№6.2026. D. Tolmach. Седьмая сестра

Перевод с английского языка Дианы Акчуриной

Мы – враги самих себя.

Мы – друзья своих убийц.

Руми

Когда Башкир больше не мог это терпеть, знакомый по имени Али отвел его к джинну на край пустыни.

«Что тебя беспокоит, мой друг?» Джинн был человекоподобным существом, с черными, полными ненависти глазами, с еще более черной аккуратно подстриженной щетиной и хитрой, не особо внушающей доверия улыбкой. Жил он в ухоженной каппадокийской пещере с алыми коврами и пестрыми подушками на полу, с древними расписными пиктограммами на стенах.

«Я не могу спать…» Башкир резко замолчал и откинулся на подушку так, будто это все объясняло, но Джинн мудро и спокойно ждал продолжения. «В моем сознании и в моем сердце черный туман, такой густой и тяжелый, что я ощущаю это постоянно каждой клеткой своего тела. Это омрачает все надежды и желания».

Джинн обратил взгляд на пламя, отражающееся на поверхности его чая, а затем посмотрел на Али, который слегка ткнул Башкира в плечо и указал кивком на карман. Башкир достал мешочек с монетами и протянул его Джинну, чья ухмылка стала в мгновение шире, а глаза скользнули по сверкающему содержимому с такой ловкостью, что он едва успел это заметить.

– Не держи в себе, начни с самого начала. Возможно, я смогу помочь твоей душе.

         Башкир огляделся по сторонам и выдохнул.

Он никогда не рассказывал свою историю прежде.

…Их было семеро, семь сестер, похожих, как капельки воды, и совершенных, каждая из которых была лишь краше предыдущей. Но Ай, дочь Актимера, была последней и самой совершенной из всех.

Наша жизнь в высоких степных травах была легкой и беззаботной настолько, что наши не обремененные заботами умы сами придумывали себе трудности, лишь бы не дать нам перешагнуть порог облаков и не улететь к звездам. Все мы, степные мальчишки, были влюблены в этих сестер. Мы ссорились и боролись друг с другом за их внимание, но в ответ получали лишь робкие улыбки и загадочные взгляды.

Для нас их черные глаза заключали в себе всю мудрость и волшебство этого мира, то, к чему мы стремились всю нашу короткую жизнь, они были полны тех тайн, которые мы жаждали раскрыть.

Моим любимым местом был холм, на котором стоял раскидистый старый дуб, у его подножья я мог наблюдать часами за бесчисленным пастбищем внизу. Чаще всего я проводил время в тенистом укрытии могучего приятеля, пытаясь улучшить свои навыки в игре на кобызе. Жена моего брата полюбила его музыку гораздо раньше того дня, когда успела влюбиться в него самого, и брат подсказал мне верный способ привлечь внимание Ай и заслужить расположение ее отца.

В нашем поселении я не обращал внимания ни на кого, кроме нее.

Возможно, это был знак свыше, или же кто-то умудрился проболтаться ей о моих чувствах, но как-то раз, свежим летним днем она незаметно подошла ко мне, когда я был усердно занят мелодией. Когда же я увидел, что это она, мое сердце резко замерло, а пальцы забыли в миг все, что знали, и я выронил смычок, а струны успели издать лишь мучительный скрежет.

Она рассмеялась.

«Продолжай играть». Ее черные волосы были заплетены в тугую косу, на ней было простое зеленое платье, и она села прямо передо мной, аккуратно сняв и отложив в сторону тапочки, подобрав под себя длинные ноги. Ее взгляд излучал наивную серьезность, но даже это не могло скрыть в ее глазах радостное ожидание и любопытство.

Итак, я продолжил играть, поначалу выходило из рук вон плохо, все мое тело дрожало и не слушалось, но все-таки уверенность и дисциплина взяли вверх, и мои пальцы ожили и нашли свое место на струнах из конского волоса, и музыкальные фразы, с которыми я раньше боролся, потекли без усилий, складываясь в красивую мелодию, и Ай начала раскачиваться в такт, словно изящная травинка на ветру. Я заиграл другую мелодию, и она встала, начала танцевать и подпевать. Когда я закончил, она посмотрела на меня сверху вниз, стряхнула траву и веточки с атласных подошв своих ног и поблагодарила меня, сказав: «Ты сыграл очень хорошо». Затем она улыбнулась, надела аккуратно отложенные зеленые тапочки с золотой отделкой, повернулась и ушла.

Она пришла на следующий день и принесла угощения в виде маленьких пирогов с мясом и картошкой – вак-бэлиш, я же с удовольствием сыграл для нее и рассказывал сказочные истории, которые я часто придумывал, когда мне было скучно, чтобы хоть как-то занять свой беспокойный ум. И так было каждый день: Ай приходила и слушала мои истории и песни, а мне ничего не оставалось, как просто мечтать о том, чтобы дотянуться рукой и нежно дотронуться до ее щеки, приблизиться к ней, раскрыть ее тайны, так надежно скрытые в глубине ее черных глаз. Изо дня в день я наблюдал, как она с особым изяществом стряхивает травинки и веточки со своих атласных подошв, надевает зеленые тапочки и уходит. Я всякий раз испытывал страх от возможности подойти слишком близко к Ай, нарушив порог благочестивости и допустимости, напугав ее мыслью о дурных намерениях, чтобы она не подумала обо мне, как о каком-то диком казахе из соседнего племени.

«Еще слишком рано, – сказал я себе. –Ты просто отпугнешь ее».

Так прошел почти месяц: она танцевала под мои песни, ловила каждое мое слово и кормила меня маленькими пирогами. Но наступил день, когда Ай не пришла.

В тот вечер, возвращаясь в деревню, я мельком увидел вдалеке две фигуры на широком и плоском берегу озера. Его волны тихо плескались о берег, невысокие холмы на горизонте и небо окрасились ярко-оранжевым всполохом, переходящим в темно-синюю ночь, и над всем этим закатным великолепием возвышалась серебряная луна. Когда я различил, что это были Ай с Салаватом, кобыз выпал у меня из рук. Не успев опомниться, я наступил на него, разорвав струны и расколов корпус, напугав тем самым себя, ежа и нескольких кузнечиков, сидевших поблизости. Я со стыдом нырнул в густую траву, но, выглянув наружу, понял, что Ай и Салават были недостаточно близко, чтобы услышать. Я дрожал, почти не приходя в сознание, всю дорогу до дома.

 На рассвете я проснулся от топота лошади, проскакавшей галопом мимо моей юрты, и, прежде чем я смог снова заснуть, голоса на улице пробудили окончательно и становились громче и громче, пока не стали совсем различимыми.

«Что случилось?!»

«Что он сделал?!»

«Салават украл ягненка!»

Салават был тем мальчишкой, на которого мы все равнялись, нашим лидером. Он обладал одновременно и красотой, и честностью, и умом, и ему, несомненно, суждено было стать великим воином. По природе своей он не был воришкой и уж точно не посмел бы украсть скотину, ведь их семья славилась большим поголовьем.

Все еще спросонья, я спешно оделся и вышел в утреннюю прохладу. Толпа успела собраться большая, и Салават ехал верхом во главе нее, держа в руках маленького белого ягненка.

«Зачем Салавату понадобилось красть ягненка?» – спросил я себя вслух.

«Представляешь, он отбил его у казахов глубокой ночью, один, верхом на коне, проделав путь туда и обратно!» – Тихий голос, доносящийся слева от меня, принадлежал Гузель – невзрачной девушке в ночной рубашке, которая стояла рядом со мной и пыталась разглядеть меня получше. «Он очень храбрый», – заметила она. Салават улыбнулся нам, а ягненок в его руках заблеял от страха. Затем я увидел Ай, в белоснежном одеянии, пробиравшуюся к нему сквозь толпу. Он с нежностью посмотрел на нее, спешился, поклонился и передал ягненка ей в руки. Она в восторге прижала его к груди и прильнула к нему, а он обнял ее за плечи. Толпа разразилась радостными возгласами.

– Ты серьезно хочешь украсть лошадь? У казахов?

– Почему бы и нет? Салават же украл ягненка!

– Аскар, пойми, ягненок – это не лошадь, а ты – не Салават!

– А ты, Ильдар, слабак! Ты со мной или нет?

«Зачем тебе было красть лошадь? – Джинн в который раз подлил чай Башкиру в высокую чашку без ручек, а затем в чашку Али и в свою собственную.  – У тебя что, не было своей?» – «Конечно, у меня был конь. Ни один башкир не может без него. Конь для башкира – это все. Но это было для Ай». – «Разве у нее не было лошади?» – «Нет, у ее отца было очень много лошадей. Она могла выбрать любую в деревне. Это... это не главное. Любой дурак может украсть ягненка. Но только настоящий батыр может проникнуть во владения коварного врага, украсть коня и тем самым унизить его». Джинн снова ухмыльнулся. «А что, эти казахи, они – такое коварное племя?» – «Ох, ты даже не представляешь насколько. Они настоящие...» – он чуть было не сказал «шайтаны», но вовремя остановился, опасаясь обидеть хозяина. Джинн открыл заслонку своей печки, выпустив поток жара, который мигом поднялся вверх и вышел из отверстия в крыше к звездам, своими длинными пожелтевшими ногтями достал раскаленные добела кусочки угля и положил их поверх кальяна в специальную глиняную чашу.

Именно в этот момент Башкир услышал заливистое пение соловья, доносившееся откуда-то из глубины пещеры.

В ту ночь я лишь однажды видел такое ночное небо, которое запомнилось мне навсегда. Белая полоса Млечного Пути протянулась от горизонта и до горизонта, а среди мутного звездного моря семь самых совершенных и ярчайших звезд затмевали даже Полярную, в то время, как мудрая желтая луна прикрылась вуалью в дань уважения.

Земля содрогалась, степные птицы и звери разбегались в страхе от грохота копыт наших лошадей, Ильдар старался не отставать, но его кобыла сильно уступала по скорости моему жеребцу. Вот я добрался до ручья с густой опушкой, это означало, что я переступил территорию казахов. Я тут же приструнил своего коня и подождал, чтобы передать ему поводья.

Дальше я собирался идти пешком, один. 

Все было спокойно.

Юрты сливались с темнотой и были далеко. Единственными звуками, доносящимися до меня в ночи, были трещание сверчков и крики невидимых сов, сидевших где-то на верхушках деревьев, перекликающихся о чем-то своем. В прохладном ночном воздухе веяло скотом и остывшими банями, в глубине тьмы царила идиллическая и томная безмятежность.

По моим ощущениям атмосфера должна была быть куда более зловещей.

Потребовалось всего несколько секунд, чтобы в темной массе лошадей разглядеть и найти белую кобылу, освещенную свечением звезд.

Она должна принадлежать Ай во что бы то ни стало!

Ослепительное солнце настойчиво палило мне прямо в лицо, рукавом рубашки я прикрывал глаза, приближаясь к озеру верхом на коне. Моя украденная добыча шла послушно на поводу. С берега озера доносились звонкие и нежные голоса семи сестер, которые плескались на мелководье. Увидев меня, они заверещали еще громче и закричали вразнобой:

«Ой! Фу! Уходи, мы же купаемся!»

«Мы пожалуемся отцу!»

– Ай, ты тут? – я слегка разжал пальцы, не обращая внимания на крики, но утренний свет упрямо слепил меня.

– Аскар? Уходи! Что такое? Что случилось?

– У меня есть кое-что для тебя.

– Возвращайся быстро в лес и жди меня там! Дай мне хотя бы одеться!

«Ах! Она прекрасна! Это твоя?»

Поначалу Ай тихо шла навстречу, предварительно высушившись и надев не спеша платье. Она направлялась к опушке леса, где я ждал, но, как только Ай увидела кобылу, ее глаза расширились и она побежала вперед.

«Она твоя». Мое сердце билось так сильно, что даже ночное преступление и кража дались мне спокойнее.

«Что?! Ты сумасшедший! Аскар, я не могу взять ее с собой! Это слишком! – затем она замолчала с озадаченным выражением на лице. – Откуда она у тебя?»

Я не мог сдержать своего восторга и гордости:

– Я украл ее. У казахов.

– Ты… что сделал?!

– Прошлой ночью. Мы с Ильдаром проделали весь этот путь верхом. Он остался ждать у ручья с лошадьми, а я направился к табуну, и там меня ждала она, сияющая, как звезда. «Отведи меня к Ай», – прошептала она мне.

– Нет, нет, нет, нет. Ты не можешь... ты должен отвести ее обратно.

– Что? Почему?!

– Потому что… они разозлятся. Они придут за ней.

– Да брось. Салават украл этого глупого ягненка, и ничего не случилось.

– Они заметят это, Аскар. Лошадь – это ведь не ягненок.

– Но, Ай, я сделал это ради тебя... Я сделал это в знак доказательства своей любви.

Ее лицо резко изменилось, как будто ее пронзила молния, как будто именно в эту секунду она успела повзрослеть и понять, что у любых поступков есть последствия, как и у всего есть цена. Это осознание было внезапным и сбивающим с толку. Она посмотрела вверх на облака, безмятежно плывущие над бескрайними холмами, и выдохнула.

– Я должна рассказать об этом Салавату. Он точно знает, что делать.

– Нет, пожалуйста, не надо. Послушай меня, забери ее пока. Катайся, ухаживай за ней, и, если ты не передумаешь, я клянусь, я верну лошадь. Завтра.

– Аскар... Я...

– Я обещаю.

Дым наполнил пещеру и затуманил голову Башкиру. Джинн легонько постучал в барабан «даф???» и тихо запел, а Али, раскачиваясь в такт, сыграл легкие, воздушные ноты на длинной чужеземной флейте-макам, которые так напоминали звучание родного курая… Вершины зеленого Урала, облака, заполняющие берега лазурного неба, густые березовые и сосновые леса, зеркальная гладь озера – все это нахлынуло на него. На него, так давно подавляющего любые воспоминания, проносящиеся острым лезвием по сердцу. И в свете свечей скользили семь теней, словно прекрасные семь сестер, которые танцевали, сливаясь с пиктограммами на каменной стене.

Где-то глубоко в темноте продолжал заливаться соловей.

Никто из нас не тянул на первое место пьедестала сердца Ай, но Салават был ближе всего к званию победителя. Он мог скакать быстрее всех, славился меткой стрельбой из лука и заплывал так далеко, что не каждый взрослый мог себе позволить проплыть. Салават играл на курае и был лучшим борцом во всем племени, самым искусным сокольничим, даже танцевал он и то складно. Несомненно, он был самым красивым парнем в нашей деревне.

И было всем очевидно, что Она выйдет за него замуж. 

По своей нерешительности и трусости я упустил свой шанс.

Но если бы только ее отец увидел, на что я был готов пойти ради Ай и ее любви, то хочется думать, что даже у меня была надежда.

Та лошадь не могла сравниться с ягненком.

Та лошадь должна была все исправить.

Звук смычка, натягиваемого на струну из конского волоса, – это плач предков-идолопоклонников. Словно рык первобытного зверя, которого мы воспеваем и поклоняемся ему сквозь века, меняя инструменты, но оставляя древнюю дикость, так искусно прячущуюся в глубине. Малейшая ошибка во фразировке мелодии или слегка неправильно поставленный палец – и этот зверь того и гляди откусит вам руку. Как только вы позволите себе подумать, что овладели и приручили его, вы становитесь его жертвой.

Я совершил великий грех, позволив своим эмоциям взять верх, позволив шайтану овладеть моим разумом. Под тяжестью этих мыслей я оставил кобылу у Ай и поехал в то место, где разбил кобыз. Он лежал неподвижно в траве, безжизненный и униженный, словно мышь, измученная кошкой ради забавы. Ощутив во рту горький вкус поражения, я испытал приступ внезапного отвращения к самому себе.

Я бы мог все исправить...

Я бы мог быть вместе с Ней.

Я снова буду играть для Ай, и она снова будет танцевать для меня, только в этот раз она не будет, стряхивая травинки и веточки со своих атласных подошв, надевать тапочки и уходить. В этот раз будет все по-другому…

Я обратил лицо к горячему солнцу, и в красном свете моих закрытых глаз я представил все как наяву.

И тут на меня упала тень. Я открыл глаза и увидел золотого орла, парящего в небе над силуэтом всадника, стоящего на вершине холма на дальнем берегу озера. Прежде чем я смог разглядеть, кто это, как только я моргнул, он исчез.

Мне ничего не оставалось, как собрать обломки кобыза и отправиться домой.

«Мне кажется, будь я хорошим человеком, я бы смог принять правильные решения… У меня были все возможности прожить хорошую жизнь, все составляющие для счастья. Сапожник без сапог... Я думаю, что счастье может прийти только тогда, когда ты доволен принятыми решениями, когда ты можешь честно оправдать себя, пусть даже лишь перед самим собой. Для этого ты должен знать свои недостатки и принимать их. Мудрость... У меня всегда были с этим проблемы. Я всегда искал легкий путь, а в итоге усложнял жизнь себе и всем окружающим. Бог даровал мне много знаков, а я их слепо игнорировал. Я пытался быть хорошим человеком, но проще просто... не быть им вовсе. Сколько раз я прикладывал усилия, пытался добиться желаемого, пытался сделать всех счастливыми… из этого никогда не выходило ничего хорошего – на самом деле, это приводило лишь к сплошной трагедии. Я медлил, когда должен был действовать, и действовал импульсивно, когда должен был проявить терпение».

Джинн отложил свой барабан, затянулся кальяном и выпустил клуб сладкого густого дыма.

«Когда ты на правильном пути, брат, даже серьезные неудачи не так трудно преодолеть. Но, когда это не так, твоя душа будет постоянно страдать, вопреки всему, – он поднял указательный палец. – Думаю, у меня есть то, что может тебя заинтересовать».

Он достал кобыз.

Он был точной копией того, что был у Башкира много лет назад: две толстые струны из черного конского волоса, тонкий гриф, округлый корпус и изогнутый лук. Без малейших колебаний он взял его в руки и сыграл лишь одну ноту, столь грубую и глубокую, что, согнувшись от тяжести, она заревела навзрыд и, срезонировав, выпустила облачко канифоли.

Глубоко в темноте пещеры ответил соловей.

В тот Курбан-байрам наш длинный стол ломился от еды, и Ай сидела рядом со мной, держа меня за руку, молодая и счастливая, как всегда, а наши дети и внуки окружали нас, смеясь и играя, и мое сердце было преисполнено счастьем. Издалека доносилось долгое и скорбное глиссандо, звук которого постепенно нарастал, заглушая крики жертвенного ягненка для праздника. Песня разносилась по всей деревне, эхом отражаясь от гор, ей вторили в ответ птицы и собаки, пока она не стала до невыносимости громкой. Я боролся из последних сил за то, чтобы остаться в этом идеальном мире, сжимая ее руку так крепко, как только мог, а она держала меня за руку, плача и умоляя не уходить, но невыносимый звук не утихал, к нему присоединялись сердитые крики и отчаянные вопли, и моя хватка начинала ослабевать, пока я, наконец, не открыл глаза.

Что-то было не так.

Они стояли без своих лошадей – это первое, что бросилось мне в глаза. Все до единого.

Перед главной юртой семьи Ай стояла взволнованная толпа, все говорили одновременно, а потом синхронно замолчали, когда Салават вышел с красным лицом и рухнул на колени.

Ее отец был убит во сне, ему перерезали горло. Ее мать связали, заткнули рот кляпом и бросили на пол.

Семь сестер были похищены.

«Нам нужно атаковать. Немедленно».

Старейшины созвали открытый совет, чтобы определить наилучший план действий.

«Они не пошли бы на столь смелый и отчаянный шаг, если бы не чувствовали свое превосходство в силе, способной отразить любые атаки. Это было предупреждением. Мы можем быть окружены, но мы не знаем, сколько их. Нам нужна помощь от остального племени. Мы должны послать всадников и попросить о помощи».

«Предупреждение? О чем? За что? Чем мы их обидели?»

При этих словах Ильдар бросил взгляд на меня сквозь спины толпы, его лицо выражало страдание и презрение.

Салават шагнул вперед. «Это была моя вина, старейшины. Я выкрал у казахов ягненка в подарок для Ай. Это был глупый поступок. Позвольте мне пойти к ним. Они могут получить мою голову в обмен на сестер».

Это вызвало шквал негодования, пока вождь громко не прервал их.

«Чепуха, мой мальчик! Это очень смело с твоей стороны, но они не стали бы принимать такие радикальные меры из-за какого-то ягненка...»

«Вот если бы это была лошадь...» – вмешался мулла, и все закивали в знак согласия с тем, что лошадь – это не ягненок, а выражение лица Ильдара стало еще более ненавистным.

«Они украли только лошадей Актимера Хасанулы и больше никого в деревне не тронули. Может ли это что-то значить?»

Все согласились, что это может означать что-то очень важное, но никто не знал, что именно.

Почти никто.

«Время не терпит отлагательств». Этот голос принадлежал мне, хотя чувство уверенности и властности были мне чуждыми. «Пока мы стоим, теряем время на обсуждения и ждем помощи, эти варвары держат в плену наших семь красавиц. Наших подруг, практически сестер. Пусть я еще недостаточно зрел и у меня нет авторитета, но я прошу вас. Мы должны действовать».

Салават одобрительно кивнул мне.

Затем я заметил в толпе Гузель, она улыбнулась и кивнула с выражением уважения.

Взгляд Ильдара был подобен пронзительному кинжалу, направленному мне прямо в лицо, который я старательно избегал, опасаясь быть поверженным.

Наши лучшие воины облачились в доспехи и сели на коней, в ответ мы все выстроились в очередь, чтобы проводить их, за исключением Салавата, которого заперли в его юрте, чтобы он не наделал глупостей.

Они ускакали в облаке пыли и больше не возвращались.

На другой стороне озера мы наткнулись на первое тело, пронзенное стрелой, безжизненно лежавшее в ковыле, прямо перед лесом.

Наступили сумерки, от спасательного отряда так и не было никаких вестей. Дождавшись, когда все остальные взрослые лягут спать, мы с Ильдаром тайком освободили Салавата, собрали наше оружие и оседлали лошадей, Гузель тайком принесла нам вяленую конину и кожаные фляги с кобыльим молоком. Теперь настала наша очередь освобождать семь сестер.

Чем ближе мы подходили, тем больше сраженных башкирских воинов попадалось нам на пути, пока мы не добрались до территории нашего врага. Мы сразу увидели пленных лошадей родителей Ай, где белая кобыла сияла в свете ночного неба. Теперь это было грязное поле в лунном свете, пустое, если не считать оставшихся солдат, которые лежали молча, отдав свои жизни за спасение наших красавиц. Мы искали хоть какой-нибудь намек на их присутствие, пока Салават, не сказав ни единого слова, не двинулся на восток, наткнувшись на след от копыт.

Мы ехали всю ночь вдоль бесконечных полей и лесов, пока солнце не встало у нас на пути. Когда же оно было почти в зените, мы набрели на необычный пейзаж: сказочную поляну с яркими маками и бабочками. Недолго думав, мы наконец решили дать отдохнуть нашим лошадям и насытиться вдоволь этой сочной сладкой луговой травой.

Прежде чем мы увидели Его, мы почувствовали запах. Едва уловимый запах готовящейся пищи. Где-то неподалеку были люди.

Увидев нас, Он бросил хворост, который нес, и бросился к деревьям через поляну. Салават вскочил обратно в седло и последовал за ним.

Его лошадь неслась во весь опор, когда из тени леса вылетела стрела и попала прямо в шею. Лошадь рухнула, как подкошенная, и Салават перелетел через ее голову, упав лицом в алые маки. Мы с Ильдаром сели на коней и навострили стрелы. Салават кое-как встал, спешно обнажив меч, и захромал в сторону леса. Была выпущена еще одна стрела, и она упала прямо перед ногами. Он попытался обойти ее справа, и перед ним приземлилась еще одна стрела. Когда он двинулся влево, незамедлительно просвистела следующая. Затем на него обрушился град стрел, окружив и поймав в ловушку.

Я натянул стрелу на тетиву и прицелился в темноту, в невидимых врагов, но мой жеребец заржал и встал на дыбы, меня подбросило вверх, я выстрелил наугад и выронил лук. Затем он повернулся и бросился в лес тем же путем, каким мы пришли, не обращая внимания ни на одну из моих команд, и все, что я мог сделать, это вцепиться ему в шею, когда ветки со свистом проносились над головой, пока он не остановился как вкопанный перед ручьем, чуть не сбросив меня с седла. Его задние ноги подогнулись, и я соскользнул на мокрый мох.

Видя, что конь страдает от боли, что стрела глубоко вонзилась ему в бедро, что он бьется в конвульсиях и из него хлещет кровь, я взял свою саблю и избавил его от страданий…

О, это было настоящее чудо – та тихая снежная ночь в Раджаб!

Когда Медина Махмудкызы родила свою первую дочь, она была преисполнена радостью и вознесла хвалу Богу! Затем она родила вторую дочь и была преисполнена радостью и вознесла хвалу Богу!

К седьмой же дочери она была просто измождена, и, когда небо на востоке посветлело, она назвала последнюю девочку Ай, в честь кровавой луны, которая присматривала за ними и оберегала всех ее дочерей, и потому что к тому времени у нее уже не осталось идей для имен.

Ай выросла самой мудрой и любознательной из семи сестер, которые были самыми мудрыми и любознательными детьми во всем племени и предметом зависти всех остальных родителей.

Они были упрямыми и бесстрашными, нежными и наделенными богатым воображением, и в своем обществе они были защищены от жестокости большого мира.

И вот однажды солнечным днем, когда Ай прогуливалась по пастбищу, она услышала звук смычка, старательно скользящего по струне из конского волоса, ее любопытство взяло вверх, и она последовала за ним к старому дубу, где обнаружила Аскара, так сосредоточенного на струнном кобызе.

Ей нравилась его компания, его музыка и рассказы, поэтому она навещала его каждый день, пока утром случайно не встретила Салавата у озера.

И тогда она влюбилась…

Целый год наши соплеменники выслеживали казахов и сражались, чтобы освободить наших сестер, но надежда таяла день ото дня, и над всей деревней, словно невидимый туман, нависло несчастье.

Я был женат на Гузель, но не находил особой радости ни в ней, ни в чем-то другом, и мой кобыз лежал нетронутым в сундуке с другими забытыми вещами. Каждый день мои мысли возвращались к Ай. Всякий раз, когда я ни о чем не думал, меня терзало чувство вины и стыда, и мне некому было довериться. Каждое воспоминание о прошлом вызывало во мне жгучую ненависть к себе. Что заставило меня сделать то, что я сделал? Гордость? Зависть? Сколько жизней я разрушил? Я перебирал их, как четки.

Что, если бы об этом стало известно? Что, если бы Ильдар рассказал Салавату?

Именно эти мысли не давали мне спать по ночам, и они были первыми, которые приходили мне в голову каждое утро, когда я просыпался рядом с Гузель, невинной душой, не обращающей внимания на бурю, бушующую внутри меня.

Моей единственной надеждой было то, что со временем мое отчаяние смягчится, но становилось только хуже.

«Даже сейчас я вижу этого жеребца в своем воображении, – взгляд Башкира был прикован к пламени свечи, стоящей перед ним, мундштук кальяна забыто лежал рядом. – Я слышу его крики, чувствую, как он вздрагивает, ощущаю рукоять моего клинка, как вспарывается его плоть...»

«Я думал, вы, степной народ, едите своих лошадей», – Джинн ногтем соскреб пепел с угля, пока тот снова не разгорелся, взял у Башкира трубку и закурил.

«Он не был жирной клячей, которую держали для еды. У него была лучшая родословная, и он один из самых быстрых и умных скакунов в деревне. У него впереди было много хороших лет. И он доверял мне. Они все доверяли мне».

И тут я увидел их на другом берегу озера, под небом цвета раскаленного железа, они спускались с холма в нашу сторону. Расстояние было слишком велико, чтобы сказать наверняка, но в глубине души я знал, что это они.

Их было семеро.

«Беги за Салаватом», – бросил я Ильдару.

Сестры шли неторопливо, держась за руки, и замедлили шаг, приблизившись к берегу. На гребне холма над ними возникло коричневое облако – то были всадники.

Все еще держась друг за друга, девушки попятились к краю насыпи и замерли. После недолгого колебания они повернулись и прыгнули в волны.

Всадники бросились за ними.

Я взял свой круглый щит, столкнул сколоченную лодку в озеро и принялся грести.

Вода была неспокойной, но я мог видеть головы девушек, когда они плыли, все семь.

Потом их стало шесть, и я, проклиная волны, налегал на весла с такой силой, о которой и не подозревал.

Потом их стало пять, и стрелы начали падать, но я продолжал грести.

Затем их стало четыре, и несколько человек сбросили доспехи и прыгали в воду.

Затем их стало трое, и казахские стрелы облепили мою лодку.

Потом их осталось две, и щит передо мной, прислоненный к моим коленям, превратился в подушечку для булавок.

И вот осталась лишь одна, и она потянулась ко мне, я смог забрать ее в лодку, и она упала на спину, тяжело дыша.

Позади раздался пронзительный свист, который глухо оборвался, настигнув своей цели, и из ее груди, чуть левее центра, торчала тонкая стрела.

Доносились звуки раскатов грома – это наши люди во главе с Салаватом неслись к озеру навстречу казахам.

Пока летели стрелы и звенели мечи, я греб обратно к берегу, держа голову Ай на своих коленях, ее глаза были широко раскрыты, рот судорожно искал воздуха, а грудь тяжело вздымалась.

Выбравшись на сушу, я бережно посадил ее в повозку и отвез обратно в деревню, к целителю, который забрал ее в юрту, а затем спешно прогнал меня.

К тому времени, как я вернулся к озеру, битва закончилась.

Похитители порезали атласные подошвы ног девушек, а к свежим ранам приложили тонкие стебли конского волоса, чтобы не дать ранам затянуться и сделать невозможным их побег.

Но они были на редкость сильными и мудрыми, и, в конце концов, им удалось сбежать.

Целитель впустил Салавата с муллой, чтобы они посидели с Ай в эти последние минуты, и мы все ждали снаружи, едва дыша.

Когда он вышел, я был готов к тому, что он убьет меня прямо здесь и сейчас. Или обратит весь гнев бранных слов на меня, обвиняя во всем. Расскажет всем, что Ай рассказала ему о моем проступке. И я даже был бы этому рад…

Вместо этого он обнял меня.

«То, что ты сделал, было очень храбро, Аскар». А затем он обратился ко всем жителям деревни. «Наши девушки были очень храбрыми. Целый год они стойко держались, несколько раз им удавалось сбежать, а потом их изуродовали, лишив шанса на побег, но они все равно ждали своего часа и подходящего момента. И у них почти получилось. Ай попросила меня поблагодарить вас всех за то, что вы до последнего сражались за сестер. Я рассказал ей о нашей победе и отмщении, и она спокойно испустила свой последний вздох».

«В ту ночь я легко собрал вещи, оседлал коня и покинул деревню. Покинул свою родину, свой народ».

«А как же ваша жена?»

«Все, – Башкир посмотрел на свои руки. – Все, что я знал. Я не мог вынести ни одного напоминания. Видеть Салавата. Ильдара. Пустую юрту Ай. Озеро. Хранить свой секрет от Гузель. Это свело бы меня с ума. Это уже было. Я думал, что смогу оставить все это позади. Начать сначала. Все, что угодно, было бы лучше этого. Когда я уходил, я чувствовал их присутствие рядом со мной, отца Ай, всех павших воинов. Они были со мной плечом к плечу, провожая меня, и, когда я проезжал мимо озера, я не поверил своим глазам. Все семь сестер танцевали на залитой лунным светом озерной глади, и даже они присоединились к процессии. Ай сидела верхом на моем жеребце, из груди у нее по-прежнему торчала ненавистная стрела. Когда я добрался до опушки леса, они остановились. Я обернулся, чтобы попрощаться, но их уже не было. – Рассказчик поднес мундштук кальяна к губам и затянулся. – Но, когда я вошел в лес, они были уже там, ждали меня».

«Они все еще с вами?»

Башкир обвел взглядом пещеру, увидел молчаливые, изможденные лица и кивнул.

«Да, ситуация очень непростая. Настоящая трагедия», – Джинн встал и исчез во тьме, вернувшись через несколько минут с золотой клеткой в руках.

Внутри был маленький соловей песчаного цвета.

«Когда ты в последний раз ощущал спокойствие?»

Башкир впал в раздумья: «В ту ночь я скакал по степи, чтобы украсть белую кобылу. Я был... уверен в себе. Я впервые почувствовал себя мужчиной. В первый и последний раз».

«О, да. Мужчине нужно за что-то бороться. Когда у тебя было за что бороться, ты действовал, и это приносило тебе радость. К сожалению, это был неразумный поступок, потому что тобой двигал страх, боязнь потерять Ай. Ты боролся за любовь и проиграл, а другие люди, которых ты любил и уважал, заплатили слишком большую цену. Это действительно тяжелая ноша. Ты опустошен, ты еще больше боишься действовать, совершить еще одну любую ошибку. Все, что у тебя есть, – это вечный страх и ненависть к себе».

Али сыграл трель, и соловей пропел в ответ.

Башкир вышел в осеннюю пустыню, когда первые лучи солнца выглянули из-за вершин сказочных труб и окутали широкие скалистые долины, окрашивая землю в шафрановый и янтарный цвета. Соловей разливался в трелях в своей клетке, когда Башкир привязывал ее к седлу своей лошади рядом с кобызом. Он потратил последние деньги, чтобы купить их у джинна, который велел ему принести птицу в жертву до захода луны, проткнув ее сердце серебряной булавкой.

Это прогнало бы призраков.

Башкир открыл клетку и взял птицу на руки, чувствуя, как она дышит, а соловей в свою очередь изучал его обветренное лицо, его глаза были серыми и непроницаемыми.

Что есть сердце птицы?

Небольшая плата.

Он коротко выругался и ослабил хватку, а соловей мигом расправил крылья и спрыгнул, порхая вокруг, прежде чем приземлиться на сухую ветку кривого дерева, просвистев в знак благодарности. Башкир посмотрел на луну, низко висевшую на западе, потом на пещеру, но не увидел никого из своей призрачной компании. Все, что оставалось, – вскочить на коня и пришпорить его. Не успел он отъехать далеко, как соловей соскользнул вниз, уселся ему на плечо и запел на ухо гюльбанк.

Убывающая луна постепенно уплывала в лес за их спинами, когда они ехали навстречу солнцу.