№6.2026. Саяна Ондур. Чудо лунного месяца

Ночь

Прокладывая путь по нетронутой снежной равнине, он упорно двигался вперед. Частое дыхание, вырываясь клубочками пара, мгновенно рассеивалось в морозном воздухе. Над головой от края до края простиралась иссиня-черная ночь. Грозная красота и мощь, разлитые в этих пустынных землях, при других обстоятельствах заворожили бы его, пусть даже на мгновение. И, может, несмотря на лютый холод, он невольно засмотрелся бы на ледяную ширь и безмолвие, но сейчас не до этого. Из-за монотонности выматывающего пути временами начинало казаться, что ему не дойти. И что эта ночь, глядевшая на него тысячами глаз, будет длиться вечно. И также без конца будет размеренно натужно скрипеть наст под камусом снегоступов, рваться из груди дыхание и бесконечно нарастать на бровях и ресницах липкими хлопьями иней. «Я дойду. Обязательно дойду!» – гнал он от себя сомнения.

С высоты звездного купола одинокая маленькая фигурка казалась невероятным недоразумением, заблудившейся тенью, обманом зрения. Но, несмотря ни на что, она существовала и продвигалась вперед. Это был маленький человек или, как могли бы о нем сказать дикие обитатели этих мест, человеческий детеныш. Это был мальчик Айал, продиравшийся сквозь ночь, снег и собственный страх. Торбочка за плечом грела его худенькую спину. Тепло разливалось от тлеющих в глиняной плошке углей, заботливо уложенных мамой. А мысль о том, что в это самое время, далеко внизу, у подножья горы, за него, идущего сквозь ночь к вершине, молится на коленях все их крохотное поселение, придавала мальчику сил.

Мама

Пряча тревогу, стараясь унять волнение, она смотрела на него. Такого маленького для своих семи лет, с осунувшимся от недоедания личиком (зима выдалась трудной), в лохматой латаной одежде из разномастных шкурок. Несмотря на лишения, он был крепок и ловок. Не раз добывал маленьким луком зайцев, радуя мать. В тяжелое время ее первенец стал для их маленькой семьи опорой и нянькой для сестры. Но он был слишком мал для важного дела, которое ему предстояло совершить. Наконец, она собралась с духом:

– Сынок, ты знаешь, что означает твое имя?

– Отец говорил, что Айал значит «смелый».

– Имя твоего прадедушки означает еще «готовый к борьбе». И сейчас пришло время, показать, на что ты готов ради нас.

Мальчик взглянул на маму. Она казалась спокойной, но в глазах было незнакомое выражение, от которого тревога сжала маленькое сердечко. И неспроста. Следующие слова ввергли его в отчаяние, превращая из маминого помощника и защитника в маленького напуганного мальчика.

– Мама, я не могу. Без тебя мне не справиться.

– Сынок, я всегда была рядом, оберегала тебя, заботилась, защищала. Но этот путь ты должен пройти один. Так надо. Так решили взрослые.

– Пусть взрослые сами идут туда. Они же большие и ничего не боятся. А я еще маленький и очень боюсь темноты. Ты же знаешь.

– Айал, вспомни, когда наступает последняя ночь зимы, кто поднимается на вершину священной горы?

– Мой папа, дедушка, дядя Кириш и другие.

– Да, каждый год наши мужчины поднимались на вершину Монгулчека разводить жертвенный огонь, кормить духов, просить благословения у Тенгри. А внизу всегда оставались женщины и дети. Почему?

– Потому что женщинам туда нельзя. На священную гору можно подниматься только мужчинам. Но ведь есть дедушка. Почему он так долго не возвращается? Ты же сказала, что он ушел за красной солью. Пусть вернется. Он может пойти на вершину Монгулчека. Только надо его найти и позвать.

– Тот, кто уходит за красной солью, никогда не возвращается. Если бы дедушка был с нами, он бы пошел вместо тебя. Ты пойдешь один, Айал.

– Но гора такая большая, а я такой маленький. И надо идти ночью, мама, а я боюсь темноты. Давай подождем взрослых. Может, отец к тому времени вернется? Или кто-нибудь еще. Почему они так долго не возвращаются? Неужели не знают, что скоро последний день зимы? 

– Сынок, мужчины ушли биться с врагом и не вернулись. Теперь ты наш единственный мужчина, сын своего отца, потомок синих тюрков из рода Ашина. Отец научил тебя разводить огонь, ездить верхом, охотиться. Он хотел, чтобы ты стал настоящим мужчиной, защитником, воином. И это время пришло. Скоро новолуние. Наступает Шагаа. Пришел твой черед идти на вершину Монгулчека, разводить ритуальный огонь и встречать рассвет. Надо отпустить прошлое, чтобы с ним ушло все плохое. И встретить новое с лучшими благопожеланиями. Айал, если ты разведешь на вершине огонь и проведешь обряд Сан салыры, от нас отступят все беды и напасти.

Мальчик притих. Она погладила его по голове и, проведя ладонью по спине, с жалостью ощутила выпирающие позвонки. Да, эта зима без мужского плеча и защиты выдалась неимоверно трудной. Она забрала ослабевших стариков и малых детей, которые не смогли пережить сурового испытания морозом и голодом. Дед Айала, отдавая свою часть еды внукам, ничего не ел. И однажды, когда дети спали, ушел в морозную ночь, наказав ей беречь мальчика: «Снегом замело путь домой моему сыну и другим нашим мужчинам. Потому наказываю тебе беречь сына его пуще жизни своей. Нельзя, чтобы род синих небесных тюрков прервался».

Не знал он, старый, что пройдет немного времени и мать отправит продолжателя их рода в опасный путь на вершину Монгулчека. Что бы он сказал, знай об этом? Никому не узнать. Как никто не может знать и того, что ждет ее мальчика на этом пути. Дойдет ли маленький охотник до вершины, не побежит ли по его следам голодная волчья стая, удастся ли Айалу раздуть тлеющие угольки и разжечь ритуальный огонь? И вернется ли он? Никто не знает.

Айал

И настала последняя ночь года. Каждый раз в канун Шагаа зима умирала, чтобы возродиться через много-много лун. Как повелось издавна, на исходе своего срока она неистовствовала и ярилась от нежелания уходить. И тогда в безмолвии мира трескался лед, гулко охал снежный наст, завывал горный ветер и промерзшие насквозь деревья оглушительно стреляли в тишине. Айала эти звуки пугали, но больше всего страшила мысль о том, что он не дойдет. Стиснув зубы, сжимая кулаки, он твердил про себя: «Пусть я маленький, но я – мужчина. Пусть мне страшно, но страху меня не одолеть. Пусть мне трудно, но я дойду и сделаю то, что должен».

Мама сказала, что тот, кто победит в своем сердце страх, станет настоящим мужчиной. И, пока будет жив хотя бы один мужчина, всегда будет жить род. Айал сделает так, чтобы им гордились. Он горячо верил в то, что теперь от него зависит будущее рода и судьба их маленького, затерянного в горах поселения из женщин и детей. Потеряв ощущение времени, он по какому-то наитию чувствовал, что ночь уже достигла своего пика и незаметно для себя начинает катиться под уклон. Пройдет еще какое-то время, и она, теряя иссиня-черную густоту, тонкой кромкой светлея на востоке, начнет сдавать свои позиции, чтобы завершить еще один круг на Земле. Айал ждал этого с надеждой и страхом. Надо успеть до первых лучей солнца сделать главное дело всей его маленькой жизни.

Подъем закончился внезапно. Он оглянулся и не поверил глазам. Под ним на сотни верст окрест простиралась земля, местами покрытая темно-синей гладью, а кое-где – небольшими прогалинами, серебрившимися снежным пушком. Гольцы, нещадно обдуваемые горным ветром, казались гигантскими, припорошенными инеем наростами на теле священного Монгулчека, над головой Айала низко висело звездное полотно. Неизъяснимый восторг охватил его. Казалось, стоит только раскинуть руки, и у него вырастут крылья! Вдруг откуда-то послышался тихий протяжный рокот, напоминавший низкое горловое пение. «Наверно, ветер гудит в ветвях», – подумал он. Очнувшись, взглянул на восток. Ночь там еще темнела, но он знал, что все равно нужно торопиться. Опустившись на колени, аккуратно развязал торбочку и убедился, что угли, которые мальчик по пути не раз подкармливал стружками бересты, бодро тлеют на плошке. Теперь надо найти под снегом плоские камни, на которых разводят огонь. Тихий рокот вновь повторился, достигая слуха Айала. Он замер, вслушиваясь, но, не уловив в нем опасности, отмахнулся от странного звука, начал споро разгребать снег.

Бубен

Старый бубен висел на ветке лиственницы на ремешке из сыромятной кожи. Тяжело поворачиваясь от порывов ветра, он издавал вибрирующий рык. Рядом высились столбы полуразрушенного навеса, на котором когда-то упокоилось тело его хозяина. За прошедшее столетие с воздушного шаманского погребения горный ветер вымел подчистую все, что только можно было унести. А то, что не удалось, упало на землю, заросло травой, заржавело и истлело. Все обратилось в прах, но бубен продолжал жить. Время не убило его. Да и не могло. В нем жил бессмертный дух высоких гор.

Неспроста великие охотники много дней и ночей терпеливо выслеживали особенного козерога, на которого указал шаман. Обитая на скалах немыслимой высоты, он закрученными в спираль рогами, казалось, подпирал само небо. А когда шаман натянул кожу козерога на тугой восьмиугольный обод, вдохнул жизнь, наделив волшебной силой новенький бубен, ему пришло имя – Денгер Хайыракан[1].

С тех пор хозяин и бубен никогда не расставались. И горловое пение бубна по имени Денгер Хайыракан доходило до самого сердца девяти небес, где, как известно, обитают вершители судеб людских и дел земных. Много добра принесли миру шаман со своим верным бубном, но человеческая жизнь, в отличие от бессмертия духа, конечна. И даже великому шаману приходит свой срок уходить за красной солью.

Так Денгер Хайыракан остался на вершине Монгулчека один. Каждый год накануне Шагаа он искал среди людей, проводящих на вершине обряд Сан салыры, своего хозяина. И в эту последнюю ночь, вздрагивая от порывов ветра, бубен тяжело качался под веткой. Ремешок на истончившейся от времени коже уже еле держал вес бубна, угрожая в любой момент оборваться. Старый бубен так долго ждал. Целых сто лет. И дождался. Наконец-то звезды сошлись, предначертанное сбылось, случай настал. На священной вершине Монгулчека, деловито разжигая ритуальный огонь, сновал тощий мальчишка.

Айал

Почему этот тихий, но завораживающий рокот над головой не перестает? Откуда этот таинственный звук? Мальчик взглянул наверх и ничего не увидел, кроме густых веток старой лиственницы, на которых развевались выцветшие ленточки чалама, которые когда-то были синими.

На плоских камнях Айал соорудил из длинных щепок конус. Осторожно высыпав алые глазки угольков в его основание, положил на них веточку можжевельника, сразу занявшегося сизым, вкусным дымком, потянувшимся к небу. Подложив бересту, аккуратно раздул огонь и из палочек потолще соорудил над крошечным костерком более внушительный шалашик. Надо будет до самого рассвета поддерживать и подкармливать огонь. Он должен гореть до восхода солнца.

Закончив приготовления, сел на колени: «Если бы мама видела, как ее сын ловко разводит огонь, так обрадовалась бы. Когда вернусь, расскажу ей, как дрожал от страха, но не повернул назад, как от усталости подгибались ноги, но дошел, как закоченевшими руками сумел развести огонь. А еще расскажу, каким был маленьким и слабым, когда шел на вершину, и каким почувствовал себя сильным и бесстрашным, когда поднялся на Монгулчек».

Айал достал угощение для ритуального огня и крошечный хойлаарак с молоком. Запах ячменной муки и топленого масла в сочетании с дымом можжевельника сытным ароматом наполнил все вокруг. Мальчик обрадовался: духи приняли его пищу. Он молитвенно сложил ладони: «Отец, где ты? Посмотри на меня. Я стою на священной вершине, куда поднимались вы с дедушкой. Я повязал свою ленточку рядом с вашими чалама. Ты не успел меня научить молитвам и благопожеланиям, но знаю, о чем буду просить! Хозяин огня! Прими нашу белую пищу. Благодарим тебя за тепло и свет. Духи-хозяева этих священных мест! Просим вашей защиты и благосклонности. Отец-Небо и Мать-Земля, окропляя четыре стороны света молоком, благодарим вас за то, что помогли пережить эту зиму. Сделайте так, чтобы прошлое унесло все самое плохое».

На востоке начало светать. В этот миг со всех концов ойкумены к небу потянулись струйки дыма тысяч ритуальных костров и в бездонную синеву устремились мольба и благопожелания, надежда и вера в лучшее племен и народов, населяющих огромную землю, говорящих на разных языках, но считающих себя детьми вечного Тенгри. Тьма уходила, уступая место синеве, а солнце, готовясь выкатиться из-за горизонта, выбросило ослепительный первый луч, пронзивший радостью сердца тех, кто, молитвенно сложив ладони, благоговейно следил за переходом ночи в новый день.

Айал протянул ладони первому лучу солнца: «Оршээ, Хайыракан! Яви нам свою милость. Возьми под свою защиту. Помоги всем тем, кто сейчас голодает и мерзнет. Помоги всем живым существам: маме, сестре, женщинам и детям нашего поселения, собаке Ак-Хол, зайцам и белкам в лесу, медведям и оленям в тайге. Всем, всем, всем, кому нужна твоя помощь. Пусть скорее придет весна и принесет тепло. Пусть охота всегда будет удачной. Пусть все будут сыты и радостны, а дети – вдосталь едят вкусного мяса. Пусть мама не плачет, когда думает, что ее никто не видит. Пусть никто не уходит за красной солью. Великий Тенгри! Ты – всемогущ! Пожалуйста, сделай еще так, чтобы мой папа, братья и отцы вернулись домой! Оршээ, Хайыракан!»

Бубен

Старый Денгер Хайыракан сорвался с вконец истлевшего ремешка и упал прямо в протянутые руки мальчика. Прижав к себе упавший с неба бубен, Айал с немым восхищением смотрел, как над горной равниной занимается ослепительное утро. Первое утро лунного месяца было белым, как молоко, девственным, как свежевыпавший снег, прозрачно-чистым, как лед в горном озере. Начинается новая жизнь, и в ней будет все хорошо. Мальчик это чувствовал своим маленьким большим сердцем.

[1] Небесное божество.