№6.2026. Мунир Кунафин. Бог играет на свирели

ЖИЗНЬ... «БУХТА-БАРАХТА»

Перевод с башкирского языка Алика Шакирова

Рассказ

Это случилось во время экспедиции. На семинаре молодых писателей в жаркие летние дни нас отправили на неделю по деревням. Сказали, познакомитесь с настоящим деревенским бытом, жизнь увидите, чтобы потом, в будущих своих произведениях ярче отражать человеческие судьбы, показывать действительность.

И вот мы оказались в одном из лесостепных районов. Устроились в школьном интернате и «пошли в народ» – изучать жизнь. А вечером, собираясь у костра либо где-то в пустой избе, делились увиденным и услышанным, давали друг другу советы, рассуждали о сельской жизни. По правде говоря, в жаркий, погожий летний день поймать кого-то из деревенских на улице довольно проблематично. Большинство на работе, либо на сенокосе, или же на речке. А потом, в такой ситуации люди не очень-то расположены к открытости, откровенности. Если только поговоришь подольше, подмажешь чем покрепче под усами, придешь к каким-то общим темам, мыслям, найдешь каких-то общих знакомых – только тогда люди впустят тебя в «свой мир». А так, как говорит наш руководитель Зиннур-агай, это лишь «бухта-барахта» – пожимание рук, просьба рассказать какую-нибудь историю из своей жизни, получасовое «перетягивание каната», натужное и показушное. Наверное, так и есть...

* * *

Вот и мы с Бурангулом-агаем с полчаса, наверное, переливали из пустого в порожнее. Та самая «бухта...».

Встретил я его на улице. Он шел в самый полдень, держа под уздцы лошадь. Несмотря на жару, одет был в толстое трико, на плечах – пиджак. А на лацкане – «ромбик». Такой значок и у меня есть, после окончания университета дали, своего рода тамга о высшем образовании.

В руках – кнут. Несколько сгорбившись и нагнувшись вперед, шел он, как будто забыв обо всем на свете. Следом за ним, помахивая хвостом и беспрестанно мотая головой, шагал мерин. Они как-то очень дополняли друг друга. Казалось, если он уберет руку с уздечки, лошадь без него перестанет шагать, а если исчезнет конь, то и сам Бурангул превратиться в чучело. Повесив на шею фотоаппарат, с легкой сумкой в руках – чем не начинающий писатель! – я встретил их на перекрестке двух улиц.

– Здравствуйте, как поживаете? – произнес я и протянул руку. Его рука оказалась твердой, натруженной.

– Ничего так пока. Я тебя вроде как знаю. Может, в телевизоре видел? – улыбнулся старик. Переполненные потом желобки морщин на лице заиграли на солнце.

Он долго вытирал сначала лицо, лоб, потом шею видавшей виды, непонятно какого цвета тряпичной кепкой. Морщинистое его лицо теперь почему-то напоминало измятую, потрепанную обложку книги.

– Отчего лошадь ведешь на поводу, абзый? – спросил я. Если скажу – бабай, ему, может, не понравится. – Разве по возрасту тебе не время на возу сена, на мягком ездить?

– Джигитом хожу. Если же верхом, то лошади будет тяжело. А сам-то кто будешь?

– Писатель я. Вот и в ваши края наведались.

– Золото ищете, что ли? – пошутил он. Только вот в глазах нет искр. Похоже, устал очень. Да и запашок чувствуется «джигитский».

– Да, из памяти, из души народной ищем и золото, и серебро. Потому и остановил вас с надеждой, что, может быть, какую-нибудь интересную историю вспомните и расскажете из своей жизни. Давайте познакомимся. – Я назвал свое имя.

Старик долго смотрел на меня. Казалось, что и мерин его не сводит с меня глаз. И, что интересно, во взгляде обоих почудилась мне какая-то грусть и тоска.

– С самого рождения, вот уже 67 лет, кличут меня Бурангулом, – ответил он. – Историю, говоришь? – потер он рукой лоб. – Если правильно нажать на кнопку компьютера, можно что-то и вспомнить. Погоди-ка, сейчас.

«Далеко не уходи, я с начальством поговорю, иди, походи вон там», – обратился он меж тем к своему коню и пустил его на травку. И даже не стреножил. Мерин лишь покачал головой.

Мы присели на лежащее перед чьим-то двором бревнышко. Бурангул оказался довольно словоохотливым.

– В ваших краях такая же засуха? Трава сгорела, и сена нынче совсем нет. В соседнем хозяйстве три копны купил. Дорого, конечно, да много ли надо для двух овечек, чтобы перезимовать.

– А как же мерин твой? – посмотрел я в сторону щипавшего траву коня.

– Это сына… Мне осталась. Хоть и хромая скотинушка, а сильная, послушная... Секретничаем иногда. Себя всегда прокормит.

– Сама?

Старик с удивлением посмотрел на меня. Очень долго смотрел. Словно хотел сказать: не понимаешь разве, о чем речь?

– Овца, она же глупая. Ей корм готовить надо. А лошадь умная. Она себя всегда прокормит. Так ведь, Буржуй? – снова бросил он взгляд в сторону лошади. «Имя-то какое!» – Дома у меня две овцы есть, плюс еще и старуха. Зимой до четырех-пяти доходит.

Никак не возьму в толк, о чем он говорит.

– Как это, до пяти доходит?

– Ну, как, если в запуск пойдет... Вот одного воза и хватает, да и тот, почитай, в четыре тысячи выходит.

– Цена одной овцы, – решаю поддержать разговор.

– Что же на цену-то смотреть, скотину не будешь держать голодной. Если хорошенько понесет, сложится все удачно, может и двойню ягнят принести. Такова жизнь.

Худо-бедно знакомство состоялось. Вроде и не совсем уж «бухта-барахта». Удалось узнать, что есть у него сын, жена, две овцы, один мерин. А еще человек любит лошадей. Теперь можно потихоньку переходить и к делу.

– Может, историю какую вспомним? – выложил я перед собой блокнот с ручкой. Мой бабай стал серьезнее. Еще раз той самой тряпичной кепкой вытер лоб, лицо, шею.

– Это можно. Историй таких много, вот только... ни одна пока никак не вспоминается. Вчера дети, вместе с внуками, приезжали, и сватья заехали. Засиделись, кажется, довольно долго...

Я никак не мог до конца понять его рассуждения. Может, хочет рассказать историю, связанную с его сватом? Тем не менее сказал:

– Если начать «такать» – та-а-к, так-так, оно сразу вспоминается, – пытаюсь подсказать.

Однако бабай тянет с рассказом.

– Та-а-к, так-так, шту-ты не вспоминается. На сухое «так-так» и раньше не очень-то вспоминалось.

Я все понял. Но прикинулся, что ничего не понимаю.

– Чтобы не было на сухую, давай вдвоем, на пару попробуем повторять это «так-так».

– Давай попробуем, – обрадовался Бурангул-агай. Мировым джигитом он оказался. Посмотрели друг на друга и, потирая руки, хором сказали: «Та-а-к, так-так». Посидели некоторое время молча, и тут мой новый знакомый заговорил:

– Вспомнил! Надо было сразу вдвоем приниматься за это дело... Та-а-к. Хотел было про сыновей рассказать, ладно, про другое... Это было в начале прошлого века вот здесь, в этих краях.

 Понятно. Так и запишу, что эта история произошла в начале прошлого столетия, то есть в 1900-х годах, – сделал вид, что вношу в свой блокнот запись. Пусть Бурангул-агай сразу поймет, что дело это серьезное.

– Да, да, точно, осенью, а может, и летом 1900 года случилась эта история, так и запиши, – сказал он и вновь замолчал. – Погоди-ка, что же это была за история?

– Та-а-к, так-так...

– Да, ты это «так-так» повторяй почаще. Очень хорошо помогает вспоминать, – прокашлялся он. – Да, один мужик решил доски напилить. Знаешь наверняка, раньше ведь доски пилить было не так просто, тяжелое это было дело. Пилорам не было, и электричества нема. Большие, толстые бревна лошадьми тянут, поднимают наверх.

– Наверх, это куда?

– Не знаю, как в те времена называлось. Напиши, полати, что-то вроде навеса, – поясняет агай, а сам успевает и на лошадь свою посмотреть, когда она всхрапывает. – Что, сладкая травка? Пыльная, конечно, у дороги-то, ешь, скотинушка, ешь, я сейчас... Вот такой, – он показывает, широко раскинув в стороны руки, – длинной двуручной пилой с большими зубьями, один – стоя наверху, другой – внизу, тянут и пилят. Попробуй распилить бревно вдоль, семь потов выйдет. Все жилы вытянет, пока до конца дойдешь. Вот тебе и доски. И эти самые доски мужик решил везти в Орск, в сторону Оренбурга, значит, чтобы там их продать. Хе, а ехать-то трое-четверо суток. С обозом, конечно. Думает, в тех степных безлесных краях этот товар хорошо пойдет.

– У каждого времени свой предприимчивый делец, – вставляю я.

– Да что уж делец, надо же как-то хозяйство вести, детей растить. Мы вон тоже вырастили было двоих сыновей... А товар-то не идет, не покупают доски. День стоит на базаре, второй стоит, устал, измучился. Обратно назад ведь не повезешь, и решил он тогда обменять доски на двенадцать арбузов.

– А почему ровно двенадцать? Не одиннадцать и не тринадцать? – решаю я подлить «керосину» в разгорающийся разговор.

Однако собеседнику мой вопрос не понравился, он сердито замечает:

– Сиди и слушай, двенадцать, значит, двенадцать. И в году двенадцать месяцев. Никак не тринадцать. Почему – история о том умалчивает. Итак, обменял на двенадцать арбузов. Думает: приеду домой и угощу всех деревенских экзотической ягодой.

– В этих местах, видно, арбузов не выращивали, – осторожно замечаю я, боясь, как бы агай опять не рассердился.

– Какой там арбуз, в те времена и картошка-то была в диковинку. Дальше пошли. Ни разбойники не вышли на дорогу, ни волки не встретились. Пока ехал, в голове у мужика возникла хорошая задумка: повезу-ка я арбузы в Белорецк – это всего в семидесяти километрах от нас, продам и... – бабай замолчал. Посмотрел на свою лошадь.

– И? – спросил я с нетерпением.

– И продал. Никогда не видавшие и не едавшие арбузов здешние люди мигом раскупили их.

Бабай вновь замолчал. Посмотрел на бревна под собой.

– И чем все это закончилось? – спрашиваю с удивлением, засомневавшись, все ли в порядке у старика с головой.

– Мы еще и не начинали. Вчера дети... и сваты наведались. Ладно, это другая история... Та-а-к, на чем мы остановились-то?

– В Белорецке продал арбузы, – обрадованно напоминаю я.

– Не продал он их.

– Как это? Только что же сказали, что продал!

– Мужик обменял двенадцать арбузов на двух козлят.

– Мог бы оставить себе хотя бы один, семью бы накормил. Про арбуз говорю.

– На свете много чего есть. Ради детей все стараешься, ради них живешь... Значит, так договорились.

– А дальше что?

– Потом взял этих двух козлят и поехал домой.

Наконец-то, кажется, закончил. Только что же хотел сказать бабай? Обменял воз досок, пройдя семь дальних кругов, на двух козлят – потом что? Не встретился ворам, волкам. Не интересно, не жизненно, здесь нет действительности. «Бухта...».

– На этом все? – нарушил я молчание.

– Да, жена, дети радуются, как будто арбузов наелись. Хозяин тоже рад, теперь, мол, заживем, будет у нас и пух, и молоко, и мясо. Вот только...

– Что, только? – тревожно стало у меня на душе.

Бабай долго смотрел на меня грустными глазами. Зря я его подгонял этим своим «так-так». Видно же, что голова у него болит с похмелья, надо было просто сбегать в магазин. Очень грустным и тоскливым был его взгляд, болеет, наверное.

– Только вот... сам же знаешь, в наших краях кругом темные леса, а в лесу кого только нет.

– Говори уж, не тяни.

  Старик приподнялся и произнес:

– В ту осень уже подросших козлят взяли и съели волки. Это жизнь! Ладно, бывай! – вздохнул он и направился в сторону своего мерина.

– Мне что делать: смеяться или плакать? – крикнул я ему вслед.

Бабай снова подошел ко мне, уже ведя под уздцы лошадь.

– И смейся, и плачь, это ведь жи-и-знь. Я не плачу. Слез нет, высохли. Прощай. Хуш.

Он ушел, впереди сам, за ним – его хромой мерин. То ли тихо напевал песню какую-то, то ли что-то мерину своему говорил – в ушах моих еще долго, казалось, был слышен его голос. 

* * *

Вечером собрались в школьном интернате. Поужинав, перед сном разговорились между собой о том, как провели день, с кем встречались, какие истории услышали. Возле нашего руководителя Зиннура-агая вечером обязательно присутствовал кто-то из той деревни, где мы находились. Они давали нам советы. К некоторым историям добавляли то, что знают сами.

– А ты с кем встречался? – спросила меня библиотекарь этой деревни Залифа-апай. Она была у нас и повар, и распорядитель.

– Фамилию не знаю. Сказал, что зовут его Бурангул-агай. Интересный собеседник, только понять его трудно... – начал было я рассказывать, как библиотекарь тут же прервала меня.

– В потрепанном пиджаке, с лошадью на поводу?

– Да, точно, он.

– У него не все дома. Умом тронутый. Поэтому, наверное, и не понял. Они с женой двоих сыновей вырастили. Один вернулся с первой чеченской войны в цинковом гробу. Второй два года назад весной, когда возвращался с подработки из соседней деревни, встретил стаю волков. Лошадь его вернулась, а самого... узнали только по изорванной, искромсанной одежде. Бурангул-агай был учителем истории, а теперь очень сильно стал заговариваться. Целыми днями водит по улицам на поводу лошадь и разговаривает с ней. А тебе-то о чем рассказывал?

Я растерялся, не зная, что сказать. В горле застрял комок. Так вот где «это ведь жи-и-знь»?!

– Да так, ни о чем, в общем-то. Про двух козлят, бухта-барахта, одним словом, – только и смог сказать.

ЗАПАХ ЗЕМЛИ

Перевод с башкирского языка Раята Валиева

Рассказ

Вот уже шесть лет прошло с тех пор, как Жамиля переехала из родной деревни в Уфу. Постарела она... Трудно ей стало справляться с простым деревенским бытом. Дочь Алсу долго терпела, видя, как мама мыкается в родном Мурзакаево, стараясь поддержать огонек жизни в старой домовой печке и, в конце-концов, не выдержала. Забрала к себе в город, отмахиваясь от материных ахов и охов, стенаний и причитаний. И тоскует теперь старая Жамиля по родной деревне, по домику своему, что остался заброшенным на берегу речки Уи... И видится ей старый чайник, оставленный на столе, слышится лязг дверной ручки, ослабшей на ржавых гвоздях, и скрип ворот на покосившихся столбах. И проплывает перед глазами всякая домашняя утварь, с которой прожила она жизнь свою и которая в мгновение ока осиротела, когда хозяйка выехала со двора...

И сидит Жамиля теперь меж четырех стен городской квартиры и напевает песню, то ли услышанную от кого-то, то ли сочиненную самой:

Отпоет соловушка в чарусе за домом,

И сорвется гнездышко с веточки зеленой,

Встанет красно солнышко серой над чужбиной,

И проходит денушко долгий и печальный...

К празднику 9 Мая она получила письмо из деревни. Нежданно-негаданно... Это соседка прислала открытку. В деревне их картофельные огороды были рядом. Впрочем, она не в первый раз ее радует весточкой, не забывает. Года два назад также присылала открытку, поздравляла с Новым годом. Пожелала здоровья, долгих лет жизни. Обрадовалась Жамиля и сегодня, словно дитя малое. Несколько раз подряд прочитала письмецо, будто надеялась найти в нем что-то еще для души... Да разве много напишешь на открытке, прошли те времена, когда люди писали друг другу письма, где излагали все и вся. Ладно уж, спасибо и на этом... Долго глядела она на это письмо, а когда прилегла, положила открытку под щечку и внюхивалась в нее, затем переложила ближе к сердцу, яко травку лечебную от грудной хвори. И продолжала нюхать и принюхиваться к этому листку лощеной бумаги... И в какой то момент ей почудилось, что она учуяла в письме до боли знакомый запах. Запах земли... Это был запах ее родной земли, по которой она ходила и на которой прожила всю свою жизнь! Она была удивлена и поражена этим. Даже, отложив открытку в сторону, обнюхала свои руки, тело, подушку, на которой лежала... Нет, не от нее шел этот запах, упаси Аллах. Так явственно пахла землей открытка, которую она держала в руках.

У старушки закружилась голова. Как же дорог ей этот аромат и... тяжел...

Более трехсот мужчин отправились на войну из деревни Мурзакаево. За ними на фронт ушли и самые лучшие кони. Жамиля, Рафига и Салима в тот же год были направлены на курсы комбайнеров и трактористов. Великим старанием, присущим тогдашней молодежи, учились они управлять стальными «конями» и ремонтировать их, окуная тоненькие девичьи руки в грязь и машинное масло. Помнит Жамиля, как она, пропахав первую свою борозду на поле, сошла с трактора и, взяв в ладони черную дымчатую землю, с наслаждением вобрала в себя ее запах, отдающий ароматом свежеиспеченного хлеба... И почудилось ей тогда, что это запах Победы, конца войны, приближающихся мира и счастья. Она даже притронулась к ней губами, усилием воли сдерживая себя от желания зажевать и проглотить ее: такой казалась она вкусной, сытной и чудесной...  В этом запахе было все, что она любила и желала: запах потного тела мужа, ушедшего на фронт, дыхание солнца в объятиях дочурки и в колыбели младенца, терпкий аромат травяного чая на столе... и много-много чего еще, что окрыляет человека и дает ему наслаждение от земного бытия и от самой потребности дышать этим воздухом... Теплая земля как масло сочилась меж пальцев рук, сыро поблескивала в лучах солнца и наполняла ее молодое тело земной силой и страстью к жизни, отчего даже кружилась голова...

Была весна сорок второго. И однажды, возвратясь домой с поля после ночной пахоты, она нашла на столе «черную весточку» с фронта. Погиб муж...

Вот каков он, запах Победы...

А в начале марта сорок третьего года ее отправили на ремонт тракторов в Табынскую РТС, что в сорока километрах от Мурзакаево. Единственную свою радость и утешение, дочурку Марзию пяти лет, она была вынуждена оставить у соседки Алтынбике. Как же возиться ей с малолетним ребенком на чужбине, когда дни и ночи проходят на работе? Прошла бесконечно долгая неделя, и тут началась весенняя пурга акман-токман. Дорогу домой завалило сугробами, ни пройти ни проехать! И дочурка Марзия, душа ее, приболевшая еще до отъезда мамы, на восьмой день померла в чужом доме из-за осложнения от простуды. А она даже и не подозревала о беде, вся в работе...

А в Мурзакаево тело угасшего ребенка перенесли в родной нетопленый дом. Еще два дня ждали возвращения матери. А весенний акман-токман вовсе завьюжил и завалил все пути и проходы снежными заносами, да так, что не оставил никакой возможности сообщить матери о постигшем ее горе-горюшке. И тогдашний глава колхоза Рабига повелела похоронить ребенка, не дожидаясь Жамили. Сняв оконные занавески, закутали ими худое детское тельце, понесли через снега и сугробы на кладбище и захоронили в неглубокой могилке, насилу вырытой древним стариком и двумя подростками в твердой, как камень, мерзлой земле... А как же иначе, не станешь ведь держать мерзлый трупик в холодном доме незнамо сколько, мыши и крысы могут погрызть, да и не принято у нас так... Нет, не в обиде Жамиля на Рабигу и по сей день, хотя из-за нее не смогла она в последний раз наглядеться на дочурку, и это сожаление угнетало ее душу все дни, прожитые на этой бренной земле...

А тогда...

Наконец-то вернувшаяся из Табынска Жамиля первым делом забежала домой, чтобы натопить печку. Хотелось ей, чтобы дочь вернулась в теплый и уютный родной дом. Она ничего не знала... И тут заметила, что окна пустые, без занавесок. А на кровати как-то особливо опрятно сложена одежонка дочери Марзии, в которой она оставила ее, когда уезжала в Табынск. Там же лежала шаль, в которую она укутала приболевшую дочь перед отъездом... От этого ее сердце словно оборвалось, во рту возникла странная горечь. Но она отмахнулась от страшного предчувствия, веря в милосердие Всевышнего. Чуть подождав, пока оживала давно не топленная печурка, побежала к соседке Алтынбике. За дочуркой родной....

– Долго же меня не было дома!? Смерть как соскучилась по дочурке своей! – радостно заговорила она, войдя в дом вместе с холодным дыханием ранней весны.

Алтынбике странно промолчала. Она неподвижно сидела на кушетке в обнимку со своей дочкой. Затем посмотрела на Жамилю полными горести глазами и передвинулась, как бы приглашая Жамилю присесть.

– А где моя доченька? Где Марзия?

И тут дочь Алтынбике Алсу, ровесница Марзии, сползла на пол и, спрятавшись за маму, еле слышно залепетала:

– А Марзия спит... Очень долго спит... Потому что умерла она...

Жамиля недобро уставилась на девочку.

– Это Иблис тебя тянет за язык, негодница? Прекрати сейчас же! – строго заметила она, расстегивая пуговицы вымазанной грязью и машинным маслом фуфайки и расслабляя узелок шали на голове.

Побледневшая хозяйка подняла глаза на Жамилю и тихим голосом произнесла неизбежное:

– Садись, Жамиля. Виновата я перед тобой...

Жамиля села рядом, все еще не осознавая весь ужас того, что ей предстояло услышать.

– Жамиля, прости, не уберегла я дочурку твою Марзию. Умерла она...

– Как это?! – Жамиля никак не могла прочувствовать и осознать сказанное Алтынбике. – Как это – умерла? Что ты несешь? Где моя дочурка, Алтынбике?!

– Похоронили мы ее, – Алтынбике говорила тихо, но внятно и холодно, словно излагала что-то совершенно обыденное. – Не стали тебя дожидаться. Похоронили и прочли уже третицу и седмицу поминальную...

– Как это – похоронили? – Жамиля стала ошалело осматриваться, словно желая обнаружить исчезнувшую внезапно дочь. – Похоронили без меня?! Где она? На кладбище?! Ай Аллах... Марзия, доченька моя, где ты?!

Не помня себя, она выбежала на улицу и кинулась в сторону деревенского кладбища. Алтынбике бросилась за ней, накинув на себя то, что попало под руку, и подобрав по пути оброненную Жамилей шаль...

Невыносимое горе затуманило сознание матери серой пеленой, и она, придя на кладбище, кинулась на маленький холмик земли, засыпанный свежевыпавшим снегом. Алтынбике, Рабига и прибежавшие за ними другие женщины видели, как она, страшная, взлохмаченная и обезумевшая от горя, срывая ногти, раскапывала и рвала окровавленными руками могилку дочери, поливая бесконечными слезами мерзлую и бесчувственную землю.

– Доченька моя, это я, мама твоя! Я пришла домой, доченька... Вставай, пошли домой, я печку натопила! – несчастная мать, потерявши рассудок, вся вымазалась кровью и могильной глиной, земля скрежетала в ее плачущем рту, отчего весь ее облик принял жуткий и дикий вид. В какой-то момент она заметила подруг, тихо стоявших вокруг нее. Обвела их остекленевшим и безжизненным взором. Затем снова распласталась на могилке, словно пытаясь проникнуть всем телом в землю и обнять то, что было уже недосягаемо, и тяжко застонала. Подружки расселись вокруг и молча взяли ее за руки, желая забрать хоть частичку ее боли и горя. Говорила только Рабига:

– Всячески пытались мы уберечь дочурку твою, Жамиля. Не сумели... Все в воле Аллаха... Что поделаешь, нам, живым надо доживать свой век, каким бы тяжким он ни был.

На языке и губах Жамили как будто и теперь ощущается тот холодный и мерзкий вкус ледяной могильной земли. «О Аллах, как же я долго плакала, горе-горюшко мое! И в поле-полюшке, и дома-домушке – одна... Как только с ума не сошла? Все, что я посеяла в поле, это зернышки и слезушки мои...»

И теперь на старости лет поплачет она иногда, когда вспоминается это. И напевает песенку, то ли услышанную где-то, то ли сложенную самой:

На горе, на горушке холмики да рядышком,

Холмики все рядышком, зарастают травушкой.

Кто уходит за гору  – да вернется подобру,

Кто уходит на гору – не вернется ко двору... – это изношенное горем сердце, издерганная душа ее пытается так выразить свою боль бедным человечьим языком.

«Да, пришла Победа долгожданная, словно зернышки, посеянные ею на поле, бурно проросли по весне, в мае месяце. Проросли на радость всем, политые моими слезами и потом, но осталась я по жизни совсем одна, как одинокая березка на пахоте...»

Больше не выходила она замуж. Весной сорок четвертого померла соседка Алтынбике, отравившись прошлогодними колосками, собранными на поле и съеденными с голоду. Дочь ее Алсу также была при смерти, исходила кровью с горла и ушей. Но Жамиля все-таки выходила сиротинку, спаивая кислым молоком и катыком. И оставила при себе, вырастила как дочь родную. Сама трудилась всю жизнь, выживала в отместку всем невзгодам, помня слова подруги Рабиги о жизни, подаренной каждому самим Аллахом.

И живет она по сей день, долгой оказалась ее жизнь...

Жамиля снова понюхала открытку, даже чуток покусала ее края. Так пахнут желтенькие, будто цыплята, цветочки одуванчиков, что покрывают берега речки Уи по весне...

– Устала небось, мама? Понимаю, весь день одна дома, – голос дочери Алсу прервал размышления Жамили, вернув ее с далеких воспоминаний в день нынешний.

– Ничего, доченька. Наоборот, я вся в радости сегодня, словно домой слетала. Открыточку вот прислали из деревни, поздравляют с днем Победы, не забывают...

Открытка пахла. И пахла она родной землей, впитавшей все горести и радости ее долгой жизни.

ЖИЗНЬ, ПРОДЛЕННАЯ НА ЧАС

Перевод с башкирского языка Альмиры Киреевой

Рассказ

Вакиль вышел с работы и только сел за руль, как прозвенел телефон. Жена.

– Выехал ли домой?

– Вот только завел машину. Сейчас выезжаю.

– По пути забери, пожалуйста, Айнура, сына соседей. Мавлида просит.

– Откуда? Из гимназии? А что делает его отец? Ведь гимназия совсем не по пути, на другом конце города. Все едут с работы, время самого интенсивного движения. К тому же сегодня предпраздничный день. Что, генерал Арслангали заранее начал праздновать? – усмехнулся Вакиль, слегка раздражаясь.

Сосед уже три года на пенсии, всю жизнь проработал в правоохранительных органах. Ушел в отставку в звании майора. Очень уважает его Вакиль. Без слов, конечно, заберет мальчишку. И поворчал он совсем без злобы. Собственные дома, что в поселке под Уфой, строили они вместе. Как говорится, и за солью, и по другой надобности идут к друг другу. Даже есть общая калитка, чтобы проще было заходить. Слава богу, живут дружно, как родные. Очень переживал Вакиль, когда Арслангали попал с ковидом в Зубовский госпиталь. Хоть и не пускали в к нему, через каждые три-четыре дня ездил проведать, привозил необходимые вещи. Сейчас, можно сказать, сосед встал на ноги и на машине начал ездить. Потому и поворчал чуток Вакиль.

Жена, немного помолчав, выдала страшную весть:

– Арслангали упал сегодня, в обеденное время. Тромб оторвался.

– Что? Что?! – закричал Вакиль.

– Нет больше нашего соседа. Сын еще не знает. Привези мальчишку спокойно. Не говори ему, сердце может разорваться... – Жена, всхлипывая, положила телефон.

Вакиль, оглушенный, с полчаса сидел, не в состоянии тронуться. Вот ведь человеческая жизнь. Только вчера под вечер в сумерках не спеша кидали снег, курили, весело болтали. Ах, эта зараза «корона», как же она безжалостно косит хороших людей.

– Вот это да. Хреново. А я не знал, на какой ноте играет Бог на свирели. Да... – прошептал Вакиль.

Жена сказала, что Айнур не знает. Вот тебе и дорога. Будет она тяжелой. Сказать? Он не знает, как донести страшную весть, как вести себя в подобной ситуации. Легко сообщать радостную новость.

Айнур – единственный сын, любимое дитя Арслангали. Спустя семь лет после рождения второй дочери, они с женой решились на третьего ребенка. Когда родился сын, от радости три дня угощал всю улицу. Большим умницей растет мальчишка, девятый класс оканчивает.

Айнур ожидал его в постовой будке, что возле ворот гимназии. На плечах легкий рюкзак. Выглядит спокойным. Бедолага, еще не знает, какое горе свалилось на его неокрепшие плечи. Вакиль вышел из машины, пожал руку, улыбнулся через силу. Мальчишка был без настроения. Может, знает? Вакиль посадил его на переднее сиденье, сам пристегнул ремень. Вдруг в пути сообщат тяжелую весть, и, не дай бог, забывшись, откроет дверь, вылетит из машины.

– Айнур, выключи телефон, давай лучше дорогу будем коротать разговорами, – предложил сразу, заводя машину. «Кто-нибудь внезапно отправит эсэмэску... и я не буду знать, что делать», – переживал он. Послушался мальчишка, выключил смартфон. Странно...

Поехали. Зимний день короткий, быстро темнеет. Поселок за городом не так уж далек, но из-за пробок дорога займет около часа.

– Что-то ты без настроения, двойку, что ли, получил? – с улыбкой похлопал по плечу мальчишки сосед.

– С учебой все в порядке, только по географии за четверть тройка будет, наверно.

– Как же так?

– Учительница вредная. Я дал списать Наилю контрольную, она увидела и поставила мне двойку. А Наилю – пятерку. Нарочно. Но об этом не говори папе.

– Ты же считал его братом, по-своему помог...

– Да, мы друг за друга горой... На друга не обижаюсь. Ладно, географию буду изучать путешествуя, когда стану взрослым. Летом папа обещал, что поедем в Турцию.

В этот момент на душе Вакиля стало легче. «Значит, не знает, – подумал он. – Просит же не говорить папе. Эх, братка, не знаешь, что произошло».

Некоторое время еще ехали молча, и Айнур, словно закрепляя «договоренность», повторил просьбу:

– Папе не говори, хорошо? – взгляд подростка был полон беззвучной мольбы.

Призадумавшись, сосед ответил:

– Нет, конечно. Я же мужик.

Забывшись в своих размышлениях, Вакиль неожиданно (а может, осознанно) произнес:

– Когда мне было тринадцать лет, папа погиб в аварии. Я вырос без отца.

– Почему вы мне это рассказываете?.. – Вакиль вздрогнул от резкого тона подростка. Тем не менее как ни в чем не бывало продолжил свой рассказ:

– Дело в том, что после смерти отца, вся забота по хозяйству легла на мои плечи. У меня было много друзей, и мы собирались и делали все вместе: будь это заготовка сена и дров или же другие работы. Поэтому мне было легче. Хочу сказать, пусть братьев будет побольше.

– А-а, – ответил Айнур, – папа тоже говоритпусть обязательно рядом будут верных два-три друга.

– Правильно, они должны примчаться к тебе в трудный момент, – поддержал мужчина. «Арслангали старался воспитать сына по-мужски», – отметил про себя.

Далее, чтобы приподнять настроение юного спутника, Вакиль решил рассказать анекдот.

– Вспомнил анекдот на школьную тему. Любишь забавные байки?

– Не очень люблю, но расскажите, – раскинул руки подросток, всем видом показывая: телефон выключен, что же еще делать?!

– По улице шагают дедушка и внук. Напротив них идет учительница внука, Магира Ахметовна. Дедушка всерьез забеспокоился за внука: «Прячься быстрее! Сегодня же ты в школу не пошел!» А внук ошарашил ответом: «Прячься сам! Я же обманул, что дедушка умер!»

Только потом дошло до Вакиля, что анекдот глупый. Но все же посмеялся. Айнур тоже улыбнулся:

– Обманывать нельзя, конечно.

– В жизни бывает всякое, иногда, чтобы войти в положение человека, приходится и обманывать. Жизнь – это и игра, и борьба.

– А я сегодня видел во сне папу.

Мужчина затаил дыхание:

– Что было во сне?

– Мы ловили рыбу, но не поймали.

– А почему?

– Потому что это сон, – улыбнулся Айнур и открыл рюкзак: – Вот смотри, Вакиль-агай, папе купил термоноски. Теплые. Подарок на 23 февраля... Здесь еще несколько удочек, с мормышками.

 Вакиль, потянувшись одной рукой, потрогал носки.

– Да, теплые. Отличный подарок.

– На следующей неделе спустимся на Дему, сказал папа. Так что он меня ждет.

Внутри мужчины словно что-то оборвалось.

Пытаясь хоть немного растянуть время, Вакиль заехал на заправку.

– Куда нам спешить. Зайдем на заправку, кофе попьем.

Зашли.

– Тебе какой: американо или латте?

– Мне не надо, я сам куплю.

– Тихо. Я угощаю.

Купил кофе и аккуратно посадил Айнура на стул.

– Что с вами случилось, Вакиль-агай? Только на прошлой неделе... да ладно, – Айнур хотел что-то сказать, но замолчал.

– Что – на прошлой неделе?

– Даже на жвачку полтинник пожалели.

– Финансовые трудности были, значит, – как бы невзначай ответил Вакиль.

– Не знаю, не знаю.

Вроде бы настроение стало получше. Поехали дальше.

– Трудности... Айнур, скажи, что делает человек в трудный момент?

Мальчишка задумался.

– Если проблем становится много, я ложусь спать. Утром кажется все нормально, что все вопросы можно решить. И по географии будет также.

«Эх, если самым сложным в жизни было бы исправление “двойки” по географии...» – Вакиль чувствовал, как сердце сжимается от безысходной потери.

– Очень интересный подход...

– Шучу, если очень плохо, человек либо уходит в свои мысли, либо плачет. Вы сами что делали после смерти отца? – спросил подросток, глядя прямо в глаза.

– Я... – Вакиль тоже окинул его внимательным взглядом. Лицо Айнура было грустным. – Я пошел на речку, лег на землю и заплакал, затем сел и тихо запел. Так около двух часов пел песни, которые знаю. Сам пою, а по щекам ручьем текут слезы. В наше время не было телефона, чтобы так запросто слушать песни.

В салоне повисла тишина.

– Давай споем, – предложил взрослый сосед и, не дожидаясь ответа, потянул песню. Слезы катились одна за другой, обжигая лицо.

– Оҙатып вокзалдар ҡаршында,

Әсәләр маңлайҙан үптеләр.

Донъяны күрмәгән балалар

 Туҙанлы юлдарҙан үттеләр.

(У вокзалов, прощаясь, стояли,

 Матери в лоб целовали детей.

 Мир не видавшие, шли они вдаль,

 По пыльным дорогам, средь серых теней.)

Айнур не подхватил.

– Я не знаю эту песню.

– Давай ту, что знаешь.

Мальчишка не заставил себя уговаривать. Чуть охрипшим голосом начал петь, изображая руками игру на гитаре.

– Эта песня на русском. Цой. Восьмиклассница.

 Ты говоришь, что у тебя по географии трояк,

А мне на это просто наплевать.

Ты говоришь, из-за тебя там кто-то получил синяк,

Многозначительно молчу, и дальше мы идем гулять.

М-м-м-м, восьмиклассница...

У мальчишки не было музыкального слуха. Но Вакиль слушал его с искренним интересом.

– Восьмиклассница... Круто! И больно! – Вакиль посмотрел на мальчика.

– Что-то у вас голос дрожит, дядя Вакиль. Когда пели, тоже дрожал.

– Я, Айнур, сегодня... я знаю, на какой ноте играет Бог на свирели. Печальной ноте. Так что, держись, братишка! – печально сказал мужик за рулем.

Вдалеке замигали огни поселка. Вакиль пытался проглотить ком, застрявший в горле, но он становился больше и больше. Осторожно взглянул на Айнура. Вел машину не спеша. Но когда-нибудь все же доедут до конечной точки, и ребенка все равно настигнет неподъемно скорбная весть.

Свернув на родную улицу, увидели, что возле дома Айнура стоят несколько машин. Во дворе курили мужчины. Во всех окнах горел свет. Придомовую территорию очистили трактором, расширяя проезд.

– Случилось, что ли, что-то, народ собрался? – сказал Вакиль еле слышным голосом. Сам никак не мог удержать слез. – Держись, Айнур...

– Так это правда... Папа, па-па! – мальчишка закрыл лицо шапкой. И горько заплакал, содрогаясь всем телом. Только тогда он дал волю безутешным слезам.

Еще в обед он получил от младшей сестры сообщение: «Тебе нужно приехать. Папа...»  Спросил: «Что с отцом?» Ответ был коротким: «Потом, когда приедешь...» Не посмел спросить и у Вакиля-агая. Больше всего, он и думать боялся о смерти отца. Но чувствовал что-то неладное...

Мужчина крепко обнял подростка. Он не сможет дать ему то тепло, любовь, которые подарил бы отец. Но пока жив, никогда, ни за что не бросит.

– Твой папа был хорошим человеком. Я хотел продлить его жизнь хотя бы на час... Вместе с тобой! – произнес, не выпуская его из объятий.

Мальчишка посмотрел с глубокой грустью:

– Бог играет на свирели. А в этой ноте – целая вечность.