№6.2026. Разипурам Кришнасвами Нарайан. Была ли там змея?

Перевод с английского языка Валерии Мазуровой

Знаете ли вы, как ищут кобру, заползшую в сад, когда она – божественный знак? Что думают сторожевые собаки-мастифы о своей непростой жизни? Почему бранятся брахманы и шудры в поездах без окон? Может ли ложь спасти неизлечимого пациента и что мистического произошло у безымянного горного храма?

Пять историй классика южноиндийской прозы Кришнасвами Разипурама Нараяна (1906–2001) расскажут вам об этом, проведя по улицам и домам несуществующего города Мальгуди. Объединяет все истории особая авторская ирония, а также мысль, что все живые существа – соседи, которым необходимо быть в согласии друг с другом и миром, окружающим нас.

Важно подчеркнуть, что Разипурам – название деревни, откуда родом писатель. Отчество становится составным – Кришнасвами Разипурам. Имя автора – Нарайан.

Подборка рассказов переведена студентами Литературного института им. А. М. Горького в рамках семинарской работы изучения английского как иностранного под руководством старшего преподавателя кафедры иностранных языков Татьяны Владимировны Филипповой по материалам издания R. K. Narayan: An astrologer's day, and other stories, Eyre & Spottiswoode, London, 1947.

Братские чувства[1]

Рассказ

«Мадрас – Бангалор Экспресс» должен был отправиться через несколько минут. Тележки и тачки, нагруженные сундуками и матрасами, с грохотом пробирались через толпу. Торговцы фруктами и табаком хрипли от крика. Опоздавшие галдели, толкались и потели. Паровоз дополнял общий шум густым, монотонным гудением котла. Прозвенел первый звонок, кондуктор посмотрел на часы. Мистер Раджам Айар молниеносно влетел на платформу, держа небольшой рулон постельного белья в одной руке и нелепый желтый чемодан в другой. Он подбежал к первому попавшемуся на глаза вагону третьего класса, заглянул в него и, поскольку дверь была закрыта на затвор, бросился внутрь через незастекленное окно.

Пятнадцать минут спустя мимо неслись солнечные крыши и поля Мадраса. На следующей остановке, Мандхакам, большинство пассажиров сошло. В купе, куда помещалось восемь пассажиров, четыре британских солдата (или шесть индийских), теперь осталось только девять человек. Раджам Айар нашел место и удобно расположился напротив болезненного, кроткого пассажира, который внезапно снял пальто, свернул его, положил под голову и лег, свернувшись клубком. Раджам Айар бросил на него снисходительный, сочувственный взгляд, затем пошарил в кармане в поиске очков и вытащил маленькую книжицу. В ней на ясном тамильском объяснялась значимость малоизвестных обрядов Сандхи, которые каждый брахман, достойный своего звания, совершал трижды в день.

Из приятной усталости его вывели крики пассажира, вошедшего в Катпанди. Новоприбывший, искавший место, был раздражен видом спящего и привел в исполнение правило третьего класса: он вторгся в большую часть законного пространства кроткого пассажира и принялся изрекать прописные истины, быстро переходившие от наглости к дерзости и, наконец, к непристойности.

Раджам Айар взглянул поверх очков. В его глазах читалась опасность. Он попытался вернуться к книге, но не смог. Речь грубияна набирала обороты.

– Что все это значит? – внезапно спросил Раджам Айар жестким тоном.

– Что значит что? – прорычал в ответ пришелец, резко повернувшись к нему.

– Умерьте пыл, – твердо произнес Раджам Айар.

– Ты первый, – донеслось в ответ.

Наступила тишина.

– Мой друг, – начал Раджам Айар ласково, – так не делается.

Новоприбывший слушал молча. Раджам Айар воодушевился и продолжил читать мораль.

– Просто постарайтесь быть вежливее, ведь это ваш долг, как и любого человека.

– Не лезь не в свое дело.

Раджам Айар неодобрительно покачал головой и протянул:

– Нет.

Пришелец некоторое время стоял, глядя в окно, и вдруг, словно открывая истину, осенившую его, произнес:

– Ты брахман, я погляжу. Знай, господин, что ваши дни сочтены. Не думай, что вы сможете запугивать нас так же, как запугивали все эти годы.

Раджам Айар усмехнулся.

– Какую это имеет связь с вашим отвратительным поведением по отношению к этому джентльмену?

Пришелец отвечал тоном фальшивого смирения:

– Должен ли я стряхнуть пыль с твоих ног, о священный брахман? О, брахман, брахман, – он продолжал напевая. – Твои дни сочтены, мой дорогой господин, заруби себе это на носу. Мне хотелось бы посмотреть, как ты попытаешься хоть немного командовать нами.

– Кто кому господин? – произнес Раджам Айар философски.

Пришелец продолжил настаивать на своем:

– Цена на баранину неприлично взлетела. Она увеличилась чуть ли не вдвое!

– Неужели? – спросил Раджам Айар.

– Да. А почему? Потому что брахманы стали есть мясо и платить большие деньги, чтобы получать его тайно.

Он повернулся к другим пассажирам и добавил:

– А мы, небрахманы, должны платить столько же, хотя не заботимся о секретности!

Раджам Айар откинулся в кресле, вспомнив пословицу, гласившую, что, если бросить в канаву камень, грязь брызнет тебе в лицо.

– Да, – продолжал пришелец, – цена на мясо была пять анн за фунт. Я отлично помню те времена. Сейчас она почти двенадцать анн! Почему? Потому что брахман готов платить так много, лишь бы сохранить тайну. Я своими глазами видел брахманов, пуккахских брахманов со священными нитями на телах, несущими рыбу под мышкой, конечно же завернув ее в полотенце. Спросите их, и они скажут вам, что это подорожник. Такой подорожник дышит жабрами, я полагаю! Однажды я пощекотал одного парня под мышкой, и оттуда выпала самая большая рыба на рынке! Эй, брахман, – сказал он, поворачиваясь к Раджаму Айару, – чем ты сегодня завтракал?

– Ох, если вам угодно, я ел рис, гхи, творог, суп из баклажанов, жареные бобы.

– И это все? – спросил пришелец с невинным видом.

– Да.

– Это все?

– Да, сколько раз вы хотите, чтобы я повторил?

– Без обид, без обид.

– Вы хотите сказать, что я вру? – спросил Раджам Айар.

– Да, – сказал пришелец, – ты перечислил несколько блюд. Но разве я не видел тебя сегодня утром, возвращающимся домой с рынка с бананом, так называемым водяным бананом, завернутым в полотенце, под мышкой? Возможно, это был кто-то очень похожий на тебя. Возможно, я обознался. Моя жена готовит превосходный суп с рыбой. Тебе не отличить дал от рыбного. Отправь свою жену или жену того, кто был точь-в-точь тобой, к моей, чтобы она научилась готовить суп. Сотни брахманов облизывали губы, поедая дал, приготовленный в моем доме. Я прокаженный, если соврал хоть в чем-то.

– Так и есть, – ответил Раджам Айар, стиснув зубы. – Ты бешеный прокаженный.

– Кого ты назвал прокаженным?!

– Тебя!

– Меня? Ты называешь прокаженным меня?

– Нет. Я называю тебя бешеным прокаженным.

– Ты называешь меня бешеным? – повторил пришелец, ударив себя в грудь, чтобы придать вес словам. – Меня?

– Ты мерзкий скот, – сказал Раджам Айар. – Тебя надо сдать в полицию.

– Фу! – воскликнул пришелец. – Как будто я не знаю, кто такие эти полицейские.

– Да, тебе наверняка приходилось тысячу раз иметь дело с полицией. И еще столько же раз ты столкнешься с ней в своей жалкой жизни, если тебя не забьют до смерти, как уличную дворнягу, какой ты являешься, – произнес Раджам Айар с огромной страстью. – С твоим сквернословием тебе не суждено закончить иначе.

– Что ты несешь? – угрожающе прокричал пришелец. – Что ты несешь, подлый обманщик?

– Замолчи! – воскликнул Раджам Айар.

– Сам заткнись.

– Ты знаешь, с кем говоришь?

– Какое мне дело, кто этот сын дворняги?

– Подошвы моих сандалий коснутся твоего лица, подлец! – сказал Раджам Айар.

– Какие же они у тебя старые и вонючие! – донеслось в ответ.

– Я ударю тебя.

– Ты? Благочестивый брахман? Ударишь? – вскричал незнакомец.

– Иди сюда, проверим.

Оба разом поднялись на ноги.

Они стояли лицом к лицу на полу вагона, как на ринге. Незнакомец оказался выше на девять дюймов. Раджам Айар начал чувствовать себя нелепо: короткий и толстый, одетый в свободные дхоти и зеленое пальто, в то время как соперник возвышался над ним в своем промасленном костюме цвета хаки. Краем глаза он заметил, что другие пассажиры с нетерпением ждут разрешения вопроса и совсем не намереваются вмешиваться.

– Почему ты стоишь так, будто твой рот заткнут грязью? – спросил незнакомец.

– Заткнись! – рявкнул Раджам Айар, стараясь не впечатляться размерами бугая.

– Ваша честь сказала, что желает ударить меня, – произнес он, как бы предлагая себя в жертву.

– А почему бы тебя и не пнуть?

– Попытайся.

– Нет, – сказал Раджам Айар, – я сделаю кое-что похуже.

– Вперед! – соперник выпятил грудь и закатал рукава.

Раджам Айар снял пальто и тоже закатал рукава. Он потер руки и внезапно скомандовал:

– Стой здесь!

Бугай растерялся и на секунду замер в недоумении. Раджам Айар не дал ему времени на размышления. С огромной силой он замахнулся правой рукой и уже поднес ее к щеке противника, но мгновенно остановился, не завершив начатое.

– Подожди минутку, я думаю, лучше дать тебе шанс, – сказал Раджам Айар.

– Какой шанс?

– Было бы несправедливо, если бы я сделал это, не дав тебе никакого шанса.

– Сделал что?

– Постой там, и все кончится за долю секунды.

– Доля секунды? Что ты собираешься делать?

– Ой, ничего особенного, – небрежно бросил Раджам Айар, – ничего особенного. Я шлепну тебя ладонью по правой щеке и одновременно потяну за левое ухо, тогда твой рот, который сейчас под носом, внезапно окажется под левым ухом и, более того, останется там навсегда. Уверяю, боли ты не почувствуешь.

– Что ты сказал?

– И все закончится прежде, чем ты успеешь сказать «Шри Рама».

– Я не верю, – произнес спорщик.

– Вот и хорошо. Не надо, – беззаботно ответил Раджам Айар. – Я все равно никогда так не делаю, если меня сильно не провоцируют.

– Ты думаешь, я вчера родился?

– Умоляю тебя, друг мой, не верь мне. Слышал ли ты когда-нибудь о такой вещи, как джу? Это простой прием джиу-джитсу, известный лишь половине дюжины людей во всей Южной Индии.

–Ты же сказал, что просто ударишь меня, – произнес соперник по бою.

– Да, но разве это не хуже? – спросил Раджам Айар. Он провел ладонью по лицу бугая линию от левого уха до рта и пробормотал:

– Должен признать, у тебя довольно симпатичное лицо правильной круглой формы. Но представь, как ты ходишь по улице со ртом под левым ухом… – Он усмехнулся, вообразив это. – Уверен, на станции Джаларпет к нашему вагону сбежится огромная толпа, чтобы посмотреть, как ты задумчиво чешешь подбородок. Думаю, мой долг – объяснить тебе все заранее. Я не такой вспыльчивый, как ты, и сочувствую твоим жене и детям. Им понадобится время, чтобы узнать папу, вернувшегося домой со ртом под… Сколько у тебя детей?

– Четверо.

– А теперь сам подумай, ведь тебе придется помещать еду под левое ухо и понадобится помощь жены, чтобы выпить воды.

– Я пойду к врачу, – сказал бугай.

– Иди, – ответил Раджам Айар. – А я дам тебе целое состояние – тысячу рупий, если ты найдешь врача, который сумеет с этим справиться. Можешь даже попытаться обратиться к европейским лекарям.

Пришелец стоял, задумчиво нахмурив брови.

– Приготовься, – крикнул Раджам Айар, – один удар по правой щеке, потом дерну за левое ухо, и твой рот…

Внезапно бугай подбежал к окну и выглянул наружу, чтобы оценить обстановку. Раджам Айар думал выйти в Джаларпете.

Но только поезд остановился в Джаларпете, пришелец отскочил от окна, схватил свою сумку и выскочил вон. Он бросился бежать с бешеной скоростью, чуть не сбив с ног продавца кокосов и торговца с подносом цветных игрушек. Раджам Айар решил, что выходить сейчас не стоит. Он высунулся в окно и прокричал:

– Смотрите сюда!

Бугай обернулся.

– Подержать для вас место?

– Нет, у меня билет до Джаларпета, – ответил он и ускорил шаг.

Поезд отъехал от Джаларпета на милю. Кроткий пассажир все еще сидел, съежившись в углу. Раджам Айар посмотрел поверх очков и сказал:

– Ложитесь, если хотите.

Тот только сильнее прижал колени к подбородку и обнял себя руками.

Раджам Айар добавил:

– Вы слышали, как этот грубиян сказал, что у него билет до Джаларпета?

– Да.

– Что ж, он соврал. Он в четырех купе отсюда. Я видел, как он зашел туда, как только поезд тронулся.

Хотя кроткий пассажир был слишком благодарен, чтобы сомневаться в этом заявлении, один или два других пассажира посмотрели на Раджама Айара с недоверием.

Аттила[2]

Рассказ

Его нарекли Аттилой. Они нуждались в сильном, выносливом и воинственном псе, и потому назвали его в честь «разрушителя Европы».

Надежда, что щенок оправдает имя, была не безосновательна: ему исполнилось всего два месяца, а квадратные челюсти уже многообещающе опасно выпирали, глаза горели огнем, мокрый сплющенный нос шумно выдыхал воздух, пока внушительная голова угрожающе покачивалась. Не по себе становилось тем, кто чувствовал этот неподвижный и напряженный взгляд. Его купили из-за грабежей и краж со взломом, потрясших воображение нашего района. Мои хозяева решили взять дело в свои руки и положиться если не на полицию, то хотя бы на собаку.

Поиски подходящего заводчика долго не приводили к результату, но в конце концов нашим глазам предстало маленькое черно-белое чудовище породы танджавурский мастиф, возрастом в один месяц. У щенка была богатая родословная: отборная, свирепая и яростная кровь текла по его жилам с материнской и отцовской линии.

Заводчик пообещал:

– Зуб даю: еще полгода – любой будет уважать и бояться его. Через месяцок он еще вымахает, тогда и заберете. Договор?

Обрадованные хозяева внесли аванс. Через месяц без колебаний они доплатили еще семьдесят пять рупий и забрали кутенка домой.

Как я уже говорил, песик не блистал ни красотой, ни особой игривостью, однако хозяева не отходили от него ни на мгновение и не сводили с дорогой покупки восхищенных взглядов.

Выбор имени – сложная задачка. Когда младший сын предложил кличку Тигр, ему язвительно ответили:

– Это для дворняги. Лучше – Цезарь!

– Цезарь, ага. Если собрать всех таких Цезарей в одной только Южной Индии, то их будет тысяч пятнадцать. Может, Пожар?

– Не звучит.

– Гром?

– Предсказуемо.

– Захват!

–Уж лучше! Но…Нет. Простовато.

Ситуация зашла в тупик. Кто-то робко шепнул: «Аттила», и дом вздрогнул от крика радости, долетевшего до благословенных небес и вернувшегося оттуда эхом вниз, под нашу черепичную крышу. Не было в человеческой или даже псовой природе более подходящего имени для будущего защитника хозяйства и сокрушителя воров.

Чередой проходили дни, а сердце Аттилы оттаяло для любви к человечеству. Он обожал своих хозяев так, что те удивлялись: «“Разрушитель Европы” – да разве такой способен на нежности?» Это неприятное обстоятельство списывали на малолетство – он же еще кутенок, совсем дитя, а каждый малыш умеет только любить все живое. В поисках надежд хозяева углубились в древность, чтобы понять, каким был настоящий «разрушитель Европы» в детстве.

Узнали: в юношестве Аттила, будущий покоритель мира, был так сильно привязан к родным, что его приходилось вырывать насильно из этих объятий. Когда ему стукнуло четырнадцать, свершилось: Аттила сбил с ног, а затем вонзил нож в мальчишку, мешавшего ему играть в мраморные шарики[3].

Эта история дала моим хозяевам надежду:

– Нашему малышу тоже скоро стукнет четырнадцать месяцев, тогда все увидят, каков он!

Надежды эти разбились о реальность. Аттила, конечно, вымахал до двадцати дюймов в холке и таскал крупное покатое тело на мощных лапах. Но устрашающий вид был обманчив.

Каждый день через калитку дома проходили самые разные посетители: нищие, сборщики налогов, почтальоны, торговцы и просто друзья семьи. Стоило дверце скрипнуть, Аттила с настороженностью вставал и внимательно смотрел в сторону калитки. Когда кто-то входил, Аттила неистово бросался вперед. Но этим его буйство и кончалось. Входивший мягко улыбался, и Аттила таял. А после раскаивался в том, что его поведение могло показаться агрессивным: опускал массивную голову, поднимал хвост и скулил, будто говоря всем видом: «Мне так жаль, что я вас напугал! Я просто хотел поздороваться!» Аттила сильно мучился и скулил, пока его не прощали, погладив по голове.

Со временем Аттила понял, что такое настойчивое дружелюбие всех смущает, и потому, услышав скрип калитки, оставался на месте и лишь поглядывал в сторону входа, заранее виляя хвостом. Хозяевам такое поведение не нравилось. Аттилу называли трусом, а его дружелюбие – позором.

– Надо его переименовать. Будет Слепой Червь!

– Он ест, как слон! – возмущалась мать семейства. – Он сжирает столько мяса и риса! Да за такие деньги можно двух сторожей нанять! Кто-то каждое утро срезает цветы в нашем саду, и отчего-то Аттиле на это наплевать.

– У него есть поважнее дела, чем ловить цветочных воришек, – ответил младший сынишка, попытавшись, как всегда, защитить любимого пса.

– Какие еще дела?!

– Ну, неужели если кто-то по утрам приходит красть какие-то цветы, то Аттила должен его обязательно караулить? Вы этого от него хотите?

– А чего еще? Так и должен работать хорошо накормленный пес – делать хоть что-то полезное, а не храпеть на весь дом. Тебе за него не стыдно?

– Ничего он не спит, мама. Я постоянно вижу, как он целую ночь бродит по всем этажам дома.

– Неужели? Прямо-таки всю ночь?

– Именно так, – ответил маленький защитник.

– Повод встревожиться, – сказала мать. – Кто-нибудь, умоляю, заприте его на ночь в комнате, а то он грабителю весь дом покажет. Без Аттилы, может, кое-какие ценности у нас останутся.

Она глубоко вздохнула и сказала после паузы:

– Если эта собака хоть изредка лаяла, то это было бы хоть что-то! А так – наитишайший, наинежнейший пес из всех, что я видела.

Слова матери крайне расстроили сынишку. Он обвинил ее в бессердечии и грубости, но… Аттила подтвердил слова матери следующей ночью.

А дело было так: бедняк Ранга занимался ремонтом дорог и жил в хижинке-самострое в трех милях от города. Не зная, чем еще заняться, по ночам он взламывал и грабил дома. В час ночи с окон восточной стороны нашего дома Ранга снял решетки и проскользнул внутрь. Бесшумно прокрался вдоль стен, обыскал сундуки и шкафы, аккуратно сложил добытые ценности в мешок и собирался покинуть дом так же незаметно.

Не успел Ранга высунуть пятку в приоткрытое окно, как почувствовал тяжелый взгляд Аттилы. Мастиф стоял в двух шагах и глядел на вора снизу вверх с внимательным любопытством. Ранга мысленно попрощался с жизнью. Он ждал, что пес сейчас же гавкнет, всполошится весь дом. Или укусит, сомкнет огромные челюсти на бедном Ранге?  Но, как мы уже знаем, это был не просто пес – это был наш Аттила.

Аттила еще немного подождал, но быстро устав ждать, приблизился и заискивающе положил передние лапы на колени грабителя. Заискивающе прижав уши, лизнул Ранге руки и от удовольствия зажмурил глаза. Ранга шепнул на выдохе:

– Не лаешь, да?..

«Нет-нет, я не такой, не волнуйся», – попытался заверить его сторожевой пес.

– Так-с, секунду. Дай-ка я отсюда слезу.

Пес послушно убрал лапы и лег на пол.

– Так-с, так-с. Иди. Уходи. Смотри. Вон, видишь? Там кошка. Вон, во дворе – кошка.

Услышав слово «кошка», Аттила бросился за ней. Он не собирался ее растерзать – напротив, намеревался по-дружески поиграть, несмотря на громкие возмущения кошки, боящейся такой привязанности, как огня.

Пес умчался, а Ранга бросился к калитке. Еще одна секунда, и он перепрыгнул бы ее и сбежал – и ни грабителя, ни драгоценностей. Но Аттила, почуял, что Ранга отошел, и в один быстрый прыжок настиг вора. Аттила взглянул на него с глубокой грустью, и собачьи глаза, полные упрека, будто спрашивали: «Вот как, да? Хочешь меня бросить?»

Он так расстроенно вилял хвостом и выглядел таким несчастным, что Ранга не удержался и погладил его по широкой голове. Аттила воспрянул духом. Грабитель перепрыгнул калитку, пес первый раз в жизни проделал то же самое. Аттила всегда мечтал вот так вольно бегать по улицам. Это был лучший день в его собачьей жизни.

Так Аттила обрел нового хозяина и влюбился в него по уши. Он не оставлял Рангу ни на минуту: сидел перед столом, когда тот обедал, сидел на краю циновки, когда тот спал, сидел на берегу пруда, когда тот мылся, и сквозь сон следил с обочины дороги, как Ранга работал.

Такая совместная жизнь действовала Ранге на нервы. Сжав зубы, он цедил:

– Да оставь же ты меня в покое хоть на минуту! Можешь? Можешь ты, псина, оставить меня в покое?

Но Аттила невозмутимо сидел перед ним и преданно смотрел на нового хозяина.

А в нашем доме исчезновение Аттилы вызвало переполох.

– Я же говорила: заприте его! Украли и пса-охранника, и все драгоценности! Позор, какой позор. Расскажешь кому – засмеют, – говорила мать, возводя очи, полные горя, к небесам, а точнее – потолку.

– Да, мама, все не так! – захныкал младший, пытаясь оправдать Аттилу. – Это совпадение, правда! Аттила ушел, потому что сам захотел. И потом уже дом ограбили! Любой вор побоялся бы к нам залезть.

Мама вздохнула:

– В любом случае, нам стоит поблагодарить этого грабителя. Забрал такую собаку, избавил нас от проблемы. А драгоценности в награду пусть оставит. Согласны? Заберем заявление из полиции?

Через неделю эти шутки прекратились. Волей случая Аттила возвысился до звания героя.

А было это так. Как-то раз по пути на рынок старший сын, даже не поверив сначала глазам, увидел своего Аттилу, который брел за кем-то по дороге.

– Эй! Аттила! – крикнул он.

Ранга обернулся и бросился бежать. Аттила, всегда боявшийся, что новый хозяин только и ждет случая его бросить, ринулся следом.

– Аттила! Эй! Аттила! – прокричал юноша и побежал за ними.

Аттила чуть не поспешил на знакомый зов, но Ранга удалялся от него, и пес, замедлив на миг, побежал быстрее. В отчаянии и страхе Ранга ускорился, но Аттила намеревался не отставать от хозяина ни при каких обстоятельствах.

Атилла обогнал Рангу и, резко замерев в неуклюжей ласке, стараясь боком притереться к хозяину, остановился. Ранга споткнулся о громадного пса и полетел на землю. Из кармана вора выпал браслет, обещанный перекупщику краденого. Юноша узнал в нем драгоценность, одну из тех, что неделю назад пропали из дома: браслет принадлежал сестре. Юноша проворно оседлал Рангу, не давая тому пошевелиться. На шум собралась толпа. Приехала полиция.

Так Аттила стал героем дня. Даже мать семейства смягчилась к нему:

– Что бы мы ни говорили об Аттиле, стоит признать, что детектив он очень хитрый и цепкий. Столько караулил вора! Ходил за ним! Нам не дано было понять этого расследования!

Хорошо, что Аттила ничего не мог ей ответить. Иначе бы он разразился таким сокрушающим плачем о потерянном хозяине, что разбил бы пьедестал под своими мощными лапами.

Несчастный случай[4]

Рассказ

В тот день я задержался до девяти вечера в горном храме. У подножия крутого холма руль машины дернулся и двигатель недовольно заурчал. Я повернул руль влево, проехав несколько метров по глубокой колее, влетел в глубокий кювет. Машина напряглась каждым винтиком и задрожала от резкой остановки. Холм повис надо мной, в темноте завыли шакалы. Без колебаний я обошел вокруг машины, открыл капот и пристально всмотрелся. Но какой в этом смысл? Я ничего не знал о машинах. Моя обычно вела себя исправно. Конечно, иногда случались поломки, но это решалось в ближайшей автомастерской. Я обходил машину кругами, каждый раз открывал и закрывал капот, снова и снова пытался завести двигатель. Вскоре понял, что веду себя, как полный дурак, нажимающий и дергающий все подряд, лишь бы что-то заработало.

Я включил аварийку, молясь, что какой-нибудь водитель, проезжая мимо, поможет мне. Шло время. Ни души. Ветер посвистывал оторванным боковым зеркалом, шелестел тропический южный лес, и вокруг меня жужжали мельчайшие, невидимые человеческому глазу насекомые. Казалось, что я – единственный человек на неизведанной планете.

«Я посчитаю до десяти… если машина не заведется, то оставлю ее тут и пойду домой пешком», – наконец сказал я себе.

Огляделся и принялся считать: «Один, два, три…» Поверил, что, досчитав до десяти, вернусь к единице и пересчитаю заново, снова и снова, словно на аукционе, пытаясь продать кому-то ненужный лот. Спустя шесть раз такого пересчета я вздрогнул, почувствовав чей-то взгляд. Испугался, но обернулся и увидел перед собой темную фигуру.

– Откуда ты здесь? Кто ты?

– Я пришел сюда минуту назад, сэр.

– Я не слышал твоих шагов. Кто ты?

– Меня зовут Арул Досс, я водитель, сэр.

– Водитель? Ты и вправду знаешь, как управлять настоящим автомобилем с железным двигателем?

– Да.

Это казалось невероятно. Боги отнеслись так серьезно к моему намерению оставить машину, что послали мне настоящего мастера.

– Откуда ты?

– Я отсюда, сэр.

– Ты сказал, что был водителем.

– Машина разбилась, и с тех пор я живу без нее.

– И как же ты выживаешь?

– О, это совсем не трудно!

Я подумал, он безумен или слегка пьян, потому не стал утруждать собеседника серьезными вопросами.

– Посмотри сюда, Арул Досс, моя машина внезапно заглохла. Я не знаю, что пошло не так, можешь помочь мне завести ее?

Он открыл капот и деловито осмотрел двигатель, засунул голову под крышку, открутил коммутатор.

– Ты способен что-то разглядеть там? В такой темноте? – спросил я.

– О, очень даже, – произнес он.

Единственным источником света для нас были огни города, мерцающие сквозь горный туман.

Он вынырнул обратно и вынес вердикт:

– Потерян контакт, проблемы с двигателем.

– Всего несколько месяцев назад был техосмотр. Этого не может быть! С машиной все было в порядке; это не могло произойти на пустом месте?

– Да, сэр!

– Удивительно, – сказал я.

– Это ужасно, сэр. К примеру, моя машина, седан «Остин», сломалась на этом же самом месте, хотя ей был всего месяц. Я помню аварию. Несколько месяцев назад мой «Остин», спускался с холма по темноте, налетел на валун и разбился вдребезги.

– Ты был водителем в этот момент?

– Да, сэр.

– Но ты не погиб?

– Нет, – сказал он.

Мне казалось, что передо мной пьяный человек, устраивающий спектакль.

– У тебя получится вернуть мою машину на дорогу?

– Да, сэр. Я сделаю все возможное.

– Я дам тебе две рупии за работу.

Он поднял переднее сиденье, достал инструменты и залез под машину на минуту. Поднялся и неуклюже ударился головой о капот. Некоторое время единственными звуками стали постукивания инструментов, его тяжелое дыхание; и, конечно, ветер, бьющий по зеркалу заднего вида.

Четверть часа спустя он завел двигатель, проехал несколько метров вперед и дал задний ход.

– У вас, сэр, больше нет забот, если не считать этих колец, поршневых колец, их бы сменить поскорее, потому что машина, она ведь тоже чувствует, да, чувствует по-своему, и мне, человеку, который двадцать пять лет держал в руках руль, больно, почти как за живое, когда я слышу в ее хрипе, в этом металлическом кашле, что ей дурно, что внутри у нее трется, скребет, мучается железное нутро. Двадцать пять лет на службе, и за все это время только два хозяина, не больше, будто и моя жизнь шла не по годам, а по их лицам, по их привычкам садиться на заднее сиденье, по тому, как захлопывалась дверца. Первый – четыре года, пролетели, как дождь по стеклу, второй – двадцать, целая эпоха, и вот «Остин», уже четвертая машина, которую он купил за эти долгие двадцать лет, четвертая, а я при ней, при каждой, точно верный пес у порога, с того самого дня, как он сошел с рессор, с конного экипажа, и доверился мотору, бензину, дрожи цилиндров, новому веку.

И я любил их, машины, все до одной, какой бы ни была каждая из них – с капризным ли зажиганием, с тугим ли ходом, с нравом ли сварливым или мягким, – любил так, как иной не любит ни женщину, ни дом, ни собственную плоть. Стоило мне увидеть, как чья-нибудь рука, небрежная, глупая, самодовольная, оставит на капоте хоть след, хотя бы намерение царапины, у меня темнело в глазах, и я, право, мог ударить, отвесить пощечину, все равно кому, будь он хоть сын махараджи Джайпура, потому что это была не просто жесть и лак, нет, это было доверенное мне тело, блеск, честь, ход.

И вот вы думаете, да, думаете, что я сам, нарочно, по злому умыслу, бросил «Остин», разбил его, этого младенца среди машин, которому от роду всего месяц, еще не выветрился запах новой кожи, еще каждая гайка помнит первый ключ? Они сказали: пьян. Как легко им это сказать! Пьян, и дело с концом. Но нет, клянусь вам, нет. Я выпиваю, как всякий человек выпивает, время от времени, когда вечер длинен, а душа просит огня, но в тот день я был трезв, трезв, как холодное утро, как стекло, как взгляд человека, который знает дорогу и не спутает поворот. Клянусь, трезв.

 Арул выходил из машины, бормоча этот монолог, будто в бреду или крайней степени умопомешательства.

– Будьте любезны, сходите к моему хозяину, – он дал мне адрес. – И скажите ему, скажите, пусть не морщится заранее своей правдой в кармане, что я не был пьян, нет, не был, и авария – не от хмеля, не от слабого колена, не от того, что голова моя, дескать, поплыла в теплый туман, а от самого места, от его странной, липкой, не по-человечески настороженной природы: там воздух стоял, как будто его уже кто-то слушал, дорога шла не прямо, а с намеком, с ухмылкой, и тени лежали так, будто знали больше света; и вот там, именно там, где каждый звук возвращался не эхом, а чужим шепотом, машина, эта бедная, упрямая плоть металла, дрогнула, словно ее коснулась не яма и не камень, а нечто иное, невидимое, невесомое, и все пошло вкось, как идет вкось мысль во сне, когда просыпаешься уже виноватым.

– Настолько страшная авария? – спросил я.

– Ты знаешь, на что способно это место, но ты удачливее, чем мой дорогой, мой «Остин».

Я достал две рупии. Но он не принял деньги.

– Мне это ни к чему, – сказал он. – Я больше нуждаюсь в вашем внимании. Если вы так добры, то навестите моего хозяина и передайте ему, что я не был пьян тогда, я буду вам очень благодарен, сэр.

Я предложил подвезти его. Он отказался. Я нажал на автостартер. Двигатель заурчал. Я включил фары.

Машина поехала так хорошо, что я почувствовал огромное восхищение этим механиком, ощутил сочувствие к истории жизни странного мастера и решил навестить его хозяина на следующий день.

Я разыскал владельца разбитого «Остина». Передал сообщение водителя.

– Ты уверен, что это был он?

– Я не знаю. Он казался немного выпившим или сошедшим с ума. Наверное, так его потрясло увольнение и авария. Он дал мне ваш адрес, это выглядело, будто он действительно работал у вас двадцать лет, а сейчас сидит на мели.

– Все это, без сомнения, правда, но я растерян. Когда мы нашли Арула, у него был проломлен череп. Мы сложили его останки в корзину и захоронили их вместе с тем, что осталось от машины. Не спорьте со мной, этот парень был пьян. Я несколько раз ловил его и предупреждал. Я с самого начала знал, что эта история закончится плохо.

Слово доктора[5]

Рассказ

К нему приходили, когда жизнь пациента уже висела на волоске. Доктор Раман возмущался: «Почему не обратились днем раньше?» Причина была очевидна – стоимость визита в двадцать пять рупий, и, кроме того, люди предпочитали игнорировать факты, которые говорили: пришло время звать доктора Рамана; для них это ассоциировалось с чем-то зловещим. В результате, когда к «большому человеку» обращались за помощью, уже не оставалось времени для колебаний или надежд. Долгие годы подобной практики воспитали в докторе прямолинейную правдивость; именно по этой причине его слово было ценно; он был не просто врачом, высказывающим свое мнение, он был судьей, выносящим вердикт.

Душевное состояние пациентов зависело от этих слов, что нисколько не беспокоило доктора Рамана. Он никогда не верил, что вера спасает жизни. Он не считал своим долгом давать ложную надежду, если природа сама покажет истину через пару часов. Однако если он замечал самый слабый шанс, то закатывал рукава и выходил на арену: это могли быть часы или дни борьбы, в которые он не отступал, пока не получал приз из рук бога смерти Ямы – жизнь пациента.

Сегодня, стоя у изголовья кровати больного, доктор почувствовал, что ему самому нужен кто-то, кто ободрит его. Он вытер лоб платком и сел на стул рядом. Перед ним лежал его самый дорогой друг в мире: Гопал. Они знали друг друга уже сорок лет, с самого детства. Они уже не могли видеться так часто, как раньше, были погружены в семью и работу. В редкое воскресенье Гопал проходил в приемный покой и терпеливо ждал, когда доктор освободится. Потом они вместе ужинали, смотрели фильмы, разговаривали о жизни друг друга и делах.

В круговороте дел доктор Раман не заметил, что Гопал не навещал его уже больше трех месяцев. Вспомнил об этом, когда в очередное многолюдное утро увидел сына Гопала, сидящего в приемном покое. Доктор Раман не мог поговорить с ним больше часа из-за прибывающих пациентов. Когда он собирался пойти в операционную, позвал юношу и спросил:

– Что привело вас сюда, сэр?

Юноша был нервным и застенчивым.

– Мать отправила меня сюда.

– Что я могу сделать для тебя?

– Отец болен…

Это был день операций, и доктор не мог освободиться раньше трех часов дня. После поспешил в дом своего друга прямо из клиники, на Лоули Экстеншн. Гопал лежал в широкой кровати и спал. Доктор стоял у изголовья и спрашивал его жену.

– Как давно он в постели?

– Месяц с половиной, доктор.

– Кто лечит его?

– Доктор с соседней улицы. Он приходит раз в три дня и дает ему лекарства.

– Как зовут доктора? – Раман никогда не слышал об этом специалисте. – Он мне незнаком, но я бы поговорил с ним. Почему? Почему вы не послали за мной раньше?

– Мы думали, вы будете заняты и не хотели обременять вас.

Они бесконечно извинялись в своем несчастии. А времени практически не оставалось. Раман снял пальто, открыл сумку, вынул ампулу для укола, и игла зашипела над конфоркой плиты: полевая дезинфекция. Жена больного всхлипывала в углу и пыталась заговорить с доктором.

– Пожалуйста, не задавайте вопросов, – отрезал врач. Он посмотрел на детей, которые наблюдали за процессом стерилизации инструментов и сказал: – Уведите их всех куда-нибудь отсюда подальше, кроме старшего.

Вколол лекарство больному, откинулся на спинку стула и вглядывался в лицо пациента около часа. Больной все еще был неподвижен. Лицо доктора блестело от пота, а глаза слипались от усталости. Жена Гопала стояла в углу и тихо смотрела. Она робко спросила:

– Доктор, не хотите ли вы кофе?

– Нет, – ответил он, хотя чувствовал голод, потому что пропустил обед. Он встал и сказал:

– Я вернусь через пару минут. Не беспокойте его ни в коем случае.

Он взял сумку с препаратами и пошел в машину. Через четверть часа вернулся, сопровождаемый ассистентом и медсестрой. Доктор сказал хозяйке дома:

– Мне нужно провести операцию.

– Почему, почему, почему? – тихо переспрашивала она.

– Я вскоре расскажу вам. Оставьте только своего сына здесь, чтобы он помогал нам. Остальных домочадцев ведите к соседям и будьте там до тех пор, пока я не позову вас.

У женщины закружилась голова, она опустилась на пол, не выдержав напряжения. Медсестра привела ее в чувство и вывела из дома.

Около восьми вечера пациент открыл глаза и слегка пошевелился в постели. Ассистента переполняла радость. Он восторженно воскликнул:

– Сэр, он поправится!

Доктор холодно посмотрел на него и прошептал:

– Я бы отдал все, чтобы вылечить его, но сердце…

– Пульс улучшился, сэр.

– Ну-ну, – ответил доктор. – Не доверяй этому. Это лишь ложный знак, очень распространенный в таких случаях.

Немного подумал и добавил:

– Если пульс сохранится до восьми утра, он будет жить еще сорок лет, но я очень сомневаюсь, что мы вообще что-то увидим после двух часов ночи.

         Он отослал ассистента и сел рядом с пациентом. Было около одиннадцати, когда больной открыл глаза и улыбнулся своему другу. Ему стало чуть-чуть получше, он смог немного поесть. Прекрасное чувство облегчения и радости прошли по дому. Семья окружила доктора и выражала свою благодарность. Он сидел на стуле около кровати, строго вглядываясь в лицо пациента, делая вид, что практически не слышит всего, что ему говорят. Жена больного спросила:

– Кризис миновал?

Не поворачивая головы, доктор сказал:

– Давайте глюкозу и бренди каждые сорок минут; хватит и пары ложек на порцию.

Женщина ушла на кухню. Она чувствовала беспокойство. Она предощущала, что должна знать правду, какой бы горькой та не оказалась. Почему большой человек был так уклончив? Напряжение было невыносимым. Возможно, он не мог говорить рядом с пациентом. Она поманила доктора из дверного проема кухни. Он подошел. Она спросила:

– Что с ним сейчас? Как он?

Доктор сжал губы и ответил, опустив взгляд в пол:

– Не волнуйтесь. Не спрашивайте, вам не нужно об этом знать сейчас.

Ее зрачки расширились от ужаса. Она сжала кулаки и попросила:

– Скажите мне правду.

Доктор ответил:

– Я не буду говорить сейчас.

Он отвернулся и сел на стул. По затихшему на мгновение дому раздался ужасный утробный вой; пациент зашевелился и растерянно огляделся. Доктор снова встал, подошел к кухонной двери и закрыл ее, чтобы заглушить звук.

Когда доктор снова сел, пациент спросил самым тихим шепотом из всех возможных:

– Там кто-то плачет?

Доктор посоветовал:

– Не напрягайся. Ты не должен говорить.

Он прощупывал пульс больного, участившийся от напряжения. Пациент спросил:

– Я умираю? Не скрывай это от меня.

Доктор усмехнулся и откинулся на спинку кресла. Он никогда не сталкивался с такой ситуацией. Приукрашивать действительность было не в его правилах. Из-за этого его слова весили больше, чем иные, по мнению людей. Он украдкой взглянул на больного. Пациент пальцем поманил доктора к себе и прошептал:

– Я должен знать, сколько мне осталось. Нужно подписать завещание. Все готово. Попроси у моей жены ящик для документов. Ты должен подписать как свидетель.

– О, – воскликнул доктор, – ты слишком напрягаешься. Тебе нужно быть потише. – Он чувствовал себя обманщиком, проговаривая это.

«Как бы было хорошо, – подумал он, – бросить это дело и сбежать куда-нибудь, не отвечая никому ни на один вопрос!»

Пациент слабо вцепился в запястье доктора пальцами и сказал:

– Раму, это большая удача, что ты здесь сейчас. Я могу доверять твоему слову. Я не могу бросить свое имущество. Это будет означать бесконечные страдания для моих жены и детей. Ты все знаешь о Субби и его жуткой банде. Они оставят мою семью на улице! Дай мне подписать, пока еще не поздно. Скажи мне…

– Да, сейчас, – ответил доктор. Он вышел к машине, сел на заднее сиденье и задумался. Посмотрел на часы. Полночь. Если завещание нужно подписать, то в течение двух следующих часов или никогда. Он не мог быть ответственным за человеческий беспредел; но слишком хорошо знал семейные дела друга и истории об этих шакалах – Субби и его банде… Но что он мог сделать? Если он попросит друга подписать завещание, это фактически будет означать смертный приговор и уничтожит даже тысячную часть надежды, что пациент выживет. Он вышел из машины и вернулся. Он снова сел в кресло. Пациент глядел на него с мольбой. Доктор сказал себе: «Если мое слово может спасти его жизнь, он не должен умереть. К черту завещание и Субби». Он позвал:

– Гопал, послушай.

Это был первый раз, когда он собирался играть роль перед пациентом, эмоциями скрывая истину. Он наклонился над больным и с напускной уверенностью сказал:

– Не беспокойся о завещании сейчас. Ты выживешь. Твое сердце бьется.

Лицо умирающего просияло. Он спросил с облегчением:

– Ты правда так говоришь? Из твоих уст это должно быть правдой…

Доктор сказал:

– Верно. Тебе становится лучше каждую секунду. Спи спокойно. Ты не должен беспокоить себя ни по какому поводу. Спи, я приду к тебе утром.

Пациент взглянул на него с благодарностью и закрыл глаза. Доктор взял свой чемоданчик и вышел, тихо прикрыв за собой дверь.

По дороге домой он на минуту остановился у своей больницы, позвал ассистента и сказал:

– Вызов на Лоули Экстеншн. Можете ожидать ухудшения в любую минуту. Езжайте туда срочно с обезболивающими лекарствами наготове… на случай, если предсмертная агония будет нестерпимой для пациента. Торопитесь.

На следующее утро доктор вернулся на Лоули Экстеншн в десять. Бросился к постели больного. Пациент проснулся и выглядел выздоравливающим. Ассистент сообщил о стабильном пульсе. Доктор приложил свой стетоскоп к его сердцу, послушал с минуту и сказал жене больного:

– Не грустите. Ваш муж проживет до ста лет.

Когда врачи возвращались в больницу, ассистент спросил доктора:

– Он будет жить, сэр?

– Готов поспорить, что да. Он доживет до девяноста. Он преодолел кризис. Как он выжил, будет для меня загадкой всю жизнь, – ответил доктор.

Змея в траве[6]

Рассказ

Однажды в солнечный полдень, когда обитатели дома отдыхали от послеобеденной жары, у ворот тренькнул звонок велосипеда:

– Во дворе вашего дома огромная кобра! Я увидел, как она переползала дорогу, – велосипедист кивнул на длинный извилистый след на песке, терявшийся за нашими воротами.

После этого он укатил, а вся семья: мать и четверо сыновей собрались у ворот. Старый слуга Даса спал в сарае. Они разбудили его и сообщили о кобре.

– Нет тут никакой кобры! – сказал тот и собрался опять завалиться спать.

Но они раскричались, и ему пришлось проснуться.

– Эта гадина где-то тут! Если мы не сможем найти ее до вечера, мы выгоним тебя! Если б ты нормально следил за садом и газонами, здесь не было бы никаких кобр!

Прибежали соседи и тоже накинулись на Дасу:

– Мы еще не видели слуги, ленивее тебя! Ты же должен поддерживать порядок!

– Да я уже который месяц кряду прошу купить газонокосилку! – возмутился Даса.

Тогда все в один голос посоветовали ему обходиться тем, что есть, и не требовать большего. Но Даса стоял на своем. Тогда все стали прикидывать, сколько может стоить такая вещь? Сосед заявил, что сейчас и думать нечего о покупке вещей из железа. Он сыпал банальностями о ценах военного времени. Второй сын стал хвастать, что может купить что угодно, причем по твердым ценам, но на нелегальном рынке. Сосед ухватился за повод поругаться насчет спекулянтов, разгорелся жаркий спор. Остальные слушали довольно равнодушно.

Но тут вмешался студент, снимавший комнату в нашем доме:

– Я читал в одной американской газете, что от змеиных укусов погибает тридцать тысяч человек в год!

Мать в ужасе всплеснула руками и опять набросилась на Дасу. А студент занялся подсчетами:

– Так, это получается восемьдесят три человека в день. Это значит, что каждые двадцать минут кто-то умирает от змеиного укуса. Пока мы тут стоим и болтаем, кто-то где-то уже умер!

Услышав это, мать едва сдержала вопль ужаса. Страшно было даже взглянуть в сторону сада. Сыновья принесли бамбуковые палки, чтобы прощупывать глубокие заросли и высокую траву, вручили одну из них Дасе, тот без особого энтузиазма потыкал палкой по ближайшему кусту.

– Нет, так не пойдет, – заметил кто-то.

Все заправили свои дхоти повыше, похватали ножи и топоры и бросились в сад. Они срезали, выкорчевывали и рубили траву, кусты, деревца и лианы. На дом, затененный раньше обильной зеленью, обрушились безжалостные лучи солнца.

Когда с садом было покончено, Даса злорадно спросил:

– Ну и где ваша змея?

В этот момент к воротам подошла старуха и стала просить милостыню. Но ей велели не приставать, сейчас им не до благотворительности: ловят змею. Услышав это, она обрадовалась:

– Как вам повезло! Это сам бог Субраманья пришел к вам! Не убивайте змею!

– Ты права, – согласилась мать. – Я совсем забыла о подношении ему. Как удачно ты заглянула к нам!

Она дала нищенке монетку, и та пообещала позвать знакомого заклинателя змей.

Вскоре у ворот появился старик, заявивший, что он – заклинатель. Все столпились вокруг, он рассказал о жизни и о данной ему власти над змеями. Домашние пришли в восторг:

– А как вы их ловите?

– А вот так, – ответил он, бросившись на воображаемую змею, молниеносно сжав ее в руках.

Они показали старику, в каком направлении скрылась кобра, и попросили изловить ее. Он беспомощно развел руками:

– Покажите мне змею, и я поймаю ее. А так – что я могу сделать? Пришлите за мной, как только увидите ее опять, я живу тут поблизости. – Он дал им свой адрес и был таков.

В пять вечера все семейство побросало палки и ножи и собралось на веранде отдохнуть.

Они перевернули в саду каждый камень и срезали каждую былинку, теперь даже крошечный жучок не смог бы укрыться в бывшем тропическом раю. Они громко обсуждали возможные меры для защиты от рептилий на будущее, когда перед ними появился Даса с глиняным кувшином в руках. Горлышко кувшина было накрыто куском черепицы. Даса поставил его на землю и сказал:

– Я ее поймал! Она в этом кувшине. Я увидел, как кобра выглядывает вон оттуда, раздувая капюшон… И схватил ее – она и шикнуть не успела!
Все молча стояли и глядели на кувшин, не решаясь даже подумать приблизиться к нему. На лице Дасы сияла победная улыбка.

– И не называйте меня теперь лентяем! – заявил он.

Мать похвалила нашего слугу за проворство и пожалела, что не налила молока в кувшин: нужно ведь сделать ритуальное приношение. Даса осторожно поднял кувшин и пошел к воротам, сказав, что отнесет его заклинателю змей, который живет поблизости.

Все смотрели на него в величайшем восхищении. Он стал героем дня. Домашние решили щедро вознаградить старого слугу.

Не прошло и пяти минут, как младший сын вскрикнул:

– Смотрите!

Из щели между стеной дома и амбаром показалась кобра. Она юрко скользнула к воротам, на мгновение задержалась, будто задумавшись, раздула свой блестящий капюшон и будто кивнула в сторону людей, столпившихся на веранде, а затем проползла под воротами и скрылась в водостоке.

Опомнившись от увиденного, домашние всполошились:

– Здесь было две змеи?

– Это знак, это знак!

А студент пробормотал:

– Жаль, что я не решился посмотреть в кувшин Дасы. А была ли там змея?

[1] Переводчик – Валерия Сергеевна Мазурова. Родилась в городе Снежногорске Мурманской области. Учится в Литературном институте им. А. М. Горького на третьем курсе очного факультета. Лауреат стипендии губернатора Мурманской области за успехи в учебе и научной деятельности (2022) и литературной премии им. К. Баева и А. Подстаницкого в номинации «Проза» (2022). Публиковалась в журнале «Москва».

[2] Переводчик – Софья Игоревна Перелыгина. Учится на заочном факультете третьего курса Литературного института имени А. М. Горького. Публиковалась в журналах «Москва», «Новый мир», в «Литературной газете».

[3] Здесь имеется в виду игра marbles, распространенная в греческом, римском и позже – Восточном мире: на разлинованном поле, в самом центре располагались «марблы» – шарики из мрамора, стекла или глины. Цель игры – «выбить» своим шариком («тоу») больше шариков, чем соперник. В нее можно было играть как одному, упражняясь в ловкости и меткости, так и компанией.

[4] Переводчик – Яна Сергеевна Кулакова. Родилась в 2004 году в Ярославле. Учится на четвертом курсе в Литературном институте имени А. М. Горького (мастерская С. А. Чередниченко). Живет в Москве, увлекается фотографией и легкой атлетикой.

[5] Переводчик – Маргарита Ильинична Крюковских. Учится в Литературном институте им. А. М. Горького. Семинар прозы (мастер Михаил Михайлович Попов). Призер Ярославского областного конкурса «Вдохновение». Принимала участие в публичных чтениях «Сила событий» к 200-летию со дня рождения М. Е. Салтыкова-Щедрина.

[6] Переводчик – Татьяна Андреевна Лесина. В 1990 году окончила Калининградский технический институт по специальности «Автоматические системы управления». Учится на третьем курсе заочного факультета в Литературном институте имени А. М. Горького, на семинаре прозы С. Р. Федякина.