Тимергали Кильмухаметов. Будёновка

Перевод с башкирского Кристины Андриановой

Родился ветреный вечер.

Солнце, как уставший за день дозорный, поскорее окрасило закат во что-то мечтательно-розовое – и отправилось отдыхать в березовую рощу у деревни.

Умолкли голоса мелодичного соловья, шумного дергача и надоедливой перепелки. Спрятались в гнездах среди густых камышей черноголовые чайки. Время сказало свету «отбой» – всё вокруг погрузилось в сон, и только тонкий тростник Кызылги продолжал трепетать на ветру.

По давней привычке я наблюдал за приходом сумерек, слушал тишину и погружался в неведомый мир волшебства. Бог весть сколько мог бы так пробыть, забывши обо всём на свете… если бы только Фахерниса не позвала из окна к чаю…

Слегка похолодало.

Взяв лопату и вёдра, я вышел из сада, но не успел сделать и трёх шагов, как кто-то закрыл мне рукой глаза.

– Сафуан, это ты?

– Теперь и не обманешь тебя, агай. Вслепую узнаешь. – Сафуан опустил руку и перехватил мои вёдра. – Как же хорош запах этой сирени!

И вправду, всё подворье дышало её горьковато-колдовским запахом. Как же я не заметил раньше…

Едва я ступил на крыльцо, Сафуан со звоном поставил вёдра на землю и потянул меня за рукав.

– Юмабай-агай! Знаешь что…

– Если скажешь – узнаю, браток.

– Одолжи мне свою буденовку, а?

У меня екнуло сердце. Откуда он знает?

– Юмабай-агай, только на день…

– Зачем тебе она, Сафуан?

– Да ведь мы сегодня в клубе твою пьесу ставим.

Я даже вздрогнул.

– Чего?!

– Агай, – удивился паренёк, – что с тобой, что такое?

– Ничего, ничего, – попытался я его успокоить, хотя был в замешательстве.

Я взял Сафуана за руку и повёл в дом. Встав на носки, снял будёновку со старой вешалки в прихожей. Аккуратно встряхнув, отдал реликвию юноше.

Не веря своим глазам, Сафуан принялся внимательно рассматривать её со счастливой мальчишеской улыбкой.

Честно говоря, я не ожидал такого восторга; хотел было что-то сказать, но не успел опомниться, как парень на радостях пулей выскочил прочь.

* * *

Уложив детей спать, мы с Фахернисой отправились в клуб.

– Как же обрадовался Сафуан, увидев будёновку! – сообщил я жене. – Видать, подумал, что она отлично подходит к роли... А знаешь, кто её когда-то носил?.. – Тут я спохватился, не опоздали ли мы, и разговор незаметно закончился.

Чуть погодя моя супруга заметила, как хороша эта ночь, – но мне хотелось помолчать.

– Почему не отвечаешь?

– Понимаешь, Фахерниса, буденовка навеяла такие воспоминания, которые, как швы, разошлись – и рану открыли… Та ночь была так же чудесна, как эта. И Кызылга тогда, как и сегодня, бежала таинственно-тихо. Вот только на сердце у меня неспокойно было. Лучше бы оно обмануло меня тогда...

* * *

Это было тяжёлое время. Как только деревню накрывала ночь, на улицах появлялись загадочные тени, слышались странные шорохи и отчаянное ржанье лошадей.

Так, словно воры, в слепой и бессонной ночи, предчувствуя скорый конец, кулаки зарывали в землю своё добро и резали коней, которых ещё вчера запрягали, – лишь бы всё не досталось бедным.

Но и бедняки не дремали.

В ту ночь, спрятав в кармане наган (а тогда мы носили оружие), я пришел к Зульфару. Мы собирались на большое дело. Днём прошел слух, что деревенские богачи по ночам топят хлеб в Кызылге. Кто-то должен был им помешать.

– Сыночки, осторожно ходите, – наставляла нас мать Зульфара, Фатима-апай, – смотрите один раз вперёд и пять раз – назад.

Зульфар надел гимнастерку и галифе и сказал мне шепотом:

– Пойду так. Если что случится, будет легче.

Фатима-апай услышала это и протянула сыну затейливую шапку-ушанку с красной звездой:

– Жар – он костей не ломит. На, дитя моё, надень эту будянюфку. Яблоко от яблони не далеко падает: и отец твой любил налегке ходить. И без шапки. Только жалел потом, когда беляк ударил в голову. Да что уж мог поделать…

На улице было тепло, но Зульфар не стал перечить матери. Только поднял «уши» будёновки и надел её чуть набок. Фатима-апай долгим взглядом посмотрела на сына. Голубые глаза, еле заметные усики…

– В этой будянюфке, – сказала она, похлопывая Зульфара по спине, – ты точь-в-точь похож на отца…

Не прощаясь, мы вышли на улицу. Шли тихо-тихо, – но мне хотелось рассмеяться, глядя на Зульфара: под ногами уже трава зеленая, а он в шапке!

– Не совсем ведь к сезону подходит, – пошутил я.

– Не в этом дело, Юмабай, – ответил он спокойно. – Буденовка эта хранит отцовское тепло. Как надену её – чувствую себя увереннее. Есть в ней какая-то сила…

Когда мы подошли ко двору Гайнуллы-бабая, Зульфар увидел свою любимую:

– Захида, что ли, идет…

– Конечно я, – отозвалась девушка. – К сестре заходила.

Её иссиня-черный локон выглядывал из-под батистового, кокетливо завязанного назад платка, украшая правый висок; большие карие глаза словно стеснялись своей доброты и прятались под сказочно-длинными ресницами…

Схватив Захиду за руки, Зульфар потянул девушку к себе и ласково шепнул:

– Хорошо, что не разминулись.

Не желая стоять над душой, я отошел и присел на корточки у дворового осокоря. Но долго мне ждать не пришлось. Через десять минут мы продолжили путь и, пройдя переулок юламанов, оказались совсем неподалеку от Кызылги. У оврага, что перед речкой.

Я пополз на разведку к самому берегу. Казалось, стук моего сердца слышала вся округа… И, действительно, – кто-то уже приготовил мешки с хлебом.

Но людей на берегу я не обнаружил. И Кызылга была спокойна, как прежде. Лишь изредка из воды выпрыгивали мелкие рыбешки да покрякивали утки среди камышей.

– Что там плещет? Уж не весло ли? – Зульфар притаился неподалеку от меня.

Между тем из камышей показалась лодка, в которой сидело три человека. Они неторопливо пристали к берегу и принялись о чём-то шептаться. Вскоре один из них пригнулся и, словно кот, следящий за мышью, начал красться в сторону мешков. Нащупав в темноте первый мешок, он приподнялся, но тотчас снова лёг на землю и, осмотревшись, махнул рукой. Увидев сигнал, двое оставшихся двинулись к цели заметно быстрее первого.

Вот один схватил мешок и положил его на спину другого. Вот, нагруженный, направился обратно к реке, а двое поднесли поближе второй мешок…

Господи! Да ведь они действительно топят хлеб!..

Какая-то сила заставила меня оторваться от земли; но Зульфар поднялся чуть раньше и, прыгнув вперед, уже схватил одного негодяя:

– Думаешь, что пришло без труда и уйдёт не туда?

С берега послышался выстрел; двое богачей побежали в темноту у оврага. Я выстрелил в силуэт на реке и бросился к Зульфару.

Тут мне внезапно резануло правую ногу; всё вокруг закружилось. Перед глазами закачалась фигура Зульфара. Он схватился за голову и… неужели упал?..

Превозмогая боль, я дополз до друга.

– Зульфар, что с тобою? Зульфар!

Но он не отвечал.

Не зная что делать, я слегка приподнял его голову и почувствовал что-то липкое…

Кровь!

Пуля!

Молодость...

Пульс бился. Смочив платок, я приложил его к лицу Зульфара:

– Слышишь меня, слышишь?..

Зульфар с трудом открыл глаза. Из последних сил протянул мне буденовку:

– Передашь… Захиде…

* * *

Словно желая обогнать свои думы, я зашагал быстрее.

На улице не было ни души. Все пошли в клуб смотреть спектакль.

А мы с женой свернули к Кызылге – посмотреть живой памятник…

– Вот этот осокорь, Фахерниса, посадили в тридцатом году. Оградили вместе с Захидой. Он тогда еще хиленьким был. А Захида поливала его каждый день… Ты посмотри, каков он сейчас! Всё выше и крупнее становится. Могучие корни – в объятьях земли, стройный ствол к облакам тянется. Шаловливый ветер, весенние птицы отдыхают в его ветвях. По всей деревне слышно, как шумит он в осенний ураган, в зимнюю вьюгу… Это то самое место, где пролилась горячая кровь моего друга. Так и зовут его – «осокорь Зульфара».

А Захида… Увидела бы она сейчас это дерево. Наверное, не поверила бы, что стал таким саженец тала, за которым она так ухаживала… Да, время, время… И Сафуан, оставшийся в два года сиротою, уже закончил девять классов школы-интерната. Каждое лето приезжает в нашу деревню… Да что говорить… Ты, Фахерниса, сама знаешь, как я ему не раз рассказывал до ночи про Зульфара и Захиду. А буденовку почему-то своей считал…

* * *

Мы добрались до клуба, когда спектакль был уже в разгаре. Зрители сидели затаив дыхание. События на сцене возвращали в давние дали такого трудного времени… Вот трое мужиков с мешками у берега воровато оглядываются по сторонам. Торопятся, пока темнота прячет их от людских глаз. И вдруг один из них видит перед собой богатыря…

– Думаешь, что пришло без труда и уйдёт не туда?! – гремит на весь зал богатырский голос.

Звучит выстрел. Богатырь покачивается и, кажется, сейчас упадет; но нет – он глядит в лицо залу и говорит неистово и смело:

– Рабы наживы, убийством хотите спастись от возмездия? Не спасет вас ни выстрел, ни бегство…

Герой до отчаянья храбр; дыхание каждого зрителя – это его прерывистый вдох-выдох… И красная звезда буденовки – словно кровь, словно та самая рана…

Я сижу и не верю своим глазам: то ли Сафуан на сцене, то ли Зульфар у реки… Орлиный нос, слегка продолговатое лицо, пронзительный взгляд из-под сдвинутых густых бровей… Смельчак приподнимает голову и гордо произносит:

– Нет, мы не родились умирать. Мы родились – жить. Потому что жизнь наша – в детях, внуках и правнуках… Потому что наши дети продолжат наш путь. И потому что память всегда жива.

* * *

– Да, память всегда жива, – повторил я Сафуану после спектакля.

Он протянул мне будёновку, улыбаясь и благодаря. Но я её не принял.

– Оставь себе, браток. Береги отцовскую память. Помни отцовскую жизнь.

Сын Зульфара не ответил мне ничего. Просто надел шапку с красной звездой и обнял по-дружески горячо. Похлопывая Сафуана по спине, я сказал:

– В этой будёновке ты точь-в-точь похож на отца…

Из архива: июнь 2010 г.