Владимир Глинский. За спиной Илион

УФА

 

В городе, похожем на птичий клекот,

Улочки клювами чистят перья,

Два взмаха крыльев – и уже в полете

Сбрасывают наземь обрывки деревьев.

 

Крыши все сорваны, дома наизнанку:

В городе, похожем на птичий гомон,

Бездонные лужи насажены на кол,

На слепых фонарях висят почтальоны.

 

Адреса улетали в асфальтовых стаях

Чинных проспектов, чумазых проулков,

Сутулые взгляды пингвинов устали

Их провожать на ночные прогулки.

 

 

ДЕТСКИЙ ПЕРЕУЛОК

 

Поэзия – это имен выкликание

Из переулков, оставленных в детстве,

Сереги и Мишки, вождей индейских,

Для чародейского заклинания.

Поэзия – это выжимание

Лимонного сока из стебля петрушки,

Обыкновенное выживание

В пустом окопе забытой игрушки.

 

 

УЛИЦА ВОЛНОВАЯ

 

От Волновой до Тюлькина на такси – триста,

На Волновой от Тюлькина – холсты-кисти.

Коты на веранде под речитатив капель

Хвосты поджали. Гостей поджидают.

 

Александр Эрастыч отошел ненадолго:

К ужину будет. Ландринки от Эйнем

В его портфеле – сюрприз к чаю.

Самовар выдохнул. Коты скучают.

 

Их хозяин, гуляя по переплету улиц,

Сплетений веков, имен и событий,

Назначает свидания встречным музам

В шесть пополудни у цветочной клумбы.

 

 

ЧЕТЫРКА*

 

На подмножестве Бога этой улицы нет –

Здесь на окнах бардак и воняет анисом.

Здесь Кобзон по виниловой колее

Обгоняет Бернеса с шеллачного диска**.

 

Вместо вышек теперь «на часах» этажи,

А зэка подменили бомжи из подвалов.

Да, давно, брат-СОЭ***, мы не знали зимы,

Что брюхом тяжелым землянки спасала.

 

На подмножестве Бога следов ее нет:

Как всегда опоздала на перекличку,

И ушла по этапу в фольклорную зыбь,

Для внуков оставив забавную кличку.

___________________________

*Четырка – небольшой район в Черниковке, назван так по располагавшемуся здесь в послевоенные годы «Четвертому лагерю».

** Шеллак – хрупкий и тяжелый материал, из которого изготавливали до середины 60-х годов грампластинки.

*** СОЭ – социально-опасный элемент.

 

 

УЛИЦА МЕНЯЕТ ЦВЕТ

 

Город барахтается в туманной серости,

Отфыркивается пневматикой,

Зевает подъездами.

Захлебывается улица в крысиной сырости.

Ave Caesar! – шепчу. На ощупь

Уходим в бездну.

 

Пловцы ночные, уходим в ветхость

Чужих подвалов, хранящих верность

Теплоцентрали, далекой как миф

Вечно падающей Трои.

Нас оттирает с себя улица

Пемзой киосков, витрин, кафеля...

Так и не поймешь – то ли это история,

То ли топорная эпитафия.

 

 

СТАРЕНИЕ СМЕРТИ

 

Когда-то мы были со смертью на «ты»,

Смерть юна была и прекрасна.

Забегала поболтать на время войны,

Предпочитала молодых, дело ясное.

 

Мы частенько сходились на стенку стена,

Сшибались в «лаве», рубились в окрошку,

Орали «даешь!» и отдавали тела

На обильную тризну воронью всполошенному.

 

А смерть была сном, остановкой в пути.

Точней, собеседником на перепутье,

Когда пацаны уставали ползти,

Она раздавала леденцами пули.

 

А теперь – телевизор, сеткой морщин

Висит паутина за усохшим комодом,

И лик моей смерти страшнее шагов

Приближающегося Командора.

 

 

Из цикла «На два такта»

 

ЛЕТНИЙ БИ-БОП

1.

Дождь, спотыкаясь, отстукивает ритм,

Он – мастер блюза в формате ливней.

В сером капюшоне за стеклом пилигрим

В подтанцовке теней еле виден.

 

Он – мастер аллюзий в формате строки.

По сутулой улице, каплями вышитой,

Шагает ливень под речитатив

Каблучков, бьющих степ на крыше.

 

Каблучки эти вскачь загоняют темп –

Того и гляди – сердце тоже выскочит

И как заправский буги-вугимен

Отчебучит чечетку на выходе.

 

А в заоконье конторских галер

Неорабы внемлют музыке летней.

Вот лбом в стекло влип «менагер»,

По-рыбьи губы кривя в усмешке.

 

А с другой стороны пространств

Капле, стекающей, внемлет Родина –

Urbi et orbi – вот и весь капли сказ,

Вот и вся капли жизнь пройдена.

 

2.

Когда бы не был столь упрям,

Простой топ-менеджер Иван

Присел бы вновь за барабан,

Но хрен вам.

 

 

ЛЮБОВЬ НА ДВА ТАКТА

 

 

Единственно здоровый способ прожить жизнь –

это полюбить ее повседневные мелочи.

                                       Капитан Огастэс МакКри

 

1.

На два такта танцует в будильнике время,

На два стука скулит в клетке ребер сердце.

В городских перекрестиях новое племя

Силлаботоники новой поет песни.

 

Здесь стелют телами лакуны прописей –

За каждой дверью хрипит хроника:

Сосед от видений давно бы повесился,

Но, видно, хватает пока джин-тоника.

 

Плач Ярославны: «И что за прорвы?!» –

Три рыжих коровы чего-то сожрали,

Да князь неделю квасит в три горла:

То ли с половцами, то ли с татарами.

 

2.

И не спеша навинчивает время

Тоскующую плоть

На жесткий путь любви.

 

 

ТАНГО ЛЕДЯНЫХ ПАЛЬЦЕВ

 

1.

Моя кожа обвыкла к шершавости местных осин,

Пальцы бьются о воздух осенний осколками лета,

В ожидании крови застыли аорты голодных турбин –

Так каждую осень, всё повторяется в каждую осень.

 

На ранних автобусах мы улетаем кусочками льда

В эту стылую просинь полей, перелесков, оврагов.

Нам не надо, пожалуй, быть чище пустого стекла –

Это сосны, мелькая, глазеют в оконную раму.

 

В этом беге, где даль умирает в ландшафтной игре,

В промежутках, где жутью исполнено каждое утро,

Я осколками пальцев хватаюсь за руки теней

И танцую танго в ожидании чуда.

 

1.  

Будь благосклонен бог теплоцентрали

К нелепым танцам октября.

 

 

ОСАДА

 

1.

Наморозило окна и словно отрезало.

Не представить уже, что за гранью стекла:

То ли белые ангелы, то ли тени безвременья

Там вершат за околицей нашей дела.

 

Там скрипят сапоги мне неведомых пифий

По тропе самогонной на излете села,

Вслед за ними киклопы шагают на брифинг

С Полифемом, соседом моим, до утра.

 

Я не знаю, кому стал обязан посылом.

Только голос колючий, будто сослепу, слаб:

«Гнев, богиня, воспой мне Пелеева сына…

Да и Клавка пропала в своих Турбаслах.

 

2.

Наморозило окна и словно отрезало:

За спиной Илион, и ни шагу назад.

 

 

FRAGILE* НА ПУТИ В ЗИМУ

 

По слепой дорожке катится шарик хрупкий.

Он слеплен наспех из стекла и пластика,

пассажиров, и водилы, с застывшим окурком –

Нас не спеша песней-ластиком

изымает Стинг из вечереющей ономастики.

 

Шариком-погремушкой катимся к пропасти –

кому до Пахаря, а кому до Лампочки,

перепархиваем через неясности

многоточий и тире чересполосицы.

 

За тринадцатым поворотом одинокой капелькой

мы просочимся пятном на холмистую простынь

пустынных полей, простившихся с осенью.

 

If blood will flow when flesh and steel are one,

Drying in the colour of the evening sun.

 

* Fragile (лат.) – хрупкий.

Из архива: декабрь 2010 г.