сказать... я еще встречу этих дикарей? –  она вскинула глаза на отца, поймала его взгляд и тут же посмотрела в сторону, будто испугавшись собственного вопроса.

– Может, встретишь. А может, и нет. – Самрау пожал плечами спокойно, даже буднично. – Узел сплетен. А как вы его распутывать будете – мне неведомо. Отныне все зависит от вас. Каждое ваше с ним действие станет весомым для Среднего мира.

Хумай встала и медленно подошла к окну. Облокотилась о подоконник, вгляделась в темнеющее небо и увидела, как зажглась и подмигнула ей насмешливо первая звезда, яркая и дерзкая.

– Почему ты помогаешь людям, отец? – спросила она, не оборачиваясь. Голос звучал глухо, но твердо. – Почему готов отдать им наших тулпаров? Пока Акбузат и Сарысай с нами, Азрака и Кахкаха не посмеют напасть.

– Потому что я верю в них.

Хумай резко обернулась вполоборота и с любопытством посмотрела на отца.

– Верю, что найдутся честные, смелые, сильные батыры, достойные тулпаров. – Самрау шагнул ближе и встал за ее спиной, но не коснулся. – И еще потому, что на Средний мир давно покушаются змеи и дивы. Если Небо не поможет людям, они проиграют. А если змеи и дивы завладеют Средним миром... – он сделал паузу, и Хумай почувствовала, как воздух сгустился. – Следом придет черед Верхнего.

Царевна вновь повернулась к окну и посмотрела на звезду.

– Ты поэтому основал в Среднем мире свою Страну птиц? – спросила она шепотом. – Чтобы помогать людям?

– В том числе, – падишах бесшумно подошел к ней, но близко не встал, давая Хумай больше пространства и стараясь не давить на нее. – Нечисть боится наших тулпаров. Люди, бежавшие из сожженных земель, могут жить у нас спокойно, пока вы не найдете батыров, достойных Акбузата и Сарысая.

Хумай развернулась, задрав подбородок и снова скрестив руки на груди, как будто защищалась и бросала вызов одновременно.

– Когда люди вернутся на свои земли... они будут добывать пропитание, как те, кто меня поймал?

– Да, Хумай.

– Это ужасно! – голос ее сорвался. – Эти мальчишки хотели меня съесть! – выкрикнула она, и в глазах блеснули злые, обиженные слезы. – Тот, который сломал мне крыло... он облизал мою кровь со своих пальцев!

Тошнота подкатила к горлу, стоило вспомнить. Хумай зажала рот ладонью, зажмурилась, мотнула головой, отгоняя видение. Одна бровь Самрау в удивлении поползла наверх и медленно изогнулась дугой.

– Мальчишка... – голос падишаха стал тише, но острее лезвия ножа, – пил кровь животных?

Он сощурился. Глаза его сузились в две черные щелки, и в них Хумай вновь увидела не отца – владыку. Того, перед кем трепещут миры.

– Нет... – она помотала головой, все еще зажимая рот. – Не знаю... Их отец рассердился, когда узнал. Спрашивал его. Но мальчик кричал, что не пил, – она опустила руку, переводя дух. – А что не так с кровью?

Самрау покачал головой.

– В мире людей есть свои законы, Хумай. Им можно есть зверей и птиц, но нельзя мучить и пить их кровь, – он сделал паузу, чтобы его дочь прочувствовала весь ужас. – Потому что кровь ввергает выпившего в безумие.

– Но мальчик не был безумным, отец! – Хумай шагнула к нему, вцепилась в рукав. – Злой, жестокий – да! Но не безумец!

– На глаз не определишь. – Самрау горько усмехнулся. – Безумие овладевает человеком медленно. Пройдут годы, прежде чем выпитая кровь животных потечет по его венам, вытесняя человеческое начало.

Хумай замерла и вспомнила взгляд Шульгена, липкий и голодный. Ее передернуло. Тошнота вернулась с новой силой, скрутила живот, подкатила к горлу.

– Почему же люди такие, отец?! – выкрикнула она с отчаянием. – Почему им непременно надо ловить животных, есть мясо, лакомиться кровью?!

– Человек – сложное существо. – Самрау вздохнул, бережно взял ее лицо в ладони, как самую великую драгоценность. – Ему тяжко, Хумай. Средний мир находится между Верхним и Нижним и испытывает влияние обоих. Потому в человеке есть и добро, и зло, и только он сам выбирает, что растить в своем сердце.

Хумай закрыла глаза. Прильнула щекой к его ладони.

– Людям бы поучиться у тебя, отец... – прошептала она. – Ты создал идеальное государство.

Самрау притянул ее к себе, погладил по золотым волосам, поцеловал в макушку.

– Хумай, – голос его звучал мягко, но твердо, – мне приятно слышать твои слова, но ты дочь падишаха и должна понимать: Страна птиц тоже в Среднем мире. Когда-нибудь Азрака и Кахкаха доберутся и до нас. – Она замерла в его руках. – Никто не знает, не объявит ли нам войну Нижний мир завтра. Пока их сдерживают тулпары, но будь уверена: они еще не один раз попытаются ими завладеть. Им надо успеть это сделать до того, как вы с Айхылу найдете себе женихов.

Хумай помолчала немного, а потом звонко рассмеялась.

– Ах, отец! – глаза ее засверкали. – Никогда Азрака не получит моего тулпара! Акбузат с дивами словно для своего удовольствия играется!

Она подмигнула отцу также, как до этого ей подмигивала первая звезда за Небе, и Самрау улыбнулся в ответ.

– Да, тем бедолагам твой крылатый конь устроил веселье, – усмехнулся он, вдруг вспомнив, как в прошлом году за Акбузатом охотились семь дивов и как легко тулпар с ними расправился, закинув в Дальнее небо, где они навеки застряли в причудливом узоре.

– Акбузата невозможно забрать, отец, – покачала головой Хумай. – Мы с ним как единое целое. Только я могу его подарить, но только он может выбрать кому. 

– Кояш сделала тебе хороший подарок, – падишах вновь посерьезнел. – Однако не стоит забывать, что дивы могут пойти войной в любом случае, поймают они Акбузата с Сарысаем или нет. Повод им найти не сложно. Тогда не избежать нам кровопролития, а я бы не хотел, чтобы война началась, пока тулпары без батыров. С одной стороны рядом с нами пирует кровожадный Катил, а с другой стороны в выжженных землях – змей Кахкаха. А ты знаешь, как быстро плодятся змеи. Они вылезли из Нижнего мира и отхватили часть людских земель, которых им уже не хватает, и их царь давно засматривается на наши.

– Я знаю, отец, – кивнула Хумай. 

– Не думай, что наше благополучие и спокойная жизнь делают нас неуязвимыми. Смерть может настичь нас где угодно, даже за пределами страны, в обличии самого Катила или кого-то из царства змей или дивов. Ты должна усвоить вчерашний урок и впредь быть осмотрительнее.

Отец замолчал, устало потирая переносицу и закрыв глаза. Молчала и Хумай, опустив глаза долу и перебирая золотистую косу. Она чувствовала, как  сегодняшний разговор медленно переворачивает ее сознание. Узел судьбы, о котором говорил падишах, волновал ее и рождал самые разные вопросы о своем будущем.

– Хумай, – вновь произнес Самрау спустя какое-то время, – ты же знаешь, мать омыла тебя в Яншишма, и ты получила бессмертие, но с оговоркой: бессмертна ты лишь в теле птицы. Твою человеческую жизнь прервать легко.

Хумай в ответ лишь горько вздохнула.

– Отец, моя человеческая жизнь так или иначе когда-нибудь прервется.

Лебедушка смахнула навернувшиеся так некстати слезы в приступе жалости к самой себе, и Самрау большими пальцами обеих рук аккуратно вытер мокрые щеки, вспомнив, как много раз в ее детстве он так же вытирал ей слезы.

– Будущее тревожит меня, Хумай. Я думаю, Кахкаха и Азрака, не ровен час, объединятся. Каждый из них уже сжег много земель в Среднем мире! Много батыров послали люди сражаться с ними, но ни один не вернулся. Настанет час, когда нам всем придется принять участие в войне за Средний мир. И ты не останешься в стороне, тебе предстоит внести свой вклад, Хумай.

– Потому что судьба уже завязала узел... – тихо сказала царевна.

– Да, – кивнул Самрау. – Роль каждого из нас предопределена, и твоя задача – одна из самых главных в предстоящей войне. Не забывай об этой, Хумай.

На этом тяжелый разговор с отцом был закончен, и лебедушка, вздохнув, проводила его до двери. Самрау напоследок погладил ее по щеке и ушел.

Хумай же долго сидела у окна, прислушиваясь к ночной тиши, которую время от времени прорезал крик одинокой выпи, что поселилась с недавних пор на болоте у самых стен дворца. Яркий свет ее распущенных и причесанных волос перекликался с мягким светом одинокого месяца, который медленно плыл по темному небу. 

Проснулась она от того, что солнечный луч нежно щекотал ее лицо, и с удивлением обнаружила, что уснула в неудобной позе, сидя у окна. Хумай улыбнулась лучу и протянула руку к солнцу, что уже вовсю освещало землю.

– Мама… – прошептала царевна. – Здравствуй, мама.

На минуту ей захотелось прижаться к матери, ощутить пульсирующее тепло, почувствовать, как она гладит своими горячими ладонями ее волосы. В последний раз они виделись три луны назад, и ей очень хотелось вызвать тулпара из Верхнего мира, чтобы отправиться к матери. Но она опасалась, что Акбузат не будет рассуждать об узлах судьбы, как ее отец, а просто ринется в затерянный край мстить обидчикам.

Хумай еще какое-то время поиграла с солнечным лучом, который весело перепрыгивал с одного золотистого локона на другой, но потом, умывшись, надела широкие штаны, длиннополую рубаху белого цвета с оборками по подолу, сверху которой повязала муйынса и фартук, и накинула на себя черный шелковый елян, расшитый разноцветными нитками и украшенный позументами. После этого она заплела волосы в две косы, повязала на лоб ленту, отороченную монетами и обулась в мягкие войлочные туфли. Затем царевна вышла из комнаты, и тяжелая резная дверь бесшумно закрылась за ее спиной.

Она поправила ворот еляна, глубоко вздохнула и направилась по длинному коридору, освещенному масляными светильниками, свисавшими с потолка на кованых цепях. Их пламя мерцало, отбрасывая на стены причудливые тени, и от этого казалось, что вышитые золотом птицы на шелковых гобеленах следят за ней зорким взглядом. Каменные полы дворца, хранящие прохладу даже в самый знойный летний день, были покрыты мягкими коврами с затейливым узором, состоявшим из переплетений виноградных лоз, звезд и полумесяцов. Хумай шла по ним бесшумно, словно парила в воздухе.

Издалека доносились приглушенные голоса – то слуги заканчивали утреннюю уборку, негромко переговариваясь друг с другом. Хумай невольно замедлила шаг, прислушиваясь, но дворец тихо гудел, словно улей, и слова их тонули в его жужжании.

Она свернула в галерею, где вдоль стен тянулись резные колонны из темного дерева. Между ними, словно паря в воздухе, висели тончайшие шелковые завесы, расшитые золотыми нитями. Они колыхались от едва уловимого сквозняка, и Хумай казалось, что кто-то невидимый идет рядом с ней, слегка касаясь ее плеча.

Наконец царевна достигла высоких дверей тронного зала. Две створки из кедра, окованные серебром и украшенные чеканкой, охраняли два стража. Увидев ее, они безмолвно склонили головы и отворили двери. Хумай шагнула внутрь и на мгновение замерла, хотя видела этот зал сотни раз.

Просторный, словно небесный свод, он уходил вверх на два человеческих роста и был наполнен светом, который лился из многочисленных стрельчатых окон. Сводчатый потолок по обеим сторонам от трона поддерживали арочные галереи с мраморными колоннами. Над ними красовались небольшие балкончики с резными перилами. В арках вдоль стен располагались тахты – низкие широкие ложа из дерева с многочисленными подушками. По правую руку от трона падишаха стояли углом к друг другу мягкие низкие диванчики. Эти места считались самыми почетными и предназначались для важных персон. Они были обиты бархатом, а лежавшие на них подушки увешаны длинными золотистыми кистями. Между ними и перед каждой тахтой стояли низкие столики из резного дерева, инкрустированные перламутром. На них слуги ставили угощение.

Сам трон Самрау находился на возвышении в три ступени у стены напротив главного входа. Он был искусно выточен из позолоченного орехового дерева, украшен хризолитами, рубинами, бирюзой и изумрудами. На нем тончайшей резьбой были вырезаны любимые цветы дочерей повелителя – тюльпаны, розы, гвоздики и пионы. На широком сидении лежали подушки из парчи и бархата, расшитые жемчугом и золотом. Над троном, на четырех тонких колоннах, возвышался балдахин – золоченый, с подбитым алым бархатом верхом, с которого свисали тяжелые кисти с жемчужной бахромой. Внутри он был расшит золотыми звездами, солнцем и полумесяцем. В нескольких шагах от трона у стены стоял мраморный фонтанчик с беспрестанно журчащей водой. Это тихое воркование всегда действовало на Хумай успокаивающе.

В глубоких нишах стояли хрупкие фарфоровые вазы, расписанные цветами и соловьями, а рядом с ними – резные ларцы из сандалового дерева, источавшие тонкий пряный аромат, смешанный с запахом розовой воды и мускуса. Пол был выложен мрамором и устлан коврами с высоким ворсом. Стены, от пола до самого верха, украшала мозаика: синие, золотые и зеленые изразцы складывались в затейливые узоры – все та же вьющаяся лоза, летящие птицы, солнце и луна, сменяющие друг друга в вечном круговороте. Прямо за троном во всю стену красовалось изображение Мирового Древа, корни которого уходили в землю, а ветви поднимались к небесам. У его подножия сидела, расправив крылья, огненно-красная птица симург – вторая ипостась падишаха, символ мудрости и бессмертия. Когда Самрау восседал на своем ложе, голова симурга находилась прямо над балдахином, а справа и слева от трона были распростерты огромные крылья.

Сейчас зал был пуст. В задумчивости Хумай постояла некоторое время, раздумывая, куда бы направиться, как вдруг из открытого окна послышался заливистый смех. Она с интересом выглянула и увидела, что на заднем дворе репетируют танец девушки. Среди них была и Айхылу, которая приветственно замахала ей, предлагая присоединиться. Хумай, улыбнувшись, кивнула и вышла к ним из дворца. Девушки стояли в шахматном порядке в два ряда, все они были одеты в одинаковые светло-зеленого цвета платья, сверху которых были накинуты черные бархатные еляны, на груди у них красовались муйынса, на головы были повязаны ленты с монетами, точно такие же, какую повязала себе Хумай, а волосы у каждой были уложены в аккуратные две косы.

– Чем вы занимаетесь? Репетируете новый танец? – спросила она.

– Да, – закивали девушки. – Мы разучили песню о любви девушки и батыра и хотим исполнить эту историю в танце. Будем показывать его на Сабантуе^[8].

– Присоединяйся, Хумай! – воскликнула Айхылу. – Ты даже одета почти как мы, только цветом рубахи отличаешься, так что будешь невестой, как раз она должна выделяться.

– Не успела я прийти, а вы мне уже главную роль приготовили! – улыбнулась Хумай. – Ну а кто исполняет роль батыра?

– Его нет в этом танце. – пояснила одна из девушек, Зухра.

– Как же так? – удивилась Хумай. – История любви девушки и батыра… Что-то я не совсем понимаю. Батыр должен быть!

– Он ушел воевать с дивами, а молодая жена осталась ждать его. Танец показывает все ее переживания, ведь батыр ушел давно, и его все нет и нет, а его возлюбленная даже не знает, где находится ее муж и что с ним сталось.

Хумай почувствовала, как какое-то неприятное чувство шевельнулось у нее в груди.

– Вот как! – хотела она сказать непринужденно, но вместо этого прохрипела. – Прямиком со своей свадьбы ушел?

– Да, – ответила Зухра. – В песне поется, что егет ушел рано утром на рассвете в ночь после свадьбы.

– Кто же вам пропел такую интересную песню?

– Да тот кунак и пропел, который рассказывал о затерянной земле, – пояснила Айхылу. – Он говорил, что на его родине эта песня известна всем.

Хумай вспомнила, что старец был с домрой в руках и частенько что-то наигрывал на ней. 

– Давай, Хумай, вставай! – потрясла ее за руку сестра. – Ты у нас лучшая танцовщица, тебе и танцевать главную роль.

– Нет, знаешь, Айхылу, мне как-то не хочется. – Хумай попыталась высвободить руку, но к ней сразу же подбежали девушки и разом заговорили, уговаривая разучить с ними танец. Хумай в ответ лишь покачала головой. – Что-то я себя не очень хорошо чувствую. Да и ваша история грустная...

– Брось, Хумай! – засмеялась Айхылу. – Это всего лишь песня! Станцуем вместе на празднике Сабантуй! Отец будет рад посмотреть на нас.

 

 

Глава четвёртая

 

День, на который старейшины назначили Сабантуй, выдался очень жарким. С самого утра народ потянулся к майдану за дворцовыми стенами. Это было просторное поле, исстари служившее местом для праздников и состязаний. Ровное, как гладь озера в безветренный день, оно вмещало в себя сотни людей. В центре поля возвышался деревянный помост, крытый расшитым навесом, – место для падишаха и знатных гостей. Вокруг него, словно лепестки вокруг сердцевины цветка, расположились шатры и кибитки. Меж ними курились очаги, из глиняных тандыров и чугунных саджей тянуло горячими лепешками, а воздух звенел от голосов, смеха и нетерпеливого ржания коней, которых уже вывели для скачек. По правую руку от помоста горел большой костер. Над ним на толстых цепях висел огромный чугунный казан с почерневшими от времени и впитавшими в себя ароматы сотен праздников боками. Вокруг него хлопотали женщины: седые старухи в платках и молодые снохи в ярких кашмау. Они сыпали в кипящую воду промытую крупу, размешивая длинными деревянными ложками, добавляли топленое масло, мед и сухофрукты. Пар от казана поднимался густым столбом, и ветер разносил по майдану сытный, тягучий запах.

Поодаль, под старым карагачем, сидели аксакалы с белыми бородами и, прищурившись, наблюдали за тем, как молодежь натягивает канат для борьбы и размечает дорожку для скачек.

Воздух был густым от запаха пищи, пряных трав и разгоряченной толпы, и Хумай казалось, что от этого ей становится еще жарче. Щеки ее раскраснелись, и она все порывалась снять свой девичий елян, но Айхылу одергивала ее всякий раз и не давала этого сделать.

– Хумай! – покачала головой младшая царевна, когда они с утра обходили майдан, чтобы посмотреть, как идут приготовления, и Хумай вновь хотела снять верхнюю одежду. – Сегодня праздник, и мы все должны быть празднично одетыми. Увидит тебя Тенгри^[9] и рассердится, будешь знать!

– Тенгри никогда не приходит на праздник… – вяло сопротивлялась Хумай.

– Может, и не приходит, – пожала плечами Айхылу. – А может, и приходит. Мы никогда этого не узнаем. Наше дело маленькое: удобрить небесного отца и духов на хороший урожай.

Хумай кивнула и подавила зевок, отчего у нее выступили слезы, – от разгорающейся жары ее неумолимо тянуло в сон. Айхылу заметила это и укоризненно сказала:

– Хумай! Земля уже проснулась и готова принять в свое лоно семя, пора и тебе проснуться! Не гневи духов, сестра, праздник начинается.

Хумай промолчала. Отчего-то сегодня ничто не радовало ее, а трепетное ожидание праздника напрочь сметала неясная тревога, теребившая то и дело сердце с самого утра. Откуда взялось странное смятение, она не понимала, и это ее злило.

Зато, в отличие от нее, Айхылу была собрана и предельно внимательна. Хумай смотрела на нее и поражалась про себя, как ее сестренка может держать в голове столько дел. Первым делом Айхылу решила проверить у отвечавшей за приготовление пищи на Сабантуе Айбану-апай, сварилась ли ритуальная каша для удобрения духов. Когда сестры подошли к огромному котлу, в котором она готовилась, то волей-неволей залюбовались тем, как сосредоточенно работали женщины, словно творили не еду, а заклинание. К этому моменту каша уже загустела, и Айбану трижды обвела ложкой над казаном, шепча молитву на хороший урожай. Затем она подняла голову и возвела руки к небу, словно стараясь захватить сизый дым и отправить его наверх.

– Да будет сыт Тенгри, – сказала она громко, и все женщины подхватили хором: – Да будет сыта земля, да будут сыты люди!

– Накормите всех как следует! – весело велела Айхылу женщинам, которые помогали Айбану.

– А как же! – воскликнули они ей в тон. – И Тенгри накормим, и птичек, вестников Неба, и пахарей, и стариков с детишками!

Затем Айхылу удостоверилась, что женщины и дети принесли кумыс, масло и вареные яйца.

После они с Хумай отправились к Зайнаб, дочке Гали, готовившей призы для участников состязаний.

– Зайнаб, полотенца для состязаний готовы?

– Все готово, – кивнула Зайнаб. – И полотенца, и рубахи.

Она показала Айхылу и Хумай стопку полотенец с вышитым орнаментом в виде ромбов, которые символизировали землю, ожидающую семя. Их выдадут тем егетам, которые будут бороться в куреш, чтобы именно ими они обхватили друг друга. Рядом лежали красивые мужские рубахи, на которых красовался другой орнамент – спиралевидные завитки, похожие на бараний рог, – символ, означающий мужское начало и силу. Их подарят егетам, которые выиграют в куреш либо одержат победу на скачках.

Хумай провела рукой по вышивке на одной из рубах и подумала, что какой бы силой ни обладал каждый из егетов, которые сегодня будут состязаться в куреш, никто из них не сможет одолеть Акбузата. Даже если они попытаются его обуздать все вместе, ничего не получится. Тулпар лишь разозлится и размажет их по майдану. Ему нужен равный соперник, который сможет доказать, что достоин вместе с ним крушить врагов алмазным мечом. Только есть ли такой батыр на этом свете?.. Царевна горько вздохнула, сетуя на свою нелегкую судьбу, и не сразу заметила, что ее зовет сестренка.

– Хумай! – Айхылу легонько коснулась ее руки. – Скоро будут прокладывать первую борозду. Пойдем к отцу и старейшинам, нам нужно умилостивить землю.

Хумай кивнула ей и молча пошла за ней. К этому моменту стало еще жарче, и лебедушка шла, обливаясь потом и вытирая лоб. Ее мутило, но она стойко держалась и не подавала виду, хотя все, чего ей хотелось, – это уйти во дворец в свои покои и лежать там до самого вечера, пока не станет хоть чуточку прохладнее, но Айхылу не давала ей даже просто посидеть в тени. Сначала они взяли у Айбану немного еды, а потом подошли к огромной толпе женщин и детей, которые ожидали, когда же пахарь опустит в землю плуг. По традиции в борозду сначала должны были положить угощения для матери-земли – кашу и яйца, а затем следовало полить ее немного кумысом. И только потом можно было начинать сеять.

Пахаря выбрал сам падишах. Им стал Самат, младший сын его советника Сайфуллы, самый юный егет во дворце. В прошлом году он еще был совсем мальчишкой, а за зиму возмужал и превратился в рослого и крупного юношу. Хумай, внимательно его рассмотрев, поняла, почему отец выбрал именно его. Горящие глаза и здоровый румянец на щеках показывали, как сильно кипит в нем жизнь. Люди верили, что у молодых, крепких егетов легкая рука, и земля даст хороший урожай.

Когда Самат аккуратно опустил борозду в землю и свистнул своему запряженному коню, чтобы тот пошел, аксакалы Гали и Юлай зашептали молитвы духам. Хумай стояла от них слишком далеко и слышала только обрывки фраз:

– Пусть земля примет зерно... станет мягкой постелью для него... колос с детскую руку...

Под монотонные голоса старейшин Хумай вновь задумалась и очнулась только тогда, когда женщины и дети стали бросать в борозду угощения духам земли. Царевна тоже поспешно пробралась сквозь толпу к пахарю, чтобы успеть бросить и свой кусочек каши и пару яиц. Она присела и бережно положила преподношение в борозду, обращаясь к земле:

– Тебе – еда, а нам – потомство!

– Хорошие слова, лебедушка! – улыбнулась ей Айбану, которая, как и Хумай, замешкалась и подошла позже всех угостить мать-землю. – Да будет так! – и полила яйца и кашу кумысом из глиняного кувшинчика.

До старого озера у дворца кидать кашу духам воды, чтобы не было засухи, Хумай уже не пошла, передав свои угощения через деток. Вот-вот должны были начаться ее любимые с детства скачки, и она осталась ждать их вместе с мужчинами. Впервые в жизни, осматривая лошадей перед забегом, царевна не смогла определить будущего победителя, хотя всегда это делала безошибочно. А сегодня никак у нее не получалось удерживать хаотичные мысли в порядке – одна мысль мгновенно сменялась другою, и это очень ее раздражало. Хумай лишь рассеянно смотрела на поджарых скакунов, выстроившихся в ряд, и, задумавшись, забыла, зачем это делает. Из оцепенения ее вывел громкий свист, означающий начало скачек. «Уже бегут…» – обдувая лицо огромным лопухом, рассеянно отметила про себя Хумай и не смогла вспомнить, о чем она только что размышляла. Наблюдая стремительный бег красивых и гордых лошадей, лебедушка подумала, что хотела бы, чтобы Акбузат был рядом с ней сегодня, но он не любил столпотворения людей, да и люди боялись тулпара и предпочитали держаться от него подальше. Его появление на Сабантуе вызвало бы лишь переполох, а царевна не хотела никого пугать. Это людской праздник, и небесным жителям нечего делать на нем – они не пашут землю, не сажают пшеницу и рожь и не удобряют земных духов.

Мысли ее вновь вернулись к Акбузату. Именно с него у царевны началась любовь к лошадям. Ей вспомнился отрывок из детства: она, еще малышка, стоит перед ним и смотрит на него снизу вверх, тулпар кажется ей настолько громадным, что заполняет собой весь мир. Огромные крылья, сильные и мощные, возвышаясь, трепетали где-то высоко над ней, из ноздрей шел пар, время от времени он испускал громкое ржание и нетерпеливо переступал копытами. Но вот Хумай потянулась к нему ладошкой, и тулпар притих. Склонил одно колено и медленно коснулся мордой ее руки. Сердце у нее замерло сначала от страха, а потом, когда он осторожно лизнул ладонь, затрепетало от радости. «Ты – мой!» – шептала Хумай ему на ухо и гладила красивую огненно яркую гриву, а конь смешно фыркал ей в ладошку. Когда она услышала голос тулпара в своей голове, то нисколько не удивилась. Почему-то для нее это было ожидаемо и естественно.

– Клянусь оберегать тебя, моя маленькая хозяйка! – сказал ей тогда Акбузат, и малышка Хумай аккуратно поцеловала его в морду.

С тех пор много воды утекло, в какие только передряги они с Акбузатом не попадали за это время! Сколько раз устраивали за ним погоню дивы и змеи, но никак не могли его одолеть и осознать простую истину: сила в нем бесконечна. 

После скачек Хумай с подругами отправилась посмотреть на куреш^[10]. Они подошли к тому моменту, когда боролись два последних батыра, деливших первое место. Оба были рослыми, здоровыми мужчинами, равными по силе. Обхватив друг друга расшитыми узорами полотенцами, каждый из них пытался повалить соперника на землю, но оба устойчиво стояли на согнутых ногах и не поддавались. Их тела покрыла испарина, лица покраснели, раскосые глаза налились яростью. Они крепко держали свои полотенца и кружили, низко опустив головы и не глядя друг на друга. Время от времени соперники пытались подставить ногу друг другу и опрокинуть через нее противника, но каждый из них внимательно следил за другим и не поддавался. Казалось, что этот затянувшийся боевой танец не закончится никогда, и зрителей охватывал все больший азарт. Толпа зевак волновалась, кто-то кричал, а кто-то свистел.

– Посмотри, какой красавец, Хумай! – шепнула ей Ямиля и показала на одного из егетов. – Все девушки во дворце о нем только и говорят.

– И ты, Ямиля? – улыбнулась Хумай.

– Нет, что ты, – испуганно помотала головой Ямиля. – Разве я под стать такому?

– А какой он, Ямиля? – спросила Хумай. – Одолеет моего Акбузата, как думаешь?

Ямиля рассмеялась.

– Акбузата – вряд ли. Твой тулпар такой… – девушка запнулась, подбирая слово. – Свирепый! Ему и батыр под стать нужен. Даже и не знаю, Хумай, есть ли на свете тот, кто сможет на коня твоего уздечку накинуть и меч достать из луки.

Легкая полуулыбка тронула губы Хумай, она уже собиралась что-то ответить, как вдруг толпа восторженно взревела. Егет, о котором говорила Ямиля, победил. Он стоял над лежавшим на земле соперником и спокойно улыбался. Хумай равнодушно наблюдала за ним и думала: «Красив. Силен. Но так мал для Акбузата!» Раздавшийся голос отца над головой испугал ее.

– Ты не смотришь на обычных егетов, Хумай? – в его тоне почудилась легкая насмешка.

– Ты подслушивал наш разговор с Ямилей? – рассмеялась Хумай, но тут же серьезно ответила на его вопрос. – Не смотрю, отец. Никто из них не одолеет Акбузата.

Они отошли от толпы. Самрау взял ее под руку и пошел рядом.

– Я не осуждаю тебя. С твоим конем не каждый справится.

– Кто-то однажды сделает это, – спокойно ответила Хумай. – Коли есть тулпар на этом свете, значит, и егет для него найдется.

– Кто-то... когда-нибудь… – покачал головой падишах. – Надеюсь, что такой батыр живет где-то в Среднем мире...

Самрау повел ее в юрту, где стояли столы с угощениями, рядом с которыми вовсю хозяйничала Айхылу.

– Отец! Хумай! – улыбнулась она, увидев их. – Отведайте наш чак-чак^[11] и испейте наш чай здоровья! Наполните ваши сердца благодатью!

– Спасибо, Айхылу, – улыбнулся ей Самрау. – Пусть благодать вернется к тебе!

– Пусть год будет так же полон, как и твой стол, сестренка... – сказала ей Хумай.

Усадив их за стол, младшая дочь падишаха забегала вокруг них, захлопотала, наливая чай на травах.

– С тобой собирали, Хумай, помнишь? – улыбнулась Айхылу, глядя на сестру.

Хумай кивнула и вновь вспомнила, как на закате ее нес на руках Урал и как смешались запахи дикой земляники и ароматы трав в поле, а сердце билось так гулко и сильно, что казалось – вот-вот не выдержит и остановится. Следом она словно вновь услышала визгливое пение точившегося в руках Шульгена ножа. От нахлынувших воспоминаний к горлу подкатила тошнота, и царевна поспешно убрала пиалу подальше, а к чак-чаку так и не притронулась, в отличие от отца, который с удовольствием пил чай и нахваливал младшую царевну. Айхылу лишь улыбалась в ответ, сияя своими ямочками на щеках. Хумай невольно залюбовалась – так была хороша ее сестренка.

После того как отец ушел, Айхылу обратилась к ней:

– Ты готова? Скоро наш танец.

– Да, – кивнула Хумай. – Я запомнила все движения, не переживай.

– Вот кашмау. – Айхылу протянула Хумай головной убор замужних женщин красного цвета. – Надо надеть для танца.

– Кашмау!.. – с ужасом воскликнула Хумай, представляя заранее, как в нем ей станет еще жарче. – Я и забыла, что играю молодую жену...

– Хумай, тебе плохо? – Айхылу взяла ее за руку и внимательно посмотрела на ее раскрасневшееся лицо. – Ты как будто сама не своя.

– Нет... – почему-то в этот момент захотелось расплакаться, но Хумай умела держать себя в руках. – День жаркий. Танец мне не нравится. Грустная история у него.

– Ну что ты, сестра. Это ведь жизнь, – сказала Айхылу.

 

 

Глава пятая

 

Когда Айхылу и Хумай подошли к сцене, их уже ждали взволнованные предстоящим выступлением девушки. Все они были статные и красивые, одетые в черные еляны, в которых были похожи на пчелок с тонкой талией и которые так красиво подчеркивали их горделивый стан. Многочисленные монеты, вплетенные в их косы, весело звенели и были слышны на всю округу.

– Где же вы ходите?! – девушки стайкой подлетели к сестрам. – Мы уже вас заждались!

– Мы пили чай с чак-чаком! – улыбнулась им Айхылу. – Я угощала отца и Хумай.

– А у нас уже все готово, – сказала Зухра.

– Музыканты? – спросила Хумай.

– Все здесь. Ждали только вас.

Девушки выстроились в ряд. Застыли словно статуи, опустив глаза и раскинув руки в стороны. Лишь взволнованное дыхание, поднимающее и опускающее грудь, выдавало в них жизнь. Первый аккорд прозвучал нежно, как будто донесся издалека, и девушки сразу встрепенулись, задвигались, потекли, словно ручеек, в лад, красивые и горделивые. Хумай вела в танце. Изначально планировалось, что она будет изображать безутешную жену, муж которой ушел на войну. Но ей захотелось внести в танец изменения, после которых главная героиня вела себя очень сдержанно, не рыдала и не давала волю эмоциям. Зритель мог лишь догадываться по некоторым движениям, какая буря бушует в ее сердце. Краем глаза Хумай заметила, что за ними наблюдает стоявший позади всех зрителей падишах. Она знала, что отец любит смотреть на девичьи танцы и готов сколь угодно долго любоваться точеным станом своих дочерей. Их с Айхылу с малых лет обучали танцам, им обеим нравились занятия, особенно Айхылу. Вот уж кто любил танцевать!

Девушки закружили, и незаметно для всех Хумай оказалась в центре. Женщина, которую она изображала, сначала была в растерянности. Ее муж только что ушел на войну с Нижним миром, и ей хотелось рыдать, бросившись на землю, и грызть ее от отчаяния, но она понимала, что так нельзя. Самоуважение и выдержка не давали ей сделать то, о чем кричало ее женское начало. Хумай хотела рассказать, что страдать без слез тоже можно, и, наверное, даже во сто крат сильнее, что нельзя демонстрировать раны в своем сердце всем, что надо бережно их укрывать от посторонних глаз. Она немного присела, и девушки над ней нависли со своими утешениями, тут же Хумай горделиво встала, а девушки припали к земле, почтительно склонившись перед ее силой. Хумай выступила вперед, а девушки ушли на задний план и выстроились перед ней в ряд, и царевна в этот момент должна была не спеша развернуться спиной к зрителям и к девушкам лицом. Но в развороте, когда Хумай, медленно ведя руками, поворачивалась, она вдруг увидела, как одна из девушек на мгновение застыла, сбилась в движениях и в немом крике прикрыла рукой рот, округлив от ужаса глаза. Тут же музыка резко стихла. В одно мгновение началась страшная суматоха, люди заволновались и забегали, откуда-то появились батыры и стали отгонять всех за сцену. Хумай, ничего не понимая, стала оглядываться, пытаясь выяснить, в чем дело, и вдруг увидела змея. Он полз через поле, и его было достаточно трудно сразу увидеть, поскольку цвет его кожи сливался с цветом травы. Змей был чудовищно огромным, его глаза горели ярко-желтым цветом, сквозь расщелину пасти вырывался тонкий раздвоенный язык, с которого капала слюна. Тело его было зеленого цвета землистого оттенка, на вид склизкое и маслянистое. Он полз, прямо направляясь к Самрау. Тот хладнокровно ждал его, скрестив недовольно руки на груди, и выражение лица падишаха не предвещало ничего хорошего.

Первой из девушек встрепенулась Айхылу.

– Скорее! – вскричала она. – Перевоплощаемся, он может быть не один!

Все девушки вместе с ней и Хумай словно очнулись и побежали по кругу, одна за другой обращаясь в птиц, ослепляя все вокруг вспышками света.

– Летите в толпу, к остальным! – крикнула Хумай танцовщицам, в волнении пересчитала их по головам и выдохнула: все были на месте. Сама же полетела к отцу и встала позади него, так и не выйдя из облика птицы. Краем глаза она увидела, что Айхылу в облике редкой радужной птицы последовала за ней. Так они и стояли рядом с отцом, не улетая и не оставляя его одного, а за ними выстроились в ряд батыры.

Когда змей подполз достаточно близко к Самрау, то приподнял голову и уставился не мигая.

– Зззздравссствуй, Ссссамрау, – прошипел он. Его тонкий раздвоенный язык то и дело мелькал между грозными клыками и пугал своим видом. Однако Хумай знала, что с его помощью змей не только показывает, что не собирается нападать, но и улавливает все до мельчайших подробностей из окружающей обстановки: натягивание тетивы, эмоции врага, любое движение в свою сторону.

Падишах Самрау долго молчал, разглядывая его. Айхылу и Хумай подлетели к нему еще ближе, встали по бокам от отца, демонстрируя нежданному гостю смелость.

– Что ты делаешь на моей земле, Заркум, отродье темного царства? – наконец спросил Самрау. Костяшки пальцев на руках у него побелели, а спина была натянута, словно струна. 

– Ищу всссстречи сссс тобой, – прошипел змей. – Я ззззнал, что ты ссссегодня будешь зззздессссь.

– Уходи по-доброму, – предостерег его Самрау. – Я не имею дел со змеями.

– Высссслушай меня, Ссссамрау! – змей еще выше приподнял голову. – Я пришел сссс добром! Вссссе мы ззззнаем – не ровен часссс, начнетсссся война между нашими мирами. В наших сссс тобой ссссилах осссстановить ее. Не будет ненужных жертв, Ссссамрау! Не об этом ли ты мечтал? 

Самрау не торопился с ответом. Он слишком хорошо знал двоякую натуру змей и понимал, что сын повелителя змей Кахкахи пришел неспроста.

– Я старый воин, Заркум. И я знаю одно: между добром и злом не бывает сделок. 

– Падишах! – в отчаянии прошептал змей. – Высссслушай хотя бы меня! Я хочу проссссить руки твоей сссстаршей дочери Хумай! О крассссоте ее идет сссслава на вессссь мир, о ссссиле характера ее сссслагают легенды! Ссссенссссеи восссспевают Хумай, дочь Ссссолнца! Сссскрепим ссссоюзззз между нашими мирами нашим сссс ней браком! Иззззбежим кровопролития! Худой мир лучше доброй ссссоры, Ссссамрау. Клянуссссь, буду лучшим мужем ей! Одолею Акбуззззата, ззззнаю: ессссть во мне ссссила для него, – пока он говорил, в упор смотрел на белую лебедушку, понимая, кто стоит перед ним.

Услышав слова змея, Хумай внутренне напряглась.

– Акбузат – смерть твоя верная, змееныш, – сказал Самрау, будто плюнул в него. – Бесстрашная глупость, которая позволила тебе прийти ко мне сегодня, дает мне надежду, что в предстоящей борьбе у вас нет шансов победить.

– Не говори так, ессссли не ззззнаешь, где край моей ссссилы! – оскорбился Заркум. – Ессссли Хумай прикажет, Акбуззззат подчинится мне. Ведь она выбирает батыра.

– Верно, – кивнул Самрау. – Но я не вижу здесь батыра. Только змея.

Заркум зло зашипел, приподнимаясь еще выше. Самрау и бровью не повел. Айхылу и Хумай переглянулись.

– Так ты не хочешь мира, владыка птиц?! – обозлившись, воскликнул змей, и в тоне его звучала угроза.

– Мира не будет, – ответил Самрау. – И ты это знаешь. Нет смысла прикрываться браком с моей дочерью. Акбузата ты так не укротишь, а лишь найдешь верную смерть под пляшущими его копытами.

В глазах Заркума заплясал злой огонек.

– Не веришь в мои чувсссства?! Твоя дочь – моя мечта, Ссссамрау! Поззззволь узнать, что ссссама Хумай думает об этом.

Хумай вздрогнула. В который раз за день она вспомнила свои ощущения, которые испытала, когда Шульген точил нож. Липкие пальцы страха сковали ей горло, позывы рвоты скрутили желудок. Ей показалось, что страх не даст взлететь, но, переборов приступ тошноты, лебедушка облетела отца, который гневно нахмурил брови, и, подлетев вплотную к змею, без тени страха взглянула в желтые глаза Заркума. Змей не мигая смотрел на нее. Смерив его презрительным взглядом, Хумай отчеканила свой ответ.

– Ты – змей, – словно поставила клеймо, словно обозвала дурным словом, словно произнесла ругательство.

Зрачки Заркума сузились, не предвещая ничего хорошего. С минуту он смотрел на Хумай, словно пытался загипнотизировать ее своим змеиным взглядом. Но лебедушка выдержала его взгляд спокойно. Внезапно змей покачнулся, будто не принимая отказа, но тут же развернулся и молча уполз, будто его и не было. Только лишь смятая под ним трава напоминала о его присутствии. Когда он скрылся вдали, Хумай, сделав несколько кругов, перевоплотилась и встала на ноги. Внезапно у нее подкосились колени, и царевна опустилась на землю. Не удержав равновесия, она покачнулась и дотронулась рукой до земли, погрузив ее во что-то холодное и неприятное на ощупь. В ужасе вскрикнув, Хумай увидела, что нечаянно тронула слизь, оставшуюся от змея. Позывы рвоты вновь скрутили ее желудок так, что она не в силах была их остановить, словно тело ее протестовало при одной мысли о том, чтобы стать женой змея.

 

 

Глава шестая

Несколько лет спустя

 

В час, когда заспанный рассвет незаметно подкрался к краю небосклона, залив светящиеся звезды синим предутренним цветом, с громким ржанием ворвался во дворец Сарысай – так обычно приходит буря, разрушающая все на своем пути. Могучими копытами он сорвал одним движением закрытые на засов тяжелые, массивные ворота, которые с грохотом разлетелись в щепки по всему двору. Разъяренный тулпар в одно мгновенье пронесся через весь парк и площадь и, не сумев остановиться перед ступенями дворца, сделал несколько кругов вокруг фонтана. Копыта его высекали искры из влажного от утренней сырости мрамора, и звон этот разносился по всему двору, будто кто-то бил в набат. Сарысай носился от фонтана к ограде дворца, от ограды к ступеням, оглашая безысходным ревом все вокруг. Потом он выбежал в самый центр площади и замер на мгновение, тяжело дыша и раздувая бока. Затем задрал морду к небу, и из его груди вновь вырвался отчаянный, полный смертной тоски рев, заставляющий содрогаться стены дворца.

Хумай выбежала вместе с отцом. Встревоженные со сна его внезапным появлением, они молча стояли в растерянности перед ним и смотрели друг на друга, не веря своим глазам. Все было ясно и так. 

Хумай вспомнила вчерашний вечер. Айхылу за ужином была весела и постоянно смеялась.

– Ты в прекрасном настроении, – улыбаясь, заметила Хумай. Она так любила звонкий, похожий на перезвон весенней капели смех Айхылу, что всегда с удовольствием слушала его.

– Да! – Айхылу потерла руки в нетерпении. – Я сегодня собралась к матери в гости! – и вздохнула. – Мы так давно с ней не виделись... Как Кояш сядет за горизонт, свистну Сарысая и поскачем! – в предвкушении встречи она крепко зажмурила глаза. – Обниму наконец маму!

– Смотри, чтоб за твоим тулпаром не увязалась какая-нибудь нечисть! – сказала тогда Хумай, но даже и подумать не могла, что Сарысай вернется без нее.

– Не переживай, я предупредила отца! – отмахнулась Айхылу. – Да и пока все спокойно. Та война, о которой вы с ним твердите несколько лет, никак не начинается, Хумай. Мы не можем просидеть вечность в ожидании, да и мой Сарысай не так важен для них, как твой Акбузат: у меня ведь нет меча.

Хумай покачала головой.

– Придет время, и они начнут войну, Айхылу. И мы в стороне не останемся. А твой Сарысай хорош и без меча, уж ты-то знаешь.

– Я знаю, знаю, – заломила руки Айхылу. – Но, Хумай, я уже устала от постоянного напряжения, отец всегда хмурый, ты о чем-то без конца думаешь и вздыхаешь тайком. Думаешь, я не вижу? Лебеди отца постоянно летают туда-сюда у границ нашей страны… Я просто хочу отдохнуть, Хумай. Только на два дня я полечу к матери, обещаю.

 И вот сейчас Сарысай стоял перед Самрау и Хумай один, без своей хозяйки, что могло означать лишь одно – Айхылу в беде. Его роскошная грива, обычно расчесанная до серебряного блеска, спуталась в колтуны, яростные глаза налились кровью, бока тяжело вздымались, кровавые пятна украшали морду, шею и спину тулпара.

Хумай почувствовала, как где-то внутри, в самом ее сердце, разливается горячая ненависть к Нижнему миру. Что-то вязкое и липкое потекло по жилам и по венам, скрутило ей живот и сковало ноги. С отчаянием она взглянула на отца, но на глаза набежали слезы, и его фигура размылась в неясный силуэт. Дрожа всем телом, лебедушка попыталась смахнуть слезы, но у нее ничего не вышло: руки ее не слушались. В страхе она попыталась сделать шаг к отцу, но ноги словно налились свинцом. В беспомощности царевна лишь смогла протянуть к нему руки. Самрау, очнувшись из хмурой задумчивости, подбежал и обнял ее бережно. Хумай медленно осела в его руках.

Чуть позже в тронном зале собрался весь дворец, разбуженный ревом тулпара. Самрау с мужчинами удалились на совет старейшин, Хумай же осталась с женщинами и детьми. Сарысай, тихий и поникший, стоял рядом, виновато уткнувшись мордой в ее плечо. Она растерянно поглаживала его, раздумывая, что делать дальше. Около них тихо плакали близкие подруги Айхылу Зухра с Ямилей, не веря в произошедшее.

– Как же так, – шептали они, утирая слезы, – как же так?..

Хумай молчала. Она и сама была бы не прочь узнать ответ на этот вопрос, но Сарысая могла понимать только Айхылу, поэтому ей приходилось догадываться, что же произошло на самом деле. Лишь одно было ясно: до матери Айхылу не добралась, потому что на них с тулпаром напали. Хумай даже боялась представить, сколько дивов должно было быть, если Сарысай не смог защитить хозяйку. А в том, что это дело рук Азраки, а не Кахкахи, она не сомневалась. Уж точно не змеи подкараулили их с Сарысаем на Небесном Пути – эти твари умеют только ползать, в отличие от дивов, которые умели летать. Она судорожно вздохнула, уткнувшись в гриву тулпара. Плакать себе царевна не позволяла, считая, что слезы излишне тревожат и не дают трезво мыслить. Сарысай будто почувствовал, как она пытается бороться с болью в сердце, и вновь истошно заржал, напугав притихших женщин и детей. Тут же чей-то ребенок испуганно заплакал, и к нему присоединились еще несколько тоненьких голосков. Тулпар недовольно топнул копытом и тряхнул гривой.

– Тише, тише! – успокоила его Хумай. – Ты пугаешь детей, Сарысай.

Небесный конь фыркнул и затих. Хумай посмотрела на уставших матерей и голодных детей, которых не успели накормить. Лишь Айбану-апай принесла им немного хлеба с кухни. Отправить бы их всех по домам, да ведь не пойдут. Все тревожатся, что решит падишах. Вдруг придется провожать сыновей и мужей в дальнюю дорогу... А что будет именно так, Хумай даже не сомневалась.

– Долго сидят... – к ней подошла Айбану. – Уж солнце в зените, царевна.

– Долго... – кивнула Хумай и накрыла своими руками теплую морщинистую руку старушки, будто пытаясь согреться. – Дети успели проголодаться. Надо бы их накормить.

– У тебя ледяные руки! – ахнула Айбану и принялась тереть их, стараясь согреть.

– Дочь Солнца так не согреешь, – покачала головой Хумай. – Иди, Айбану-апай, забери детей и накорми их. Возьми и женщин, наготовьте много еды. Нашим мужчинам понадобится провизия.

Айбану вновь ахнула и закрыла рот руками, чтобы не вскрикнуть ненароком, но Хумай лишь строго посмотрела, поторопив ее взглядом. Кухарка тотчас же засуетилась, собирая детей и женщин, и в скором времени увела всех на кухню. В тронном зале остались лишь незамужние девушки да несколько старух.

Чтобы скоротать томительное ожидание, Хумай успела смыть кровь с Сарысая и расчесать его красивую гриву. Сначала она думала, что тулпар не дастся ей, но он стоял равнодушный, словно и не его приводили в порядок. Перебирая серебристые пряди и оттирая пятна черной крови с едким неприятным запахом, Хумай думала об Акбузате. Ей до боли в груди захотелось свистнуть его, чтобы прискакал он и был с ней рядом, оберегая весь дворец от Нижнего мира, но без разрешения старейшин не решалась призвать своего коня. Когда Сарысай был отмыт, причесан и накормлен, наконец в тронный зал вошел падишах с аксакалами.

– Отец! – Хумай стремительно подбежала к нему и схватила его за руку, а девушки и старухи окружили Самрау и Гали с Юлаем. – Вы так долго держали совет!..

– Хумай, мы понимаем ваши переживания, – чуть приобнял ее Самрау, и она вдруг увидела, что у него поседели виски и опустились внешние уголки глаз. – Нам надо было принять верное решение – спасти Айхылу, но не вступать в войну. Пока у Акбузата нет батыра, мы не можем воевать с Нижним миром.

Услышав эти слова, Хумай вздрогнула и опустила взгляд, ощущая груз вины за это упущение.

– Не кори себя, царевна, – проскрипел старец Юлай. – Ты здесь ни при чем.

– Как же, Юлай-агай?.. – еле слышно шепнула Хумай. – Коли был бы у меня суженый, мог бы скакать он на Акбузате и рубить дивов, чтобы освободить сестру мою.

– Вай, Хумай, – покачал головой аксакал. – Не пришло, значит, время развязывать узел...

Хумай быстро взглянула на него, но ничего не ответила ему.

– Мы приняли решение отправиться на поиски Айхылу в Нижний мир. Искать отправятся все мужчины дворца вместе со мной, – продолжил Самрау, обращаясь к дочери, – поэтому ты остаешься полновластной хозяйкой. Не тревожь Акбузата по пустякам, не притягивай во дворец его появлением тварей из Нижнего мира. Они не побоятся вторгнуться в нашу страну, чтобы поймать его или тебя. Но, если кто-то посмеет напасть на вас, зови его тотчас же, Хумай. Он один остается вашим защитником.

– Почему же уходят все мужчины, отец? – спросила Хумай, стараясь не выдать своего волнения. От этой новости ей стало страшно, но она не хотела, чтобы другие женщины видели ее страх. Если на них нападут, скольких змей и дивов сможет одолеть Акбузат?! Тут же, словно прочитав ее мысли, всполошились девушки и испуганно заохали. Только старухи молчали: свою жизнь они уже прожили...

– Мы не знаем, что нас ждет, – ответил Самрау. – Возможно, нам придется сражаться, поэтому идут все. Сарысая я тоже забираю.

– Вряд ли дивы и змеи посмеют вторгнуться во дворец Самрау, – утешил Юлай-агай зароптавших девушек. – Будем надеяться, что они слишком боятся Акбузата и самого падишаха.

К царевне подошел Гали-агай и добавил:

– Зажгите факелы у входа в подземелье, Хумай. Ты же помнишь, что из него идет тайный ход в лес? Если на вас нападут, воспользуйтесь им. И не забывайте о ловушках в тронном зале, что мы приготовили много лет назад, а самое главное – следите за огнем. Пусть он горит без остановки, пока мы не вернемся. Вдруг вам понадобятся факелы.

С этими словами Самрау, старейшины, а с ними и все мужчины отправились собирать вещи, чтобы уже в ночь покинуть дворец и отправиться на поиски Айхылу. Провожавшие их девушки с Хумай во главе в тревоге глядели им вслед.

 

 

Глава седьмая

 

Кояш лениво опускалась за горизонт, разукрашивая небо во все оттенки красного цвета. Казалось, кто-то зажег костер на горизонте, который быстро распространялся по всему небосклону. Дворцовая площадь на фоне пылающего заката была особенно красива. Золотистый свет широкими мазками прошелся по многочисленным колоннам и аркам дворца, рождая длинные тени от них на истертых мраморных плитах. Он окутал все четыре башни, лизнул купол, напоследок нырнул в тихо журчащий фонтан и начал медленно таять. С наступлением сумерек в густом и теплом воздухе обострились запахи уходящего дня: пахло нагретым за день камнем, тиной из фонтана и цветами из дворцового сада, чьи ароматы интенсивнее источались ближе к вечеру. Где-то в глубине сада запел с тоской соловей.

Хумай сидела на ступенях лестницы перед дворцом, закрыв глаза.  Широкие, пологие ступени из белого камня, еще хранившие дневное тепло, спускались к площади широким веером, и она устроилась на самой верхней, у дверей, там, где последние лучи все еще доставали до лица. Последний солнечный луч, узкий и длинный, скользнул по ее лицу. Он прошелся по закрытым векам, по щеке, по губам, задержался на мгновение на подбородке и исчез. Хумай едва заметно улыбнулась:

– Мама…

Стоило ей открыть глаза, как солнце окончательно скрылось из виду. Моментально стали надвигаться густые сумерки. Хумай поежилась. С тех пор, как ее поймали дикие мальчишки на затерянной земле, она не любила этого времени суток. Ночь ее тревожила, будто не обещая ничего хорошего. Царевна вспомнила, как судорожно достала клювом три своих пера и обмакнула их в кровь. Тогда помощь пришла быстро. Почему же Айхылу так не сделала, в сотый раз задавала себе этот вопрос Хумай. В голове роилось множество ответов, но какой из них правильный, было не ясно. Айхылу тоже превращалась в птицу, да не в простую, не в лебедушку, а в самую прекрасную птицу на свете, которая была разукрашена во все возможные цвета и их оттенки. Что же мешало ей перевоплотиться и улететь? Может, ее связали по рукам и ногам? Или держат в заточении без единого окна? Или как-то иначе лишили возможности перевоплощения? Возможно, она сильно ранена. Или, что еще хуже…

Хумай обняла себя за плечи и вздохнула. На душе было так плохо, что казалось, будто ей вырвали сердце. Слез не было – все высохли еще днем. Ей вдруг вспомнилось, как появилась во дворце Айхылу. Маленькая красивая девчушка лет пяти с родинкой на щеке, огромными глазами в пол-лица, ямочками на щеках и заразительным смехом. Она вошла во дворец под руку с Самрау, а рядом с ней трусил Сарысай. Он был так же огромен, как и Акбузат, и столь же свиреп на вид. Ноздри его раздувались, мощные копыта звонко били по мраморному полу, грива так отливала лунным серебристым цветом, что казалось, будто горела. Не так ярко, как у Акбузата, но все же.  

Хумай ждала их, присев на ступени у трона отца и чувствуя волнение, но виду не показывала, вспоминая слова Самрау: «Теперь ты старшая сестра, а младшие всегда берут пример со старших. Помни об этом, Хумай». И она помнила и усиленно себя успокаивала. Чинно улыбалась, сдержанно поприветствовала Айхылу и, быстро попрощавшись, ушла. Ей понравилась сестренка, но не понравилось, как смотрит на нее отец. Этот взгляд принадлежал ей – так он до этого смотрел только на Хумай. Ревность подкатила к самому горлу, когда она уходила, и горькие слезы собрались в уголках глаз. Айхылу недоуменно посмотрела на нее, а Самрау кинулся было вслед, но, оглянувшись на младшую дочь, остановился.

Покои Айхылу располагались напротив покоев Хумай, и ей было слышно вечером, как отец долго укладывал спать сестренку, напевая песенки, которые когда-то пел перед сном для нее. Усевшись у окна на тахте и обхватив ноги руками, Хумай беззвучно плакала. Она смотрела на взошедшую недавно луну с обидой, будто спрашивая ее, ну зачем та прислала дочь к ним во дворец.

Внезапно скрипнула дверь – пришел отец. Самрау молча подошел к ней, посадил к себе на колени и крепко обнял. Хумай прижалась к нему и разрыдалась во весь голос. Ей совсем не хотелось сдерживать в себе этот громкий плач, и отец гладил ее солнечного цвета волосы и целовал в макушку.

– Поплачь, Хумай, – говорил он ей. – Поплачь, если хочешь. Только знай: в моем сердце хватит места на двоих.

И Хумай долго плакала навзрыд до тех самых пор, пока вдруг на пороге комнаты не возникла проснувшаяся Айхылу. Девочка нерешительно остановилась, не зная, что делать дальше, и во все глаза смотрела на новоиспеченную сестру и отца. Хумай, не в силах резко остановить свой плач, продолжала тихо всхлипывать, Самрау в растерянности смотрел на Айхылу. Как вдруг младшая царевна стремительно подбежала и потеснила Хумай на коленях отца, прижавшись к ним обоим и обхватив своими маленькими ручонками Хумай за шею.

– Не плачь, сестра, – шептала Айхылу, вытирая слезы с щечек Хумай. – Не плачь, Хумай. Я буду тебя любить очень сильно.

Ту ночь они проспали все вместе в комнате Хумай.

На небо медленно выплыл ярко-желтый диск луны. Обрывистые тяжелые тучи пытались то и дело его спрятать между сизых прорех, но неистовый ветер гнал их по небу и не давал окончательно скрыть ночное светило, и оно продолжало лить свой тихий свет на землю. 

– Ай^[12], – прошептала Хумай, завороженно смотря на луну. – Где моя сестра, Ай?

Вдруг открылись тяжелые двери дворца и выбежали Ямиля с Зухрой.

– Хумай, – окликнула ее Ямиля. – Мы принесли тебе твой елян.

– Спасибо, – попыталась улыбнуться Хумай, но улыбка вышла кривая.

Она накинула на плечи елян, так и не надев его до конца. Девушки молча присели рядом. Луна все так же следила за ними сквозь несущиеся облака.

– Будто дочь ищет… – кивнула Зухра на небо. – Хочет высветить все затаенные углы.

– Нижний мир не просветишь, – ответила Хумай.

– Каков наш план, Хумай? – спросила ее Ямиля. – Неужто мы будем сидеть сложа руки?

– Каков план? – в задумчивости переспросила Хумай и тут же замолчала, что-то обдумывая.

– Ну?! – нетерпеливо потеребила пустой рукав ее еляна Ямиля. – Может, нам стоит самим отправиться на поиски Айхылу? Хотя бы до границ нашей страны? Будем летать попарно и высматривать ее!

– Глупости! – фыркнула Зухра. – Ты еще предложи в Нижний мир слетать! Так ты оттуда живой не уйдешь. Съест тебя любой див в мгновение ока.

Ямиля сердито фыркнула ей в ответ:

– А ты уверена, что она в самом деле там?! 

– Да, сказал ведь наш повелитель, что они идут искать ее в Нижний мир. У меня есть подозрения, что Айхылу просто не может связаться с отцом, – задумчиво теребя подбородок, сказала Зухра. – Будь она где-то в нашем мире, то попросила бы о помощи. Как думаешь, Хумай?

Хумай покачала головой.

– Я думала об этом. Когда меня поймали дикие мальчишки, отец был в Верхнем мире. Он сказал тогда, что зов крови услышит хоть где и моментально придет на помощь.

– Но он же отправил Сыртлана с братьями! – воскликнула Ямиля.

– Отправил, – подтвердила царевна. – Тот случай был уроком, который я должна была пройти сама. Ему нельзя было вмешиваться. Судьба завязала узел, понимаете?! И в этом узле я и двое тех мальчишек. Отец сказал, что придет время, и мы с ними должны будем распутать его.

– Что это значит, Хумай? – удивленно спросила Зухра, и они с Айхылу переглянулись.

– Ах, я и сама не знаю!.. – вздохнула лебедушка. – Знаю лишь, что все, что произошло в тот вечер, определит будущее людей. Узел завязан, и теперь каждое мое действие и действия диких мальчиков влияют на то, как складывается жизнь в Среднем мире.

– Так, может, и Айхылу попала в такой узел?! – задумалась Ямиля. – И она тоже должна пройти урок, как и ты в тот раз?

– Нет, не думаю, – с досадой ответила Хумай. – Отец же отправился на ее поиски. Здесь что-то другое... Зная Айхылу, я бы предположила, что она просто боится послать сигнал. Боится за отца, за меня или за нашу Страну...

– Это на нее похоже, – закивала Зухра. – Слишком любит она отца и тебя.

– Тогда нам остается лишь ждать, пока Самрау не найдет ее? – расстроенно спросила Ямиля.

– А что ты предлагаешь? – спросила Зухра. – Тайком пробраться в пасть к дивам и змеям? Хумай схватят сразу же, если Заркум до сих пор мечтает на ней жениться.

– Но у нас ведь есть Акбузат! – взволнованно воскликнула Ямиля.

Хумай горько рассмеялась.

– Отец просил не вызывать его, вы же слышали. И он прав. Акбузат здесь нам никак помочь не может. Наши матери подарили нам тулпаров, могучих и прекрасных, чтобы когда-нибудь мы могли их отдать самым лучшим батырам – тем, кто сможет обуздать их. Только с батырами они смогут бороться со всякой нечистью, что выползает из Нижнего мира. Наше с Акбузатом появление у Кахкахи ничего не даст, кроме того, что, вероятно, поймают еще и нас с ним. Сколько у него змей? Сотни тысяч? Представь, все они набросятся на Акбузата? Без батыра ему там делать нечего, Ямиля, и думать не стоит. Мой избранник, наверное, смог бы вернуть нам Айхылу, но не я верхом на Акбузате. Я и меч-то этот поднять не могу… Как-то пробовала, да с места не сдвинула.

На какое-то время воцарилась тишина. Ямиля теребила косу, Зухра прикрыла глаза от усталости, Хумай все наблюдала за ярким диском луны.

– А ты боишься змей, Хумай? – вдруг тихо спросила Ямиля. – Я еще ни разу ни одного из них не видела вблизи. Только вот в тот раз… во время танца, да и то издали.

Хумай тяжело вздохнула, вспоминая сватовство сына Кахкахи.

– Не то чтобы… – ответила, помолчав, она. – Но самое противное из того, что я видела за всю жизнь, – это был Заркум.

– Уж неужто ты не испугалась его, Хумай? – недоверчиво спросила Зухра.

– Нет, – покачала головой Хумай. – Он вызвал во мне совсем другое.

– Что? – хором спросили Ямиля и Зухра.

– Рвоту, – пожала плечами Хумай.

 

(Продолжение следует)

 

^[1] Кунак – гость.

^[2] Батыр – богатырь, воин.

^[3]  Дивы – сверхъестественные человекоподобные великаны, обитающие в Нижнем мире.

 

^[4] Змеи – сверхъестественные разумные существа, обитающие в Нижнем мире.

^[5] Елян – верхняя длиннополая одежда на подкладе с рукавами.

^[6] Муйынса – монисто.

^[7] Тулпар – крылатый конь в тюркской мифологии.

^[8] Сабантуй – народный праздник, посвященный окончанию весенних полевых работ.

^[9] Тенгри – главное божество у башкир, обитающее на небе.

^[10] Куреш – традиционный вид борьбы у тюркских народов.

^[11] Чак-чак – традиционная башкирская сладость из теста и меда.

^[12] Ай – Луна.