Артём Колодин. Коза и Смерть

– Грузи! – гаркнул Акакий Петрович, подставляя руки под холщовые мешки с рисом. – Еще, еще. Я таких и пять унесу.

– Хватит. Надорвешься, – ответил его коллега Николай Крымов.

– Давай!

Так продолжалось три с половиной часа. Крымов – весь собой человек тщедушный, щуплый, больше жизни боявшийся работать на совесть, предпочитая всюду, где представится такая возможность, схалтурить, недоделать, улизнуть и скинуть обязанности на других, – выгружал подъезжавшие с товаром машины, пока Коза переносил выгруженное на склад. Три часа Николай измышлял способы сбавить заданный напарником темп. Но, привыкший к ударному труду, Акакий Петрович и думать не хотел замедляться. Пятый день как он работал на продуктовом складе, и пятый день он слушал охи и ахи, скрипы и стоны, извергаемые Крымовым от непривычной натуги.

– Уже заканчиваете? – раздалось из недр помещения, и, вместе со словами, на погрузочную площадку вылетел маленький, кругленький шар, который при внимательном рассмотрении оказался заведующим складом Харитоновым Львом Павловичем. С неизменным планшетом в руках, в слегка помятой рубахе и с выпирающим брюхом, дальше которого из тела управленца торчали только усы и алчный, моментально подмечающий, что можно втихую списать, ликвидно продать или просто прихватить домой, взгляд. – Молодцы! Как закончите, перенесите коробки с фасовкой поближе к выдаче и можете отдыхать. Следующая машина через три часа.

Глаза Крымова, уставшего молить Козу о передышке, замерцали радостными огнями. Просчитав в голове нехитрую схему: медлить сейчас – значит красть время из трехчасового отдыха, Николай, к собственному удивлению, резко подтянулся, оживился и начал накидывать напарнику по шесть, а то и по семь мешков за раз…

– Ну, теперь можно и передохнуть, – со сладкой негой в голосе изрек только что пообедавший Акакий Петрович.

Он аккуратно снял с полки три мешка гречки и устроил из них на полу импровизированную лежанку, не забыв умять кулаками выемку для головы. Когда все было устроено, полусидя, скрестив на груди руки и закинув нога на ногу, с надвинутой на глаза шапкой, Коза медленно и незаметно для себя провалился в полуденную дрему. Ему снились 80-е, снились первые чертежи, что он делал инженером, многое снилось в те короткие часы Акакию Петровичу. Но тут, когда сон протекал где-то между отпуском в Геленджике, когда он так удачно перемигивался за спиной у жены с буфетчицей, и вручением грамоты «Ударник труда», что-то плотное и холодное резко плюхнулось рядом с ним на мешки и оборвало приятные грёзы.

– Что тут еще за... – начал было Коза, поднимая с глаз шапку, и осекся. Помолчав с минуту с открытым ртом, чувствуя, как по всему его туловищу разливается холодок, а волосы на затылке шевелятся, встают дыбом и потихоньку седеют, он, наконец, выдавил: – Ты же...

– Ага. Я. Смерть я.

Акакий Петрович очень медленно, с благоговейным ужасом и всем, имевшимся у него в запасе мужеством, поднимал и опускал глаза, осматривая нежданную гостью с ног до головы. Хоть смотреть было практически и не на что (длинный до пят балахон черной парчи, белый с пустыми глазницами череп, с накинутым сверху капюшоном), тем не менее, несколько долгих минут он во все глаза таращился на вольготно развалившуюся рядом с ним Смерть. Находясь в том же полусидячем положении, что и Коза, новая гостья в вытянутых меж разведенных и согнутых коленей костлявых руках держала огромную кривую косу. На лезвии, остром и черном, как обсидиан, с несколькими зазубринами у основания, была наклеена смеющаяся рожица, подмигивающая одним глазом, деревянная же часть украшалась резными символами и матерными стишками на латыни.

Собравшись с духом, Акакий Петрович начал подниматься:

– Ну ладно. Пойдем.

– Куда? Я же только пришла.

– Так в ад, наверное, или куда мне там... – скромно промямлил Коза.

– А-а-а... Так ты про это. Осади, Акаш, не сегодня. Я не за тобой, я к тебе.

– Ко мне?

Смерть тяжело вздохнула, склонив голову. Если бы черепа могли что-то выражать, то ее сейчас вопил бы о вековой усталости и скуке.

– Подутомилась я что-то. Столько лет, вех... Эх! Я вообще по делу шла, а тут гляжу, ты работаешь, да как работаешь, одно загляденье. Потому я решила тебя попросить...

Опять-таки, если бы черепа могли... Этот просто светился бы стыдливым девичьим румянцем, которому более миллиарда лет.

– Попросить?

– Да. Слушай, будь другом, Коза, поработай за меня немного, а я пока вздремну тут пару часиков, а? Я так вымоталась, честное слово. Ноги не держат. Тысячу лет не доводилось спать. Я тебе за это пару лет накину, зуб даю. – И тут Смерть потянулась костлявыми пальцами ко рту и действительно вынула зуб, который тут же протянула Козе. Без переднего резца вид ее был не столь страшен, сколь смешон и по-детски мил. Любой бы растаял перед таким лицом. Что и говорить, Акакий Петрович тут же и согласился:

– Идет!

– Дело нехитрое, я дам тебе силу, дам тебе два имени – и вперед, за работу!

– Ладно. Кто?

– Сначала этот ваш, тунеядец, как его там?..

– Крымов?

– Николай Григорьевич. Верно. А потом этот... – Смерть из последних сил напрягала уставшую, отказывавшуюся работать память. – Ворует он еще у вас постоянно. Лев Пав...

– Лев Павлович. Харитонов.

– Харитонов! – весело и довольно поддакнула Смерть. – Да ты, считай, профессионал, Акаша... На лету схватываешь. Молодчина. В общем, дело-то плевое. Подошел поближе, сказал напоследок что-нибудь трагичное на латыни или… – я вот в последнее время из Есенина люблю декламировать. А можешь и молча, тут как хочешь. И пальцем их так, пальцем!.. – Тут Смерть сделала несколько тыкающих выпадов указательным пальцем. – Пальцем! Так-Так!

– Кажется, понял, – неуверенно ответил Коза.

– Ну и славно. А я пока тут... – с этими словами Смерть поставила справа от себя косу, та теперь почти касалась левого плеча Акакия Петровича, натянула на глазницы капюшон и, демонстративно скрестив на груди руки, моментально захрапела.

– Ну дела... – присвистнул Коза и аккуратно, боясь задеть черенок косы, стал подниматься.

Первым он нашел Крымова. Тот стоял в конце прохода и, жуя бутерброд, что-то бубнил в телефон.

Приблизившись на расстояние вытянутой руки, выпятив вперед указательный палец, Коза нерешительно остановился и начал вспоминать хоть какую-нибудь фразу на латыни...

– Да ну его! – Плюнув на попытки сказать что-нибудь многозначительное на древнем языке, Коза ткнул-таки в бочину Крымову пальцем. Нет, не пальцем – Перстом Указующим. Николай Павлович так и рухнул в полуобороте на бетонный пол с зажатым в зубах бутербродом с колбасой и трубкой телефона в руке.

– И всего-то! Этак я быстро управлюсь, – подумал Акакий Петрович и двинул по проходам в поисках Харитонова. Но тот, как назло, куда-то запропастился. Коза трижды обошел все помещение, заглядывая во все подсобки и коморки, что были на территории склада. – А, куда он денется, сам придет, когда машина подъедет, – решил Коза и пошел обратно к своей лежанке.

– Странно... – Смерти на месте не было, однако коса, с неразборчивыми, почти нечитаемыми латинскими надписями, стояла там же. – Может, в туалет приперло? Кто ее знает... – Акакий присел на мешок с гречкой и стал выжидать появления Николая Павловича. Не заметив, как это случилось, через минуту он уже мирно спал, распластавшись на импровизированном ложе.

– Акакий, вставай! Машина пришла!

Акакий Петрович продрал глаза и сквозь слипающиеся веки увидел перед собой толстое брюхо Харитонова.

– Ага, попался! – Завопил он, резко вскочив на ноги и ткнув в толстый живот Николая Павловича.

От тычка жир на пузе начальника задрожал как холодец, заставив своего хозяина сделать шаг назад.

– Коза, ты чего!? – начал он, отступая.

– Так, не понял! Ну-ка, еще разок! – Коза снова вдавил Указующий Перст в податливые телеса Харитонова. Тот не падал. – Не умираешь?! – Негодующе взревел подручный Смерти. – А так? – Уже всей ладонью пихая в грудь Николая Павловича. – Так? – Ладонь сжалась в кулак и больно била в солнечное сплетенье, плечи, всюду, куда попадала.

– Ты чего, ты чего?! – Только и мог говорить отступающий, защищающийся планшетом от новых болезненных ударов Николай Павлович.

– Да я тебя... – с нарастающей от неспорящейся работы, яростью, которая как по волшебству затуманила разум Акакия Петровича, он потянул руку назад и влево, где стояла коса Смерти и, нащупав черенок, с полуразмаха, не глядя, где там лезвие, опустил свое страшное орудие на шею Харитонова.

С глухим стуком, резиновый наконечник вантуза отвалился и ударился о бетонный пол. Коза с выпученными глазами застыл, Николай Павлович, сжавшийся от страха, застыл, черенок вантуза с неразборчивыми, почти нечитаемыми, будто и не по-русски вырезанными на нем матерными словами, со всей дури впечатанный в жирную шею начальника, застыл в излучине второго подбородка.

– А чего вы тут? – пробурчал с набитым ртом приближающийся к ним Крымов.– А? – В руке он держал бутерброд.

Глаза Акакия Петровича, округлившиеся в недоуменном ужасе за последствия содеянного, метались от шеи Харитонова к черенку вантуза и обратно. Первым придя в себя, он резко отбросил свое орудие за спину и начал извиняющимся тоном ворковать вокруг начальника:

– Простите, пожалуйста. Я не хотел! Я не специально! Это все Смерть. Мне приснилось, что Смерть...

Не успел Коза кончить объясняться, как его подкосил острый удар под дых, нанесенный Николаем Павловичем. Но страшнее удара были слова:

– Уволен.

Из архива: февраль 2017 г.