Камиль Гремио. Муза в камуфляже. Окончание

Печатается в сокращении

 

Глава X

 

– Так, а почему вы не в ваннах? – огромный дядька с привычным уже пистолетом в правой руке смотрел на нас вопросительно.

Мы не нашлись, что ему ответить, просто замерли в идиотских позах. Каждый в своей. Замыленные, измученные, пропотевшие до костей тела замкнулись в нелепую и страшную мизансцену посреди рельсового пола.

– Быстро выходим, моемся, у нас тут и без вас проблем хватает. В туалет, кому надо, ополоснуться, если желаете.

– Воду. Дайте нам воду! – Дима говорил надрывно.

– А, так вот, держите, – он указал на стоявший неподалеку наполненный баллон.

Первое, что я сделал – упал с обрыва в манящую зеленую толщу воды и жадно пил. Пил до тех пор, пока не начал задыхаться.

– Ну как? – человек улыбнулся непонятной улыбкой. В ней была смесь одобрения, презрения, понимания и недоумения.

– Лучше, чем секс! – неподдельно радостно выкрикнул я, растирая воду по остывшим плечам и груди.

– Ха! Конечно, а вы как думали? Так, времени совсем нет у меня, поэтому быстро. Скоро зайду еще, тогда и подышите.

– Спасибо! – Дима смотрел на него без ненависти. Странным, затравленным взглядом. Мне стало страшно.

Дверь снова закрылась, и я подумал о том, что пройдет совсем немного времени, и я тоже буду благодарить этих людей за каплю воды и глоток воздуха. Сломать можно любого. А меня?

Следующее открытие двери явило нам новое лицо. Рядом с медведеподобным стоял еще один человек, в пустынной камуфляжке. В годах, коротко стриженный, подозрительно улыбчивый.

– Господа сепаратисты, с вами доктор будет беседовать, – великан указал взглядом на своего спутника, и тот едва заметно нам кивнул.

– Тебя на приеме обработали, да? – начал улыбчивый вкрадчивым, жутковатым голосом, обращаясь к скрюченному Ромке. – Рассказывай.

– Да, меня, – и тот начал подробно жаловаться на свои переломанные ребра и отбитые органы.

Я изучал этого нового человека, и мне было не по себе. Вот его я легко могу себе представить стоящим над обездвиженным телом и готовящимся извлекать все пригодные к трансплантации органы. Жуть. Бр-р-р. И глаза-то добрые! Кошек в детстве препарировал, не иначе. Но, к моему удивлению, доктор проявлял неподдельное участие и дал Ромке какие-то сильнодействующие таблетки от боли.

– Еще есть жалобы у кого?

Мы молча покачали головами и врач, в свою очередь, кивнул своему спутнику. Взяв на всякий случай еще один баллон с водой, мы понуро зашли обратно в контейнер.

День шел на убыль, воду мы расходовали экономно, и жара была не такой изничтожающей, как вчера. Дима снова предпринял попытку разобрать заднюю стенку контейнера, я беседовал с Шаманом. Этот тихий, незлобный парень мне нравился. Ему было тридцать пять, хотя он выглядел не старше двадцати. Странные здесь люди. Кузьмичу пятьдесят, а выглядит на все восемьдесят, Шаман – наоборот. Моя ли это земля, терриконовый рай Донбасса?

– Мужики. Я не знаю, что будет с нами дальше, но давайте условимся, – начал я, обращаясь ко всем сразу, – каждый год будем пытаться встретиться. Все, кто здесь сидит. И не только. Все наши. В Донецке предлагаю. Только я там не ориентируюсь, подскажите какое-нибудь приметное место.

– А шо тут думать, площадь Ленина, – подал скрипучий голос на удивление не спавший Валера.

– Хорошо. Тогда пусть будет… Каждое первое августа. Каждого года. Площадь Ленина. Давайте придумаем пароль. Мало ли, кто еще здесь окажется. Или в тюрьме, или в окопе. Но мы должны узнавать друг друга. Предлагаю быть в зеленой футболке.

– Возле фонтана. Площадь-то большая.

– Хорошо! Каждое первое число августа, с девяти до двенадцати утра, площадь, фонтан, зеленая футболка. Уговор?

– Конечно! – в разнобой ответили эти малознакомые мне люди. И я им поверил. Что увижу их снова, при других, менее убийственных обстоятельствах.

Раздался стук в дверь, и мы привычно подняли руки вверх.

– Сепары, б…! Капец вам, б…! Суки! Ты москаль? – зазвучало наперебой. Молодые, с тяжелым польским акцентом голоса разрывали мое сознание на части. – Тебе капец! Сало будем тебе в зад пихать!

– Не убивайте! Не надо! – закричали мы, застигнутые врасплох и испуганные просто до какого-то неожиданного предела.

Трое молодых солдат ходили вдоль ванн и орали что-то в нас, а мы закрывали головы руками и вжимались в текстолит до боли в позвоночниках. На рукаве одного из них, высокого, худющего, с выпученными глазами, красовалась нашивка «Львiв». Логово западенщины и укрофашизма дотянулось до нас своими щупальцами. У меня сперло дыхание и потемнело в глазах, но организм снова не выделил в кровь адреналин. Что же со мной не так? – булькало в парализованном мозгу, – что теперь будет?

Все закончилось так же внезапно, как и началось. Дверь захлопнулась, в душегубке воцарилась темная тишина. Скрежетнули штыри, и изуродованные польским акцентом голоса скрылись вдалеке.

– Нам конец! – простонал из дальней ванны Ромка.

Следующее открытие двери принесло в наш мир образ невысокого флегматичного седого мужчины с добрыми глазами.

– Давайте, покушать вот вам, – он говорил тихо и устало.

Мы безэмоционально справили все нужды, прихватили с собой еще один баллон воды, пакет с хлебом и салом, и вернулись в ящик.

Ночь показалась мне даже прохладной. Негромкие голоса ребят успокаивали. Инцидент с молодыми отморозками остался для нас неразгаданным. Стенка контейнера не поддавалась, хотя одни лист Димка умудрился почти отодрать, и тот висел на двух или трех шурупах по верхней линии. Валера привычно храпел богатырским храпом, а Ромка стонал от боли в дальней ванной.

Бился о рельсы поезд, на горизонте, который открывался мне сквозь вновь обретенные отверстия в дверях, лежал на водной глади длинный мост, по которому проносились одинокие автомобили, высвечивая дорогу фарами. Стрельбы слышно не было. Где мы? Кто мы? Как долго мы? Я забылся сном, и мой старый родной город ласкал меня осенними улицами, первыми сигаретами с ментолом, красными корпусами университета, свежим сентябрьским ветром и клубящимися по воскресной пустой дороге листьями из ломкого золота. Мое детство и юность всплывали в мозгу обрывками огромной картины под названием «моя жизнь, которую я бы вспомнил перед смертью».

 

Она опускалась на землю ночным туманом и закачивала в камеру озерный чистый воздух. Плавно плыла где-то вне поля зрения, и защищала меня от зла, боли и смерти.

 

Я проснулся и увидел на потолке переливающиеся блики озера, рассеивающиеся через два белых отверстия. Хотелось курить, есть и жить. Впервые за эти дни.

Дверь открылась с привычным уже скрежетом. Молодой парень, которого я уже видел, сегодня дарил нам кислород, воду и солнце. Он допрашивал меня на второй день вместе с пожилым гэбистом и сразу произвел на меня положительное впечатление.

– Выходим. Так, россиянин, ты пока подожди. Кстати, скоро тебе разрешат пообщаться с родственниками. Все нормально будет.

– Правда? – он вкатил мне ударную дозу надежды, и я без сил повалился обратно в ванну.

– Правда. Мужики, давайте, выходим. Поработаю с вами.

Дверной проем заполняли люди в форме. Среди них я узнал мужчину с добрыми глазами, медведеподобного и пожилого, который уже меня допрашивал. Все, кроме меня, вышли наружу, и я слышал их негромкие голоса. Дверь не закрывали, и я с наслаждением дышал, смотрел в потолок, рисуя себе самые радужные картины. Ребята вернулись через час или около того. Они давали показания. Парня зовут Андрей. Надо запомнить. А у меня, что, показания брать не будут?..

Шаман сегодня совсем грустный. Он веселый, в общем, наверное.

– Шаманчик, ты чего?

– Да, так.

– Ну, расскажи, чего уж.

– На его винтовке десять трупов, – голос Димы лязгал приговорными нотками по коре моего мозга.

– Как? Ты же…

– Кто его знает, где эта винтовка была до меня? Пришла баллистика. Сказали – десять. Я не знаю, что теперь будет, – Шаман придавлено улыбался сквозь темноту и, наверное, смотрел туда, где, по его расчетам, находилась моя душа.

– Но ты же не…

– Да нет, конечно. Судьба такая, наверное.

– Наверное.

В этот момент я испытал наимерзчайшее ощущение чужого горя. Я сочувствовал ему изо всех сил, но с плеч горами сыпалось понимание того, что я никого не убил, и что у меня нет оружия, и что я не попался в окопе, и что я не поеду за десять убийств. Не важно, совершал я их, или нет. Нас разделила невероятной глубины пропасть, по дну которой нес безрадостные воды синий Стикс. Я похоронил Шамана. Его рассказ был для меня, безусловно, истинным. Он – не убийца. И даже не солдат, в отличие от меня. Но ему не повезло. Так разделяет людей хорошая работа или положение фишек на игровом столе. Так разделяет людей смертный диагноз или смертельный приговор. Но я зацепился и не желал его отпускать. Этого человека я не отпущу. Найду его потом, где бы он ни жил или ни лежал. Шаман будет моим другом. Я решил это для себя.

– Знаете, я поэт, вообще-то, – произнес я в угасающих лучах двух отверстий. – Неплохой поэт. Хотите, я почитаю для вас? Я – хочу.

В ответ раздалась просящая, согласная тишина. И я, сглотнув невероятной массы ком в горле, начал производить в пространство с невероятной четкостью проступившие в памяти сакральные строки. Я читал об осени, любви, прошлом, далеких странах, друзьях, смерти. Никогда в моей жизни не было и, уверен, не будет более глубокого и болезненного проникновения в слушателей. Каждая буква, каждое, пусть даже непонятное и сложное слово без следа впитывала благодарная и жадная до стихов черная тишина нашего контейнера.

И листья лежат на земле вперемежку с мусором, и мы лежим на земле вперемежку с листьями. Осенний парк и старая-старая записная книжка, где я хранил эти две строки десять, наверное, лет, четко проступили в моей памяти и вылились в окружающий меня микромир вербальными сигналами.

Она была здесь. Она слышала меня и вникала в меня. Я читал для всех людей на свете и для самого главного человека на земле. Я был жив. Стихами. Любовью. Надеждой. Этой последней ночью своей жизни, если бы она заканчивалась сегодня. Я упал на рельсы без сил и с исступленной благодарностью впитывал безмолвие моих сокамерников. Это был высший, неповторимый и священный опыт. Спасибо тебе, неволя, за то, что подарила мне таких слушателей, как Шаманчик, Димка, Рома и Валера.

У меня перехватило дыхание, и я беззвездно уснул прямо в нее. Мы находились где-то в окровавленном августовским полнолунием небе и были ультимативно счастливы. Злой бог, пожалуйста, дай мне еще одну такую же ночь поэзии. Дай!

Наутро дверь открыл незнакомый нам человек. Чуть косивший на правый глаз, невысокий, жилистый, блеклый, в майке и широких, непропорциональных шортах он был безоружен и странен. Он принес нам каждому по банке консервов. Мы поели в первый раз за уже, наверное, неделю с лишком. Косящий не представился. Никак. Его высокий, неприятный голос не сочетался с, казалось, мягким характером и настоящей едой, по которой мы истосковались. Мы сели за обломок бетонной плиты, враставшей в землю у самой воды, как за стол, и накладывали в пластиковые тарелки рыбные консервы. Незнакомец порезал для нас свежую буханку хлеба и сел рядом, совершенно не думая о своей безопасности. Мы же все здесь – террористы. А этот щуплый и безоружный человек совершенно нас не боялся. Сумбурный портрет его с невообразимой четкостью вписался в мою картину мира и остался там навсегда.

Через какое-то время появился полковник. О его чине и принадлежности мы узнали случайно из их разговора с медведеподобным и очень удивились. Ну, никак не вязался с конторой этот невысокий седой человек. В руках он нес кипу одежды.

– Переодевайтесь. Сегодня поедете.

Никто ему не ответил. Ребята молча взяли вещи и начали снимать старые.

– Мужики, поработать немного надо. Кто желает?

– Я! – твердо и уверенно выговорил я, порядком прожарившись за последние несколько часов.

– Пойдем.

Я вышел из контейнера вслед за полковником, и дверь закрылась за мной. Палящее солнце жгло кожу, выжимало иссякший, казалось, пот. Но свежий резкий ветер ударными порывами вплескивал в меня кислород, и я шел за полковником, стараясь сконцентрироваться на свежести.

– Нужно домик убрать. Ну и двор. Бычки там собрать, мусор всякий.

Меня снабдили коробкой для мусора и двумя надзирателями. Один был высок и спокоен, а второй – низок и нервозен. Двухэтажный коттедж приветствовал меня тенью и прохладой. Сразу у входа – туалет, где мне нужно было набрать воду для мытья полов. Напротив – вход в просторную залу. На большом столе я сразу заметил свои вещи, разложенные в случайном порядке. Два автомата, следившие за мной бдительными стволами, меня уже не пугали.

– Со второго этажа, наверное, начни, – проскрипел невысокий.

– Хорошо.

Деревянная полированная лестница приятно липла к потным ступням, как будто отдирая от них грязь и безнадегу контейнера. На втором этаже находились ванная и три жилые комнаты. Одну из них занимал медведеподобный – он как раз выходил в коридор, запирая дверь на ключ.

– О, москалик! Привет.

– Добрый день.

– Трудишься?

– Да.

– Молодец, это похвально! Труд облагораживает.

Я ничего не ответил, и огромный дядька, довольно ухмыльнувшись, пошел вниз по лестнице. Начать мне предлагалось с ванной комнаты. Унитаз был загажен просто до неприличия. Дожил, подумалось мне, убираю за укропами. Хотя, наверное, лучше, чем в ящике.

У входа в ванную стоял низкий и флегматично наблюдал за мной.

– Давай-ка подоконник сперва. А то потом на пол стряхивать будешь – придется перемывать полы, – он говорил без злобы, и в целом мне нравился его голос.

Первый этаж с залой, туалетом и кухней не отнял у нас более получаса. Мне приходилось варьировать между желанием делать все очень долго и тщательно и постоянными попытками низкого меня подгонять. Тем менее, когда все было сделано, он вывел меня во двор и предложил взять несколько сигарет.

– Садись на травку, покури. Отдыхай.

– Спасибо. Мне товарищ полковник сказал, что надо еще двор убрать…

– Верно. Но давай в другой раз, – разрешил сидевший на скамейке седой СБУшник.

– Хорошо. Я докурю?

– Конечно. Хочешь, могу кофе предложить.

– Спасибо, не откажусь!

– Родь, сделай чашечку, пожалуйста, – обратился полковник к низкому. Тот молча кивнул и зашел в дом.

Я взял из рук невысокого краснолицего Роди чашку с кофе и прикурил вторую сигарету, наслаждаясь летом, воздухом и тенью. Тот, первый из сегодняшнего утра, тоже был здесь. Он вышел из летнего домика и хитро посмотрел на меня. Выждав момент, когда остальные отвлеклись, подозвал меня и молча сунул горсть маленьких разноцветных конфет. Улыбнувшись неестественной улыбкой, он кивнул и отошел в сторону.

– Докурил? Ну, пойдем. Твои товарищи там, наверное, готовы уже, – полковник не спеша встал и направился к берегу, где стоял наш ящик.

От домика до него было метров пятьдесят, и дорога усыпана галькой.

– Давай, ныряй пока, а я с ребятами пообщаюсь, – он завозился со штырями на двери.

Я прыгнул в воду и обнаружил, что никто за мной не следит. Седой был увлечен беседой с пацанами, я же оказался предоставлен самому себе. Хм. Так и сбежать можно. Когда я вылез из воды и начал одеваться, до меня долетели обрывки их разговора. Полковник наклонился вперед, глядя на ребят в упор, и медленно, отчетливо говорил им:

– Значит так, друзья товарищи. Ваша задача теперь – получить срок. У вас будет адвокат, все как положено, но вы сами должны стремиться к тому, чтобы сесть. Чтобы мерой пресечения обязательно избрали взятие под стражу, и до суда чтобы вы сидели в сизо. Выйдете до суда – я вас найду, привезу сюда и лично, слышите, лично убью. И в суде не вздумайте петлять. Получить срок – это ваш шанс. Какой это будет срок – меня не интересует. Выйдете через месяц – ради бога – свободны, гуляйте. Через два, три, год, пять – не важно. Получите срок – отсидите и всё. А коли нет – я лично вас найду, привезу сюда и убью. Это ясно?

– Да, ясно, – наперебой подтвердили мои товарищи.

– Теперь пойдемте со мной, будете показания переписывать на чистовик. Я ничего вас брать на себя не заставлю, все, как было, напишите. Понятно?

– Да.

– Так, москвич, давай в комнату, и снайпер тоже. А вы за мной.

Дверь закрылась, и мы с Шаманом остались вдвоем. Снаружи рычали незнакомые двигатели, слышался гомон. Там было много народу, и мы не знали, кто это и зачем. Мы лежали молча и физически ощущали разверзнувшуюся между нами пропасть. Тишина, помноженная на жару в степени нашего страха, начинала давить на сознание и я, кажется, уснул. Резкий лязг вернул меня в реальность.

– Ну, все, давайте, прощайтесь. Ребята уезжают на сизо, – у порога стоял полковник, за ним – толпа каких-то новых людей в форме, при оружии и полной экипировке. На заднем плане бурчал двигателем бежевый броневик. Мы с Шаманчиком вышли, щурясь знойному солнцу. В глазах наших товарищей сквозила настоянная на страхе смесь надежды и безнадеги.

– Первое августа, – шепнул я и по очереди крепко пожал всем руки.

То же самое сделал и Шаман. Ребят заковали в наручники и погрузили в микроавтобус.

– С тобой еще не ясно, – сказал мне полковник, – ждем твой паспорт из Мариуполя. Вот же черт этих погранцов дернул туда его послать… Пока ничего сказать не могу. Давайте, заходим.

Поглотившая нас темнота принесла облегчение и глубокий, задушевный и заунывный разговор о жизни.

В дверном проеме, на фоне синего, усыпанного звездами бархата, прорисовался незнакомый силуэт. Голос бы смутно знакомым:

– Выходим.

Оказавшись на улице, мы увидели седого, лысеющего мужчину. Я помню, он был вместе с молодым Андреем.

– Принимайте товарища своего. Это Леха, – он указал на завязанное скотчем тело, которое держал за руки Андрей, стоявший чуть справа и не попавший сразу в поле нашего зрения.

Я вгляделся. В лунном свете Леха выглядел скрюченным и жалким. Мужчина лет тридцати, загорелое, смуглое лицо, изрезанное морщинами, большие, добрые серые и напуганные глаза, короткие светлые волосы и разбитые губы. На нем не было ничего, кроме длинных черных шортов.

– Ну, давай, осваивайся, завтра пообщаемся, – Андрей развязал новичка и указал на землю, где сидели мы с Шаманчиком, наслаждаясь вечерней прохладой. – Курить хотите?

Еще бы! Мы закивали, и Андрей угостил нас из той же самой пачки «Донского табака». Сам он не курил, но сигареты с собой носил, видимо, на такие случаи. С наслаждением вытянув пьянящий дым из раковых палочек, мы удалились. Знакомство с Лехой прошло под гнетущий аккомпанемент мыслей о будущем Шаманчика.

Леха был простым шахтером. Хрестоматийным, каноничным работягой. В Красногоровке, откуда он родом, шла война. Но ему с еще одним товарищем пришло в голову напиться и пойти из одного края деревни в другой, чтобы починить мопед. То, что пули свистят над головой, этих ребят совершенно не смущало. Более того, товарищ Лехи додумался положить в карман гранату. Оба они служили в ДНР на блокпосту и, как и большинство шахтеров, полностью поддерживали референдум. Но вот с алкоголем они зря: на этом и погорели. Более идиотской ситуации я представить себе не мог и, горько посмеявшись над всем этим, мы снова ушли каждый в свой внутренний мир контейнера.

Ночь расстилалась по туманному озеру и мысли о том, что же будет со мной дальше, прорастали сквозь плодородный чернозем воздуха. Отступил всепоглощающий ужас первых дней, и настала пора продолжить свою долгую дорогую в дюнах. Насыщенный событиями день заканчивался, и я гадал, каким же будет следующий. Внезапно открылась дверь.

– Ребят, давайте на выход, – чуть искаженный голос Андрея Геннадиевича заполнил пустоту.

Вплотную к нашему ящику стоял, урча двигателем, белый шевролетовский фургон. Такой обязательно есть у каждого уважающего себя маньяка из американских фильмов. Капитан был вусмерть пьян. Учитывая его габариты, я прикинул про себя, сколько же алкоголя потребовалось израсходовать.

– Выпить хотите? – он протянул мне початую бутылку виски.

– Ну… – я не знал, как реагировать.

– Да угощайтесь! Сегодня же праздник. Отметим? Слава Украине! – с этими словами он сделал несколько внушительных глотков. – Что нужно сказать?

– Героям слава? – я, разумеется, знал, что он хотел услышать, но мне совсем не хотелось это произносить.

– Именно. Пейте мужики, пейте! – Адвокат чуть ли не насильно всучил мне бутылку. – Пей, давай, снайпер. Ну!

Шаман сделал глоток, а медведеподобный человек, тем временем, переключил свое внимание на Леху. Тот робко глядел на освещенный адскими фарами силуэт и то и дело косился на нас. Я взглядом дал ему понять, что тоже не понимаю происходящего. За грозной фигурой капитана угадывался второй силуэт. Когда мои глаза привыкли к раздирающему свету, я признал в нем одного из молодых, которые давеча нанесли нам не самый приятный визит. Парень был тоже порядком выпивший, но все же не до такой степени, как Андрей Геннадиевич. Стоял молча, искоса поглядывая на Адвоката. В этот момент я его раскусил: он по-детски смотрел на начальство, пытаясь понять, что следует делать дальше. Рот слегка приоткрыт, как мне показалось, и глаза были по-детски чистыми-чистыми. В душе он был добрым парнем и все, чего хотел, – быть хорошим. Бить сепаров ногами или угощать их бухлом? Что правильно, товарищ капитан? Совсем пацан. Так сын смотрел бы на отца, в поисках примера для подражания. Все, любезный, теперь я знаю, кто ты такой. А капитан, между тем, начал громко и отрывисто расспрашивать Леху. Тот включал дурочку, отвечал бессвязно и напугано. Адвокат повернулся к нам, пошатываясь и прикрывая глаза:

– Вы угощайтесь, что вы, право? Так, Леха! Сука, сколько ты убил человек? Сколько? – Он заорал бедолаге прямо в лицо: – Говори, скольких ты убил?

– Да не убивал я никого! – тот визжал и был напуган до крайней степени.

– Врешь, гаденыш! Говори! – капитан взвел черный АКМ.

– Не убивал!

– Врешь! – Адвокат больно ткнул новичка в ребра стволом.

– Не-е-е-ет!

– Москалик! Виски нравится? – Адвокат в момент изменил голос и выражение лица, повернувшись ко мне. – Нормально? Кушать хотите?

– Э-э-э… Нормально все. Может, правда, он не причем?

– Врешь, гад! – ствол уперся побелевшему Лехе в лоб.

Через мгновение тишину распорола длинная, на весь магазин, глушащая сознание очередь. Над правым ухом шахтера дымился ствол, загоняя его душу в пятки.

– Точно не убивал?

– Да, да! – плакал этот взрослый мужик, не зная, куда ему деваться.

– Снайпер?

– М-м-м? – Виталик каким-то чудом сохранял спокойствие.

– Как вискарик?

– Порядок, спасибо вам!

Клинический маразм картины, наверное, смог бы оценить только сторонний зритель. Адвокат оставил нам бутылку, потрепал Леху по волосам, вежливо предложил нам пройти внутрь, закрыл дверь и уехал на своем фургоне обратно. Ночь прошла спокойно. Я был пьян, и мне было все равно. В первых лучах, пробившихся через новые отверстия в стенах, которые настрелял нам капитан, растаял ее образ. Она снилась мне всю ночь. Алкоголь – страшная сила…

 

 

Глава XI

 

В один из дней Андрею, видимо, дали, наконец, распоряжение устроить мне сеанс связи с родными. Я не знал, в чьей власти находился и как эта неведомая сила распорядится мной, но, тем не менее, записал для близких небольшой аудиофайл, а Андрей честно отправил его по электронной почте. У Лехи дела обстояли значительно лучше: ему, поскольку он был местным, позволили поговорить по телефону с женой и братом, который тоже был в ДНР. Дядя Паша вроде бы проникся к шахтеру сочувствием и однажды заявил, что Леху будут менять на украинского пленного. Счетчик для него обнулился: теперь вся жизнь делилась на сеансы связи с братом и ожидание свободы. День регулярно упирался в горизонт, нам теперь неизменно приносили относительно нормальную еду, меня грело осознание того, что она теперь знает: я жив и вернусь. Жизнь шла своим чередом.

– Мы вам скоро звезду ютуба завезем, готовьтесь. – Андрей, как всегда, был бодр и говорил серьезно.

– Это как? – я уже начал забывать, что существует Интернет и, тем более, ютуб.

– Увидите. Кстати, тоже из России. Будет о чем поговорить.

– Андрей, а когда брату звонить будем? – Леха уже дважды задавал сегодня этот вопрос.

– Ну, смотри: МТС упал. Оптика перебита. Правильно?

– Ну.

– То есть, пока не починят, мы звонить не будем. Правильно?

– Да. А когда починят-то?

– Лех, я не понимаю: вы там у себя в шахте уголь жрете? – он внимательно, чуть прищурившись, смотрел на шахтера.

– Нет…

На базе часто появлялись новые лица. Как я успел вывести – это был перевалочный пункт для всех украинских подразделений. Постоянно жили здесь только три-четыре человека, а остальные – проездом. Часто заезжал какой-то мужик лет пятидесяти, которого называли «Мэр», привозил на зеленой ниве гуманитарку, экипировку и одежду для украинских солдат.

Мы научились по звуку различать машины, которые ездили по территории. У «Ровера» был пробит глушитель и он надсадно урчал, а фургон Адвоката, напротив, ехал достаточно тихо. В один из дней рычание «Ровера» раздалось прямо возле нашего ящика. Дверь открылась.

– Так, Леха! – Павел Юрьевич всегда делал паузу после этого обращения. – Нашли мы, на кого тебя будем менять. Но это потом. Сейчас принимайте пополнение.

С этим словами он открыл заднюю дверь седана, и наружу неловко вылез на свет человек. Высокий, худой просто до какой-то страшной степени, смуглый, черноволосый, немного сгорбленный. Вокруг впалых карих глаз, скрывая их выражение, расползались непропорциональные синяки.

– Это…

– Да, это и есть наша звезда. Знакомьтесь – Тенгиз. – Андрей тоже вышел из машины.

– Как, как?

– Тенгиз, – медленно повторил новоприбывший и протянул мне руку, – но можно проще – Тимур.

– О, вот это я запомню, – обрадовался я.

Мы представились в ответ, и через какое-то время нас заперли в ящике. Знакомство с Тимуром внесло в мою жизнь столь желанное вменяемое общение. Он был очень образованным и интересным собеседником, хотя и с простоватой манерой речи. И еще оказался очень подкованным в вопросах организации тюремного быта – с его появлением у нас многое изменилось. Первым делом вынес на общее обсуждение бытовые вопросы. Что едим, как храним, какие ресурсы имеются, есть ли варианты побега, почему мы до сих пор не нарвали тростника и не накидали его в ванны, чтобы мягче спалось. Из сала мы начали скатывать свечки, тростник, и правда, сделал наши ложа мягче, а грамотное распределение еды и умелое хищение пакетов от сухпайков позволило всегда иметь запас какой-никакой провизии. Он научил нас открывать консервные банки камнями, мастерить факелы из тряпок, полиэтиленовых пакетов и пластиковых ложек, определять время по импровизированным солнечным часам, стрелкой для которых служил острый камень, торчавший из воды недалеко от нас и видный через отверстия в дверях.

Сгустилась очередная ночь, и подвыпивший Павел Юрьевич пожелал нам спокойного сна.

– Тимурыч, расскажи о себе, – я хотел услышать его историю, но все не решался спросить.

– Ну, что рассказывать. – Высокий голос Тимура был, как всегда, деловитым и слегка уставшим. – Я уже говорил – приехал десятого июля. По телику насмотрелся, не смог дома усидеть. В Ростове встретили, отправили в составе группы в Донецк. Там нас сам Губарев встречал. Лично. Меня даже в новостях показали на его фоне. Жене тогда, помню, позвонил и говорю: «Видели меня в новостях?». Вот. Потом приписали к батальону «Восток». Не любят его укропы, как позже выяснится. – Он криво улыбнулся. – Внутренних конфликтов там очень много. Кто-то кого-то зарезать хотел. Я с парнем одним подружился. Тоже с России. И когда нас отправили служить на блокпост, дернул меня черт указать командиру на явные косяки в устройстве обороны. Я выпалил лежку снайпера, а старший отнекивался, мол, нету там ничего. В результате – обнаружили лежку. Несколько дней там провел. Потом нас начали минами забрасывать – оказалось, укропы уже этот пятачок пристреляли. Через полчаса пришел приказ отступать. А за день до этого мне товарищ мой говорит: «Слить тебя хотят». Я такой: «Понял, принял». Ну и смекнул, что вот сейчас и будут сливать. Так и вышло: у меня был СКС и десять патронов к нему. Я еще замышил пачку, но не суть. Суть в том, что мне командир выдает ружье с десятью патронами и говорит, чтобы я остался прикрывать. Один. Разведка докладывала: идет штурмовая группа – БТР, танк и двадцать шесть правосеков пехоты. Зарылся я в окоп поглубже и стал ждать. Мысленно похоронил себя, конечно. Но что-то случилось, и на наши позиции они не пошли. Через три часа я понял: за мной не вернутся. На этот случай у меня в вещмешке были все мои шмотки. Я переоделся, скинул оружие и форму в кусты…

– Не нашли?

– Не знаю. Так вот, переоделся, добрался до ближайшего поселка, сел на автобус до Донецка. Там нашел такси и поехал на границу с Россией. На Амвросиевке меня повязали – у меня не было ихних карточек миграционных и прочего. Бред, короче.

– Ам… Амвросиевский блокпост?

– Ну. Там правосеки стояли… – он встал, подошел к двери и закурил, выдыхая дым наружу. – Меня задержали, приковали наручниками руками вокруг дерева. Один там ублюдок был – браслеты втаптывал в землю. И прикладами, прикладами. Ребра, почки, печень – все к черту. Ты, говорят, снайпер. Ты с Мосинкой бегал. Я им правду рассказываю, как было. А они на своем настаивают. Три дня там провалялся. Дождь был однажды ночью. Я лежу вокруг дерева этого, рук уже не чувствую, а один подходит, накрыл чем-то. Печенья принес. Я отказывался сперва, потом все-таки поел. Убейте, говорю, меня, я так больше не могу. Он молча отвязал, отвел в сторонку и ствол ко лбу приставил. Я смотрю на него и понимаю, что не боюсь совсем. Да, дети, да, жена – не важно. Я там готов был уйти. Он смотрит в меня прямо и так слегка толкает стволом мою голову. Щелк! Там патрона не было. Он потом еще раз так сделал. Но с тех пор воду носил, еду. Потом я как-то ночью выйти просился, какой-то дятел приходит и как с ноги давай бить по ребрам. Сломал два, мне потом врачиха сказала. Девочка у них была, видимо, студентка. Был там еще один. Толстый такой тип. Варваром звали. Он меня постоянно кантовал. Однажды руку решил отрезать. Достал тесак и, пока никто не видел, начал пилить. Я ору как ненормальный, а он пилит, гнида, и лыбится. Мерзкой такой, жирной улыбочкой. На крик прибежал тот, который воду носил. Кумом его звали.

– Кум?

– Ну.

– Стоп. Тимурыч, у меня тут тоже Кум есть один. Может, тот же самый? Высокий такой, флегматичный, спокойный, да?

– Ну, вроде…

– Я когда первый раз на работы вышел, он за мной присматривал. Но они уехали сейчас все.

– Вот, и этот ублюдок не успел отрезать руку мне. – Тимур зажег спичку, и в болезненном свете я увидел уродливый глубокий шрам на его предплечье, – Кум ему, кажется, отвесил тогда. А меня эта девчонка зашивала. Прямо так, в поле.

– И как?

– Да порядок. Больнее уже не было. Вся боль на его ноже осталась. – Он замолчал. – Потом меня на базу правосеков отвезли. Куда-то в Запорожскую область. А там… Сперва продолжали выбивать показания. Душили пакетом, топили в ведре, за руки подвешивали, за спиной наручниками скованные. Потом пришел какой-то хмырь из ихней контрразведки и сказал, что я правду говорил и не снайпер никакой. И отстали. Меня перевели в подвал. Там уже были пленные. Компания подобралась – ты бы видел. Был батюшка, был коммунист, был зек, который всю жизнь просидел, был переводчик какой-то, был даун один, совсем тупой, да много там было людей, а реально из ДНР три парня только.

– А я, – я прикурил сигарету из красной пачки «Класычной Прымы», которая лежала в мешке с сухпайком, – тоже ехал через Амвросиевский блок. Каким-то чудом проскочил, и взяли меня на самой границе. А там погранцы, в общем, нормальное отношение было. За побег, правда, скрутили жестко, но я сам напросился.

– Ты бежать пытался? – он, казалось, улыбался.

– Конечно, я же метрах в двадцати от России был. Только не рассчитал высоту забора.

– Обалдеть… Это что же получается, ты проскочил в одном сантиметре от моей участи.

– Выходит, что так. Я вот слушаю тебя и понимаю: я бы там умер. Без вариантов. Ты какой-то самурай, если прошел это и не поехал. Я бы сдох прям возле дерева, просто от ударов и понимания, что конец. И закопали бы меня прямо там. Я-то думал, что ко мне такое отношение, потому что я из России и попался без оружия. А ты-то тоже. То же самое, что и я. Но тебя… – я замолчал. – В общем, я бы не выдержал. Знаешь, я бессмертный. На войне еще ребята приметили. Прозвали это «Проклятьем Прессы». Ну, позывной у меня такой был. Я ж, типа, журналист. Так вот, и я как заговоренный, всякая пуля меня облетает, всякий обстрел выжидает, чтобы я уехал. И вот сейчас я понимаю, где на самом деле оно проявилось, проклятье мое. Меня ж чуть не повязали там. Колонна пошла и постовой отвлекся. Ну и таксист попался говорливый, мы на мозги ему нормально так сели. Одним словом – чудо.

– Самурай? Нет, я просто умею отключаться. Не умел бы – двинул бы кони.

Я молча курил отвратительную паленую сигарету и постепенно осознавал, что же на самом деле произошло вечером двадцать пятого июля, когда я побывал ближе всего к своей смерти, не подозревая этого до сегодняшнего дня. Если злой бог существует, то он, безусловно, азартный игрок. Стоило мне умереть там, и я больше не смог бы питать его своей болью. Я слушал истории Тимура про жуткие испытания и мысленно собирал головоломку своего пути.

– А вы там все чирикаете? – Леха проснулся и подал голос.

– Братик, спи, все нормально.

– А, ну, тогда – ладно, – и он честно провалился обратно в сон, оставив каждого из нас наедине со своими мыслями.

Мерное сопение постепенно наполняло дымную пустоту. Тимур много рассказывал про жизнь в Правом Секторе. В целом о правосеках он отзывался хорошо. Беда была в том, что на этой же базе ошивались каратели из батальона «Донбасс». Много нехороших баек у нас в Горловке ходило про такие вот формирования. И в словах моего нового друга они обретали зловещие контуры реальности. Каратели могли просто так забить человека до смерти. Правосеки, бывало, оттаскивали их от пленных. Кормили, говорит, там здорово. И были ребята среди правосеков, с которыми он бы хотел встретиться после войны. Я рассказал ему про парня с фотографией, и Тимур понимающе кивнул. Мы беседовали почти шепотом, от чего слова приобретали какую-то иную плотность и глубже проникали в нервные центры.

Я рассказал про нее. Про то, как она ждет, как я держусь за ее образ и успешно сохраняю рассудок. Конечно, по сравнению с его историей моя – детская сказка с хорошим концом, но злой бог редко дает испытания не по силам, ведь убивать нас просто так ему совсем не выгодно.

Луна втирала слепые лучи в бело-ржавые стенки контейнера, и меня постепенно забирал сон. Я думал о Тимуре и о том, как здорово, что Андрей и дядя Паша привезли его ко мне. Теперь будет с кем поговорить и помечтать о новой старой жизни на родине.

Вдруг мой сон разорвало знакомым дверным скрежетом.

– Товарищи бандиты! – дядя Паша был уже прилично подвыпившим. – Выходим, ночная прогулка!

Мы не были готовы к такому развитию событий. Вместо Андрея, который куда-то уехал, с чекистом была женщина по имени Оля и какой-то незнакомый мужик. Мы уже привыкли к тому, что все кому не лень докапываются до нас, выясняя наши мотивации приезда на войну, задают однотипные вопросы, слышат шаблонные ответы и уходят восвояси. Ольге было, наверное, лет тридцать пять. Я бы не назвал ее симпатичной, но определенная сила читалась на ее лице. Вчера она приготовила для нас кастрюлю макарон с тушенкой, когда мы работали, и уже за это я ее полюбил. Она была пьяна еще больше, чем Павел Юрьевич. Он подозвал к себе Леху, а мы с Тимуром сели на бетонные плиты и молча курили, разглядывая ползущую по безвоздушной тьме полную луну. Незнакомый мужчина подошел ко мне и задал дежурный вопрос:

– Чего приехал-то сюда? – в темноте не было видно его лица, но он был уже в годах, как и дядя Паша. – Да говори, говори, как есть. Товарищ генерал уже все мне про вас рассказал.

– Я… – Что? Генерал? Вот это номер. Андрей, значит, майор или капитан, не иначе. – Я приехал на Донбасс защищать мирных жителей.

– От кого? – вопрос был типичный, неудобный и всегда загонял меня в угол.

– От фашистов.

– Мы, по-твоему, фашисты? А не отвечай. Знаю, что ты скажешь. Ты мне вот что лучше скажи, россиянин. Вот сложится так, что ты вернешься. Знаешь, что с тобой будет?

– Нет.

– А я знаю. Ты в плену побывал. Теперь в твоем досье навсегда останется это пятно. Ты под колпаком. И потенциальный враг народа. Не знаю, что для тебя лучше – вернуться или остаться здесь.

– Я не боюсь уже.

– Да ну? И что ты расскажешь, когда вернешься?

– Знаете, я не герой, не Тарас Бульба, чтобы на костре проклинать поляков. Скажу то, что прикажут. Скажут оболгать вас – оболгу. Скажу, что пытали, скажу, что иголки под ногти загоняли. И ненавидеть себя не буду. Но правду мне знать не запретит никто. Я вас всегда буду помнить с хорошей стороны. Мою Украину. И мою Республику тоже. В ДНР прекрасные люди. Но и вы такие же. Не окажись я у вас, я бы этого никогда не узнал.

– Хорошее сравнение. Тарас Бульба. Я даже спасибо за него скажу, – он задумался, я кивнул ему в ответ. – Знаешь, мы ведь с Пал Юричем уже не мальчики. Мы все советские гэбисты. Погранцы в прошлом. Но судьба так распорядилась…

Он подошел к генералу и о чем-то с ним тихо заговорил. Ольга, напротив, повернулась к нам и медленно, пошатываясь, подошла к нашим плитам. Она смотрела на меня как на мужчину. Я это увидел четко и ясно. Мне стало страшно.

– Скажите, пожалуйста, как вы относитесь к творчеству «Океана Ельзи»?

– Не знаю, не слышал никогда. – Я не увлекался их творчеством.

– А я люблю их. Они наши, настоящие. Хотите, поставлю песню? – мы промолчали, но, видимо, бессознательно кивнули, и она начала водить пальцем по сенсорному дисплею айфона: – Вот, эту послушайте!

Из динамиков полилась в ночь незнакомая мелодия. Мы сидели и слушали. Я глядел в неразборчивый силуэт женщины и с ужасом узнавал в ней войну. Вот она, танцует для меня под мелодию из мобильного. В белой майке и коротких синих джинсовых шортах. Она больше не беременна. Дети войны познали этот мир. А ей остались только песня, луна, пожилой генерал и измученные глаза одного военнопленного.

– Они такие… Такие настоящие! Вам не понять! – Фортепиано обвивало нотными лентами ее качающийся силуэт, и незнакомый голос пел о чем-то на украинской мове. Музыка была красивой. – А еще, знаете, против вас санкции ввели. Вот!

Она была удовлетворена этим. По-детски. Мне было искренне, по-человечески ее жаль. Я захотел взять ее за руку и повести по озерной глади туда, где простиралась необъятная, спящая Россия. Пригласить ее в гости, познакомить с людьми, вложить в нее доброту и понимание, которые мой народ хранил в своей коллективной душе. Как же глубоко было в ту ночь ее заблуждение, и каким же бессильным ощущал себя я. Мы не должны воевать. Мы не должны ненавидеть. Мы не должны сидеть в контейнере. Мы не должны радоваться тому, что другому хуже. Я не чувствовал себя выше или лучше нее, я просто хотел проснуться. В Советском Союзе, где не было всего этого бреда. Или в Империи, или в далеком будущем, где мы снова будем единым целым. В этот момент щемящим чувством поднялась во мне радость за то, что я, правда, не взял ни единой жизни у этой глупой страны, запутавшейся и такой красивой.

– Я придумала! Вам нужно выучить наш гимн!

– А я знаю, – Тимур посмотрел на нее довольными глазами.

– Как так?

– А в Правом Секторе учить заставили.

– А ты? – она перевела на меня игривый взгляд.

– Ну… Нет, я не знаю.

– Вот и славно! Давайте учить! Ты его научишь? – Она снова обратилась к Тимуру.

– Попробуем. – Тот вопросительно посмотрел на меня, а я не знал, как реагировать.

Павел Юрьевич, уже выпивший, наверное, литров пятнадцать и вяло беседовавший со вторым мужчиной, который в этот момент пожал ему руку и медленно зашагал прочь, обратил внимание на нас. Леха молча слушал и радовался, наверное, что обучение его не коснется.

– В общем. У тебя пятнадцать минут. Учи гимн, как тебе тетя Оля сказала.

В подтверждение своих слов он пару раз выстрелил в воздух из пистолета. Я поймал себя на том, что никак не отреагировал на выстрел: воистину, пистолетики для меня больше не представляли никакой психологической угрозы, и мне жаль того грабителя, который попытается когда-нибудь, наставив на меня пистолет, что-то у меня отобрать. Но делать было нечего. Время пошло, а гимн сам себя не выучит. Пьяная Оля переключилась на воспитательную беседу с Лехой, а я уставился на Тимура, ожидая услышать от него текст гимна. Он знал его наизусть, и я старался за ним повторять. Моя сильная литературная база этой ночью пригодилась мне по-настоящему: я выстраивал ассоциативные ряды, фонетические конструкции и полисложные модели. Запоминал не столько слова, сколько смысловые и ударные строки. Мне самому показалось это невероятным, но когда генерал громко объявил, что время вышло, я был готов воспроизвести гимн незнакомой страны на чужом языке. Ольга с любопытством уставилась на меня и, слегка приоткрыв рот, кивнула. «Ще не вмерла Украина», – начал я. Не имея ни малейшего представления о том, как это поется, я просто выдавал убого зарифмованные строки и наблюдал за расширявшейся, вслед за моим речитативом, улыбкой женщины.

– Красавчик! Просто красава! – она не скрывала искренней радости и переводила взгляд с меня на дядю Пашу и обратно.

– Ну, тетя Оля, принимаете зачет?

– Конечно!

– Товарищи бандиты, повезло вам! А теперь прогулка завершается, давайте по местам.

Дверь закрылась, а мы еще долго обсуждали этот эпизод. Я высказался по поводу гимна, что, дескать, странный он очень. Наш вот, например, не манифестирует борьбу, не подчеркивает величие. Он просто описывает свершившийся факт. Россия – великая держава. Без лишнего пафоса и претензий. А вот у укропов с гимном все совсем не так. Я объяснял Тимуру, что украинский гимн подразумевает неудовлетворенность текущим положением дел и готовность лечь костьми за его изменение. Разговор снова перетекал в сон и больше его никто не потревожил.

Леху меняли канонично: сковали зачем-то наручниками, посадили в «Ровер», повезли. Андрей бодро прыгнул за руль, и машина, взревев двигателем и поднимая пыль, умчалась прочь, унося моего младшего братишку в новую жизнь.

Больше мы Леху не видели. Выйдя к полудню на работу, мы с Тимуром негромко переговаривались. После обеда чекисты привезли украинского пленного. Сидя на траве и поедая гречку, мы равнодушно наблюдали за обросшим, невысоким и неказистым человеком, которого поменяли на нашего Леху. А он, интересно, тоже теперь враг народа? Я не знал ответа на этот вопрос. Но судя по тому, что мы увидели, все-таки, нет. Его вернут домой, подлечат, – и все у него будет хорошо. Между собой мы прозвали его Бармалеем. Уж больно похож был этот солдат на классического советского персонажа. По его словам, он десять дней раздетым провалялся у ополченцев в подвале. Мне захотелось поделиться с ним подробностями жизни в ящике, но я сдержался.

Август обматывал планету знойными, пыльными днями и Андрюха с Пал Юричем скоро должны были уехать. Молодой подполковник – куда-то под Луганск, который он ласково называл Лугандоном, а пожилой генерал – в Киев. Что они делали в этом небольшом, теперь пограничном, городке Курахово – знает только злой бог. Наша судьба так и оставалась для нас загадкой. Адвокат как-то обмолвился, что нас тоже будут менять в ДНР, и если меня такое положение более чем устраивало, то Тимур не на шутку переживал и совершенно не хотел снова возвращаться к ополченцам. По факту, если отбросить подробности, он был дезертиром. Разумеется, на его месте любой человек поступил бы так же, но законы военного времени никто не отменял, и я всерьез переживал за возможную судьбу друга.

Один день в плену длился около двенадцати часов. Просыпаясь, несмотря на все старания, почти на рассвете, я садился на пластиковый ящик сбоку от открывающейся створки двери, закуривал «Прыму» и смотрел в маленькое отверстие. Озеро находилось от контейнера метрах в семи. По длинному, подсвеченному солнцем как-то снизу, мосту, тянулась бесконечная вереница машин. Просыпался Тимур. Он спал в соседней от меня ванной на месте Шаманчика. Мы говорили о чем-нибудь светлом или наоборот и ждали, когда откроется дверь. Капитан больше не пугал меня. Разговоры про то, что я попаду в тюрьму, как-то сами собой сошли на нет. У нас теперь были кое-какие запасы продуктов, всегда была свежая вода, не было недостатка в сигаретах.

Вечером десятого августа, когда генерал вел нас с работ, мы заговорили о нашем будущем. Он остановился, посмотрел на меня и сказал:

– Да, пора вас уже тоже на родину отправлять. Вот в Киев вернусь, постараюсь ваши дела порешать побыстрее.

Кровь быстро несла введенные, казалось, внутривенно молекулы надежды в мозг, где они провоцировали неконтролируемый выброс эндорфинов. В прошлый раз я испытывал этот кайф, когда блеклый бандеровец, как он сам себя назвал, предрек мое скорое возвращение. Мы становились надеждовыми наркоманами. Ради дозы мы были готовы на все, а когда получить ее было невозможно, самостоятельно экспериментировали с теориями нашего освобождения, рассуждая тихими контейнерными ночами о тонкостях украинского законодательства. Ширялись всем, чем только можно: случайно подслушанными фразами, мыслями, рассуждениями о судьбе, Боге, справедливости. О войне и российском консульстве, о ждущих нас дома близких. Не брезговали и несвежими, ушедшими в осадок фразами начальника службы безопасности Правого Сектора, который пророчил Тимуру скорое возвращение.

Особое место в наших химических изысканиях занимала юридическая сторона вопроса. Военного положения в стране не было. Все, что происходило, не являлось войной в правовом понимании. Это была антитеррористическая операция. Поэтому, если честно, без каких-либо фабрикаций, нам реально можно было бы пришить только и единственно незаконное пересечение границы. По словам Тимура, ни один нормальный следователь не взялся бы упрятать нас по террористическим статьям. Под давлением мы могли бы взять на себя все возможные грехи, сознаться хоть в убийстве Кеннеди. Так ему рассказывал начальник следствия из Амвросиевки. А в суде просто следовало сказать, что показания даны под давлением. И, поскольку никакого оружия при нас найдено не было, как отсутствовали и какие-либо прямые улики, то и формальных оснований для дальнейшего содержания под стражей тоже быть не могло. Выйдя на свободу, мы банально сбежали бы в ДНР, а потом в Россию. И ищи ветра в поле. Слова полковника Сережи, обращенные к Диме, Валере и Роме, сейчас обретали для нас новый смысл. Они реально могли соскочить, и именно поэтому пожилой чекист сделал им в тот день столь убедительное внушение. Но вся эта конструкция зиждилась только и исключительно на какой-то странной честности украинской стороны. Нам могли просто всучить каждому по СВД, по ПЗРК и по автомату. Отпечатки пальцев были бы достаточным основанием для содержания под стражей, а качественная обработка в СИЗО – убедительным аргументом не отказываться от показаний. Но этого никто не делал.

Наутро дверь открыл пожилой полковник.

– Ну, москвич, для тебя новости есть, – он улыбался своей доброй и, наверное, зловещей улыбкой. – Паспорт твой приехал.

– Правда?

– Да, – он достал из кармана бордовый прямоугольник и показал мне.

– Теперь – то, о чем мы договаривались. Будем снимать кино. Завтра или послезавтра.

– Хорошо, я готов.

– Ну, еще бы! – полковник заговорщически подмигнул мне.

День прошел ровно. За ним последовал второй. К вечеру третьего дня Андрюха снял нас с общестроительных работ и объявил, что сегодня мы, наконец, будем записывать видео. Адвокат, как всегда, рассевшись на скамейке под каштанами, с любопытством наблюдал за происходящим. Дядя Паша достал свой айфон и дал его мне:

– Я не умею, короче, ты снимай Тенгиза, а он потом тебя. Уронишь – застрелю. Андрей потом проверит. Давайте вот на фоне домика.

– А что говорить-то надо?

– Как есть все и говорите.

– То есть… – я не совсем уловил суть разговора, ведь изначально речь шла об откровенной лжи.

– Ты правильно услышал. Просто расскажите каждый свою историю. Как было. Врать ничего не надо. Ясно?

– Точно так, дядя Паш, – я слегка опешил.

– Тогда приступайте быстрее, делать мне нечего, как вас тут пасти!

Ну да, конечно, пиво же само себя не выпьет, едко подумал я.

На мне была синяя футболка с надписью USA BOSS – подарок Старого. Тимурыч был в своей рубашке. Мы, насколько смогли, исполнили поручение генерала. Андрюха взял у Тимура телефон и отправился в домик. Через двадцать минут он вернулся и объявил, что материал никуда не годится и нужно переделывать. Андрей Геннадиевич, до этого наблюдавший за процессом, вызвался нам помочь. Теперь он задавал вопросы, а мы просто отвечали на камеру. На этот раз подполковника все устраивало: вернувшись из домика, он улыбнулся и отчитался Павлу Юрьевичу об успешной отправке материала куда-то в центральное управление СБУ.

– Мы лица вам замажем, не парьтесь, – он обратился ко мне.

– В смысле – чтобы видно не было?

– Да.

– Ладно, мне лично все равно, – я недоумевал.

– Да мне тоже, в общем-то, – Тимур был со мной согласен.

– У нас порядок такой, – Андрюха настаивал на своем, но нас это совершенно не волновало.

Уехали они рано утром. На прощание Андрюха пожелал нам удачи и пожал руки. Сегодня с ним были два новых человека. Саша – среднего роста, темноволосый, улыбчивый на вид не старше тридцати лет. Он обладал живым взглядом и был похож на реального пацанчика. Второй был мрачен, как туча. Половину его лица скрывали огромные зеркальные солнцезащитные очки. Чуть обросшее розовое лицо, пухлые губы, светлые, кудрявые волосы. Скорее всего, ему тоже было около третьего десятка. Он молча стоял, скрестив на груди руки, и еле заметно кивнул, когда подполковник назвал нам его имя. Ярослав. Эта была новая смена СБУшников, которые приехали в Курахово вместо отбывающих дяди Паши и Андрея. По моим прикидкам оба парня были капитанами.

Они исправно выводили нас погулять, кормили, аккуратно расспрашивали о жизни здесь. В основном ребята находились вне территории базы, и мы были предоставлены заботам Андрея Геннадиевича и Татьяны, которая все свое свободное время проводила на плетеном топчане, стоявшем под раньше времени заосеневевшими каштанами. Читала книжки, сидела в Интернете и никогда не смотрела в глаза. Это было ее особенностью.

…Солнце уже спряталось за горизонтом, когда на территорию въехала незнакомая машина. Высокий микроавтобус остановился возле нас, и на землю спрыгнуло несколько человек. Мы не любили чужаков: от них только неприятности, расспросы и вообще лишние нервы. Рядом раздался смутно знакомый голос:

– Салам алейкум, россиянин!

– Добрый вечер, – ответил я, в потемках не разобрав лица своего собеседника.

– Не узнаешь?

– Кум!

– Кум, ты что ли? – Тимур отпустил на землю набитый мешок, и песок рассыпался по асфальту.

Они обнялись. Раньше я не смог бы объяснить теплоты, которая наполняла при встрече этих людей. Страшно представить себе время, когда бутылка воды и пачка печенья считается настоящей заботой. Но Тимур ее помнил и сейчас оживленно разговаривал с Кумом, а тот совершенно искренне ему отвечал. Он был рад, что Тимур жив, здоров и скоро вернется домой. Необъяснимая связь между заклятыми врагами, наверное, возможна только на такой войне, как моя, – насквозь извращенной, безжалостной и не желающей укладываться в голове. Говорят же, самый страшный враг человека – он сам. И для народов, наверное, это подходит. Убить человека – сложно. Врага – нет. А убить, скажем, фашиста – не просто легко, трудно его не убить. И расчеловечивание нас, их и всех остальных – это другая сторона войны. Корень зла здесь, и автоматами никогда не получится одержать победу. Наблюдая за их встречей и слушая их разговор, я понял, что эта война может быть выиграна только любовью. И победить в ней нельзя. Ее можно только закончить.

Загерметизированная душегубка встретила нас сразу двумя новыми знакомыми. Экий день стукача нам организовали гэбисты. Ну, ничего, перебьются: я решил, и Тимур без слов со мной согласился, что мы будем вести свою игру, не принимая ни чьей стороны, но и не вступая в видимые разногласия.

Разглядеть лиц мы не могли. Голос Коли показался мне резким сухим и бесцветным, а голос второго, которого звали Влад, – по-пьяному веселым и беспечным. Мы говорили ни о чем, зондируя почву и не доверяя друг другу. Время шло. Фух, а я уже подзабыл значение слова «душегубка». Пот градом выплескивался из моего организма. Дышать становилось просто невыносимо. Разум, с таким удовольствием отвыкший от чудовищных реалий герметичного ящика, отказывался туда возвращаться. Перед глазами поплыла чернота. Я выпил бутылочку минералки. Залпом. И залпом же моя кожа брызнула водой на теплый рельсовый пол. Нет, ну это в прошлом же! Нет! Я не хочу снова… Додумать мне не хватило воздуха, и я упал на сталь.

Придя в себя через какое-то время, я остро ощущал все ту же нехватку воздуха. Доковыляв до двери и выглянув на улицу, я понял, что ночь еще долго будет держать нас в этом аду.

…В какой-то момент я поймал себя на мысли, что пытаюсь залезть по отвесной, мокрой от конденсата стене куда-то наверх. Вспышки рассудка, изредка мелькавшие в неконтролируемом потоке брани и бессильной злобы, оставляли в памяти не самые приятные снимки. Через десять, наверное, минут я устал и сполз по стене, по которой уже откровенно колотил кулаками, на горячий ненавистный рельсовый пол.

Я пришел в себя оттого, что скрежет раздался прямо над ухом. Меня отрубило возле двери. Адвокат посмотрел подозрительно:

– И че ты тут делаешь?

– Не поверите, Андрей Геннадиевич, сплю. Чет сегодня, видать, не проветрили.

– Ну, не знаю даже. Куда вас переводить-то отсюда? Некуда!

– А мы придумаем, – Тимур явно оживился.

– Ну, если придумаете – переведем, не вопрос. – Он выглядел так, будто мы сидим тут по доброй воле и единственной причиной, по которой нас не выпустили, было то, что мы об этом забыли попросить.

…Посовещавшись, приняли решение присобачить нас куда-нибудь наручниками. Ничего лучше скелета подъемного крана на берегу мы не нашли. Натаскали мешков, чтобы не жестко было, забрали все свое из контейнера.

Нам выдавали по два сухпайка в день на троих. Они были волонтерскими, а не военными, и собирались из подручных продуктов. Каждый такой пакет содержал по три банки консервов, два бич-пакета, чаи, кофе, печенье, колбасу, пачку «Прымы», конфеты и даже маленькую порцию шоколадной пасты. Адвокат дал нам по одеялу. И вот, обложившись всем этим, мы разлеглись на берегу, и он пристегнул нас наручниками к изогнутым от времени костям готической металлоконструкции.

– Только давайте себя прилично ведите, ну, тут люди отдыхают, не надо лишнего внимания привлекать, – Адвокат сказал это своим обычным голосом, но я уловил незнакомые нотки: не приказа, а просьбы.

– Все равно никуда не денемся, – Тимур деланно обреченным тоном улыбнулся и потряс рукой в наручнике.

– Ну да, – задумчиво протянул Адвокат.

– А что это за пикник у нас? – Подошел незаметно Саня.

– Пацанов уже переводить надо оттуда. Там же вообще невозможно находиться, – капитан говорил искренне. – Ребята нормальные, надо условия улучшать.

– Ну, ладно. Этого не выпускать, – Саня указал пальцем на контейнер.

– Сами смотрите, – Адвокат, я заметил, как-то враждебно с ним разговаривал.

Дверь открылась. Впервые за все время я видел это с другой стороны.

– Колян, вылазь давай, – Саня бодро позвал пленного.

Взмыленный, раздетый до трусов, Коля появился на пороге.

– Закуривай, дыши и рассказывай. Еще раз. Куда ехал?

– К вам.

– За Украину воевать?

– Да.

– К кому?

– Не знаю, к кому придется.

– Ты сам веришь в это?

– Да, это правда.

– Хорошо. В Снежном чего делал?

– Границу там переходил.

– И как, пропустили? Говорил им, зачем едешь?

– Нет, конечно. Сказал, что к друзьям.

– С военным билетом?

– Да, а что?

– Нет, нет, ничего. – Саня скользнул взглядом по нашей святой троице.

– Скажу честно, раз и ты честен. Мы тебе не верим. Вот, смотри на пацанов. Ну, Влад – отдельная история, на россиян смотри. Они приехали сюда воевать за ДНР. То есть получается, что они твои враги, правильно?

– Ну, получается – так.

– Но ведь ты тоже россиянин.

– И что?

– Не страшно было с ними в ящике ночью сидеть?

– Нет, вроде спокойно все.

– Это потому, что ребята не буйные, – он наигранно задумался. – Хочешь, чтобы я тебе поверил?

– Да.

– Андрей Геннадиевич, отстегни ребят, пожалуйста.

Адвокат передал мне ключи, и я снял с нас хлипкие наручники украинского производства.

– Вот это – два твоих врага. И моих врага, между прочим. Завалишь их – поверим тебе.

– Пистолет дадите? – не задумываясь, таким же монотонным голосом спросил Коля.

– Видели, ребят? – Саня повернулся к нам и просто просиял.

– Сука, – прошипел Тимур.

– Спокойно, спокойно, никто никого здесь убивать не будет. Это был риторический вопрос, ответ мы все услышали, зачем нагнетать? Давай, забирайся, потом посмотрим, что делать с тобой. – Саня повернулся к Николаю.

Чудовищная по своей простоте постановка этого кукольного театра на выезде закончилась. Вопрос-ответ. Очень просто. Завалишь? А пистолет есть? Все. Без лишних мелодрам и декораций. Просто класс! Тимур, казалось, покраснел от злости:

– Нет, это же какой гнидой надо быть! Вы – враги, тут все ясно. Тут все честно – мы попались, теперь мы в плену. Но эта мышь-то куда?! Я таких крыс…

– Вот такие дела, ребят. Так что вы тут отдыхайте на воздухе, – молодой чекист светился дежурной улыбкой и был явно доволен проведенным экспериментом.

– Ага, тогда до завтра, – я разлегся на мешках.

– Зачехлились?

– Да, – мы показали руки в наручниках.

– Ну и славно. Удачного вечера.

Мужики ушли, я остался лежать на берегу рядом с Тимуром и Владом и, несмотря на всю зловонность мерзкой выгребной ямы, куда только что было коротко опущено все мое существо, наслаждался небом. Я искренне не понимал Тимура, который пустился в заунывные, часовые рассуждения о моральных качествах Коляна и о том, как именно его нужно лишать жизни. Моральный блок во мне был сломан, и единственное, что меня волновало, – это окружавшие меня воздух, небо и вода…

Я засыпал. Мирным, спокойным сном. Это был тот самый день, когда я четко и явно ощутил, что самое страшное уже позади. Нет, дальше я встречу куда более страшные эпизоды и, уверен, захочу обратно в Курахово, но сейчас душегубка в прошлом. Меня ласкает лето, пахнет озером и цветами, «Прыма» приятно щекочет легкие. Беспилотники мерцают на черном фоне белыми огоньками.

Ее созвездие смотрит прямо на меня, и она обязательно мне приснится. Ах, что мы можем, кроме как умереть? Что мы по-настоящему можем? Как же это прекрасно! Всю жизнь мы готовим свою смерть. Чтобы она прогремела салютом над этой жестокой и беспощадной планетой и растворилась в космосе, оставив на небосклоне яркий след! Не за этим ли мы бежим на войну?

На следующий день нас посадили в гараж. Владу Ярик разрешил взять туда большой зеленый матрас – я его случайно заметил за домиком. В гараже было сухо, светло и прохладно.

Мы с Тимуром спали на мешках, укрывшись одеялами. Было жестковато, наручники немного мешали, но в целом мне все нравилось. Жутко, правда? А вовсе и нет. Мне, правда, все нравилось. Кустарник за гаражами мы превратили в биохимическое минное поле. СБУшники в основном работали с Владом, который всегда сидел на травке с завязанными глазами, выясняя про него все, что только можно.

Вечера мы коротали, попивая горячий чай и рассказывая друг другу истории. Воду кипятили на таблетках сухого топлива, вложенных в каждый паек вместе с коробкой спичек. Мне они нравились, эти спички. На коробке изображен казачок, похожий на героя старого мультфильма про трех удалых запорожских хлопцев. Тимур был у нас за кладовщика и даже умудрялся делать запасы из того скудного, в общем-то, рациона.

Каждый вечер мы старались посвящать какой-то большой отдельной теме – или интересным историям из жизни, которых у каждого из нас было предостаточно, или тематическим рассказам. Иногда заглядывали Саня с Яриком, послушать про принцип работы ядерного реактора или про то, как происходит атомный взрыв и что это такое. Был у нас вечер и ядерной физики, и перспективных научных разработок, и кузнечного дела, и даже, в моем исполнении, вечер изучения становления династии Цинь в древнем Китае.

…По утрам было прохладно. Я зябко кутался в одеяло, глядя на занимающийся в дверном проеме рассвет. Дверь полностью не закрывалась. Собачонка, надрываясь, на кого-то лаяла, окрашивая рассвет в деревенские тона. Август уже давно перевалил за экватор, и постепенно, незримо и осторожно подкрадывалась новая осень. Гараж стоял на отшибе, самая обыкновенная жизнь вяло текла по своему руслу. Стреляли часто. Почти каждый день мы слышали канонаду. Донецк был от нас километрах в тридцати. Через Курахово проходила какая-то важная трасса, и мы частенько слышали рокот проезжающих колонн.

Сегодня Влада отпустят. Он подпишет какие-то бумаги, даст честное слово, что не поедет в Донецк, а вернется в родной Красноармейск, к матери, будет вести благочестивую жизнь, изредка постукивая СБУшникам.

Тимур проснулся и нарушил хрупкое рассветное молчание планеты хрустом пятилитровой пластиковой бутылки, которую мы использовали, как туалет.

– Не спишь? – он обратился ко мне.

– Нет, я рано просыпаюсь и лежу. Думаю о будущем. Когда вернусь – что меня ждет?

– Все хорошо будет, не парься. Главное – что жив, – он закручивал крышку.

– А такое ли оно главное? Я хотел… Не этого я хотел, в общем. Не хотел шумихи, чтобы кто-то знал, кроме близких друзей. Ну, или умереть на войне. Не здесь. Там, в Горловке у себя. Чаю может, а то холодно…

– Давай, – он полез в какой-то и своих бесчисленных пакетов с запасами.

– Влад – не простой парень, как ты думаешь?

– Я сразу это понял, – Тимур передал мне пакетик и теперь поджигал белую таблетку сухого топлива.

– И, правда, думаешь, что вот так и отпустят? – я налил в высокую консервную банку из-под тушенки воду и поставил на огонь.

– А чего они сделают? Пытать его будут? Нет, эти на такое не способны. Вот Андрюха бы его расколол. А эти пацаны – нет, не переживай за него.

– Надо будет ему позвонить, когда в Донецк приедем.

– Проснулись, господа предприниматели? – Влад громко зевнул.

– Да, давно уже, – я сосредоточенно затянулся. – Чаю будешь?

– Конечно! – Влад просиял, зевнул, а потом вдруг помрачнел. – Ребят, я сегодня уеду, скорее всего, поэтому, чтоб вы знали, я…

– Нет! – я перебил его, – мы знать ничего не хотим! Просто созвонимся потом, когда нас тоже выпустят, и вот тогда узнаем. А сейчас – меньше знаешь – крепче спишь, разумно?

– Тогда пишите телефон, – он говорил тихо и медленно, как и все мы этим туманным августовским рассветом.

– Диктуй, – я достал спрятанный под мешками стакан из-под быстрорастворимого супа.

Он из плотного пенопласта, и спичкой на нем вполне можно было писать.

Сделав две копии, мы с Тимуром распихали их по карманам. Солнце выползало на небесную сцену, приближая очередное в бесконечной их череде расставание. Тихо зашел Ярослав, как всегда бодр и весел.

– Проснулись?

– Угу, только чего-то холодно было сегодня, – Тимур часто возмущался.

– Влад, давай ребят попросим выйти, надо с тобой побеседовать и сегодня тебя будем передавать родственниками. Так сказать, из рук в руки!

– Хорошо… – Влад почему-то не улыбался.

Через час мы вернулись в гараж с двумя синими мешками волонтерских украинских сухпайков. Влад еще говорил о чем-то с Саней. Но вот они закончили. Пацаны вышли. К воротам, утробно урча, подъехал «Опель».

– Саш, можно попросить кое о чем?

– Да, слушаю, Влад?

– Я в контейнере джинсы забыл, можно будет забрать?

– Ну, так они же в крови все, ты взял из машины новые, зачем тебе те?

– У меня примета есть – если не хочу возвращаться, стараюсь ничего не оставлять, – он наивно моргал большими добрыми глазами.

– Хорошо, сейчас принесем. Да и Коляна покормить надо. А то давно сидит уже там.

– Влад, ты извини, но вот это я у тебя отжимаю, – Ярослав, покопавшись в багажнике, извлек оттуда катушку с леской.

– Но я так люблю рыбачить! Хорошая леска, между прочим, – Влад торговался за леску, боже мой!

– Я тоже, – Ярослав слегка наклонил голову и, улыбнувшись, посмотрел поверх очков.

– Ай, все равно ведь заберете! – Влад махнул рукой.

Вернулся Саня, держа джинсы на вытянутой руке двумя пальцами. Я помог Владу встать. Повязка. Даже в последний день, ему не позволили выйти из гаража с открытыми глазами. Всем ведь ясно, что мы давно, сто лет назад, рассказали Владу, где мы находимся, но у нас была какая-то странная традиция: надевать наручники, которые снимаются за минуту, и повязки, которые ничего не скрывают. Сунув джинсы в багажник, я подвел Влада к передней пассажирской двери. Пожал его большую, горячую руку и мне стало очень тоскливо.

– До встречи!

– Джинсы! – шепнул мне Тимур, когда ворота захлопнулись.

– Что?

– В джинсах у него секретик был, это наверняка, – он говорил оживленно. – Когда я в Правом Секторе сидел, мне Серега-зэк много премудростей тюремных рассказал. Аккуратно вспарываешь нижнюю прострочку у штанов – туда бумажку прячешь и зашиваешь обратно.

– А… – мне, честно говоря, было все равно.

Снова мы остались вдвоем. Никто не занял матрас Влада, он так и остался пустовать. Мы как-то, не сговариваясь, решили, что если один из нас ляжет на него, то другой так и продолжит спать на бетонном полу. Двадцатые числа августа все красили и красили деревья в новые цвета. Все острее и острее тянуло домой. Мы, казалось, застряли здесь навсегда.

 

В этот день я убирал домик, а Тимур сидел на бордюре и курил. Как-то повелось, что домик убираю именно я. С того, первого раза. Я мог зайти в зал, мог схватить стоявший там автомат, перестрелять всех, бежать. Но я не хотел. Совсем. Что это было – благоразумие или смирение? Не знал, я не знал ответа на этот вопрос. Я как-то привык ко всем – к Тане, к Адвокату, к пацанам. Я не хотел им зла. Стокгольмский синдром. Или просто понимание того, что вот-вот и я без приключений окажусь на свободе. И не на свободе ли я сейчас?

– Зайди, пожалуйста, – я услышал Танин голос из зала, когда мыл пол на кухне.

– Да?

– Вот, глянь, – она повернула ко мне раскрытый ноутбук, стоявший на столе.

– Что здесь?

– Увидишь, читай.

На дисплее была статья про меня. «Вернем поэта домой!». Да, она не сидела, сложа руки. Она сражалась, и сегодня я впервые это увидел. Я прочел несколько статей, которые нашла Татьяна.

– Москвич, я тут подумал, надо тебе еще шороху навести, – Адвокат сидел с другой стороны большого, роскошного дубового стола.

– Например?

– Ну, напиши письмо, я не знаю. Скажи, чтобы больше шума поднимали. Ну и быстрее поедешь, вестимо, – он явно играл в свою игру против СБУ и сегодня я понял это наверняка.

– Хорошо, а что писать?

– Да что хочешь, только чтобы на этот адрес ничего не отвечали. А то замучают меня.

И я сел сочинять письмо. Пальцы весело защелкали по клавишам, и слова выползали из-под мерцающего безразличным черным курсора.

– Закончил?

– Да, проверяйте, отправляйте.

– Надо оно мне – проверять? – он не глядя щелкнул левой кнопкой мыши. – Ты написал, что живешь в нормальных условиях?

– Написал, – это было правдой.

– А то вот на Леху вашего обменяли солдата – тот в подвале голый валялся.

– Я не знаю, что там в Донецке, у нас в Горловке такого быть не могло. Если в плен брали, то содержали как надо. У Беса с этим все строго было.

– Интересно ты говоришь – «У нас в Горловке», – он усмехнулся. – Ладно, давай дела заканчивай, и идите в гараж, – он потянулся. – Из кухни себе пару мешков возьми сразу, чтобы не забыть. Есть яблоки и лук еще – можешь тоже взять сколько надо.

– Хорошо, спасибо.

Я рассказал о произошедшем Тимуру, но его это, почему-то, не больно порадовало. В меня вошла новая доза надежды, и эндорфины принудительно вытесняли кинуренин из моего организма. Я впервые за долгое время увидел ее лицо на фотографии. Это было… Это очень дорогого стоило. Она изменилась. Погас взгляд, поникли плечи. Ну, или просто снимок неудачный попался.

Не прошло и пары дней, как зашедший по обыкновению к нам перед сном Саня тоже заговорил об обмене. По его словам выходило, что мы уже достаточно тут засиделись и нам пора меняться. Решение уже по нам принято и осталось подобрать вариант. Он кружил вокруг нас, однажды намекнув на то, что если мы не поможем процессу обмена, то некие недовольные тем, что мы жрем тут сухпайки и мягко спим, нас могут и порешить. Армия, дескать, украинская нами сильно недовольна.

Когда мы остались наедине с Адвокатом, он, выслушав это все, только хмыкнул и сказал, что как раз у армии к нам нет никаких претензий и чтобы мы этих покемонов слушали поменьше. С тех пор мы наших СБУшников по-другому и не называли. Покемоны – и никак иначе.

Листья все падали и падали, седина бесшумно пробиралась по моим вискам, а война все так же гремела совсем рядом с нами, снова не касаясь меня. Такова, наверное, моя судьба, начертанная злым богом на песке, – быть наблюдателем и бессильно болеть сердцем за все злое, что есть на этой войне. Солдатами становятся, только познав своего врага. Когда ты стреляешь по демонизированному тысячами листовок злодею, ты не солдат, ты – оружие. Солдат же всегда отдает себе отчет в том, что там, за линией фронта, сидят в окопах точно такие же люди, как и он сам, и, несмотря на это, нажимает на спусковой крючок. Солдат не убивает врага. Он убивает человека – просто потому, что должен. Не потому, что он прав или его государство право, – правых нет вовсе. И солдат принимает на себя всю боль и ответственность за убийство.

Не забрав ни единой жизни, я стал солдатом, лежа на мешках из-под муки в пыльном бетонном гараже маленького приграничного городка Курахово. Но чьим солдатом я стал? Российским? ДНРовским? Советским? Ее?..

Пашку привезли к нам в мой день рождения. Сначала, как и всех новеньких, закрыли в душегубке, но потом, в этот же вечер, перевели к нам. Он был похож на ангела. В самом прямом смысле. Добрый, наивный, открытый бабник с вытатуированными крыльями на спине. В разгаре веселой пьянки, где больше не было сепаратистов и СБУшников, россиян и украинцев, плохих и хороших, его ввели к нам в гараж. Он взял баллон пива и сразу влился в шумную компанию. Я читал стихи по просьбе Ярика, и все по-настоящему меня слушали. Скудные рифмованные рассуждения о том, что значит быть мужчиной. Адвокат, хотя и изрядно подвыпивший, аплодировал громче всех. Жизнь просто продолжилась. Для Коли – в душегубке. Для нас – нет. На следующий день Ярик заглянул к нам вечером и принес трех вареных раков. Тимур был просто счастлив, а я, никогда до этого, такого блюда не пробовавший, ел с опаской. Не понравилось. Гадость какая-то.

Нам выдали книги. Мне попалась коробка с ними, когда убирал домик, и никто не был против, когда я попросил разрешения взять их с собой. Третьесортная фантастика про зону отчуждения помогала нам коротать вечность. Я читал ребятам вслух. Тематические вечера свелись теперь к бесконечным историям Паши про баб, пьянки и душевные терзания, которые он увлекательно облекал в слова.

Однажды утром, возвращаясь после туалета в гараж, я заметил в куче канатов и сетей маленький складной ножик. Не подав виду, прошел к своей лежанке и пристегнулся наручниками. Следивший за всем этим Андрей Геннадиевич передал Тимуру пакеты с сухпайками и вышел, оставив нас одних.

– Тимурыч, а собачка-то нам подарочек принесла, – я заговорщически улыбнулся

– Ты о чем?

– Сейчас. Смотри. – Я отстегнул руку и быстро метнулся в угол и обратно.

– Опа! Ну, это хорошая вещь, в хозяйстве пригодится! – он, просияв, спрятал ножик куда-то в свои закрома, – значит, не зря мы её тут терпим, сучку.

– Да, вчера с утра она просто достала выть. Я, кажется, все банки в нее кинул, а ей хоть бы что.

И пригодился подарок этот совсем скоро. Нет, мы не только консервы им открывали. Саня, снова пытаясь как-то надавить на нас, намекнул, что если мы не обменяемся в ближайшее время, то он передаст нас в Правый Сектор, где, по его словам, процесс обмена пройдет быстрее. Я совершенно точно знал, что это его очередной блеф, но на Тимура эти слова произвели просто жуткий эффект. Он впал в мрачную, тупую депрессию и, кажется, заново переживал ужасы пыток и издевательств, которые ему пришлось там вытерпеть.

– Я туда не вернусь. Никогда. Я сваливаю.

– Как, куда? Зачем? – я всерьез переполошился.

– Домой, куда. Я туда не вернусь, – он говорил это с тяжелой, холодной уверенностью.

– Брось, ты что! Ну, сбежим мы, дальше-то что? Вокруг базы – мины. Допустим, пройдем. У нас ни документов, ни денег, ни карты, ни одежды нормальной нет. До первого же патруля, а потом вообще черт знает что сделают!

– Не обсуждается. – Мой друг был непреклонен.

Он отвернулся от меня, лёг на бок и не двигался, наверное, с полчаса. Потом отстегнулся, встал, вытащил ножик и пошел в угол. Нарезав из сетей прочных, тонких веревочек, вернулся на место, надел наручники и принялся делать вещмешок из пакета от муки, которые мы использовали в строительстве, и коих в гараже было навалом. Я не мог бросить его. Мы решили бежать вместе. Накидали приблизительную карту местности на листе бумаги, которую, вместе с парой ручек, подарили мне на день рождения СБУшники, собрали в мешок несколько банок консервов, пару бутылок воды и самодельные инструменты вроде совочка из консервной банки, которые мастерили от нечего делать. Пашка бежать не собирался. Конечно, ведь ему незачем было рисковать: со дня на день его обещали просто отпустить домой. Наши покемоны выяснили, что никакой он не сепаратист, а попался просто по ошибке – ехал в Одессу к очередной своей пассии, а границу пересек на подконтрольной ДНР территории. Никакой миграционной карточки, разумеется, ему не выдали.

Он с недоумением смотрел на нас и молчал. Мы горячо обсуждали, как лучше действовать, чтобы не схватили. День прошел в подготовке к побегу. Меня впервые за всё время било адреналином. Я лежал, чуть не плача от страха, и трясся при мысли о том, что вот-вот уже будет обмен, а мы совершим этот идиотский побег и, скорее всего, не доберемся до границы. Стало по-настоящему, осмысленно страшно. Тимур не слушал никаких аргументов, от одной только мысли про Правый Сектор, ему, видимо, становилось так же жутко. Часы тянулись мучительно долго, я рисовал себе самые глупые, самые ужасные картины будущего. Решено было бежать сегодня в ночь.

Время неумолимо приближало наше самоубийство, и когда уже по всем нашим прикидкам народ на базе отошел ко сну, смутно знакомый силуэт проступил на фоне звезденеющего неба за приоткрытыми гаражными дверями. Когда я узнал этого человека, то сразу понял: теперь все будет хорошо. Тот самый блеклый, тщедушный бандеровец, много недель назад шепнувший мне про депортацию в Россию, снова приехал к нам.

– О, москвич! Как у вас тут дела? – его голос был бодрым, в меня тут же полетела пачка синего «L&M», – лови!

– Спасибо вам. Дела? Да плохи дела наши. Не меняют вот. Правосекам хотят отдать.

– Че-е-е? – он был искренне удивлен. – А, это вам чекист наплёл, да?

– Он самый, а что?

– Запомни, парень: вы находитесь под защитой армии и никто никуда вас отсюда не переведет. Это вообще исключено. Я краем уха слышал, как они с Адвокатом говорили – брехня это всё, не переживайте даже. Вообще забейте. Ты лучше скажи, это кто с тобой?

– Это Тенгиз, тоже россиянин, – я представил ему друга, – а это – Паша. Ну, тоже, в общем, наш, московский. С Ростова. Но он спит уже, давайте не будем будить парня.

Тимур недоверчиво посмотрел на вошедшего, а потом на меня. Поздоровался, рассказал немного о себе. Солдат же еще раз уверил нас, что никакого Правого Сектора не будет и вышел восвояси, сунув мне перед уходом горсть маленьких фруктовых карамелек.

Снова смерть пробежала своей тенью по моему лицу, снова злой бог послал мне спасение в самый последний момент. Мне удалось убедить друга отложить мысли о побеге. Это было чудом. Проклятье Прессы. Отлегло. Я забылся сладким, обволакивающим сном.

Его звали Сергей. Вместе с ним прибыл долговязый неказистый парень по имени Юра. Я узнал его – это был один из тех троих, кто тогда вломился к нам в контейнер и обещал заживо всех сгноить. И он же приезжал с пьяным Адвокатом в первую Лёхину ночь в плену. От былой злобы на его лице не осталось и следа. Мы подружились. Не так, как в фильмах про плен, где на всю нацистскую Германию находится один Ганс, подкармливающий узников лишней пайкой, а по-настоящему. Он часто приходил к нам в гараж по вечерам, мы болтали о разном, слушали музыку и не понимали, почему мы должны воевать.

Серега снова дарил нам надежду. Это проявлялось и во вполне материальных вещах, таких как чайник, матрасы, хорошие сигареты, мороженое. Если он присматривал за нами, когда мы работали, то часто чуть ли не силой заставлял нас отдыхать. Мы улыбались, садились на лавку под каштанами, курили о чем-нибудь и вдыхали осенний воздух. Этот человек был особенным. Пройдя Афган и Чечню, оставшись на отколовшейся от Союза льдине и будучи, по его словам, убежденным сторонником УНА-УНСО, он был для нас настолько своим парнем, насколько это вообще было возможно. Его фразы, вроде «Никогда не забывайте, что вы люди!» или «Нашли, тоже мне, террористов, блин! Сепаров, блин!», были искренними, и никакая война не смогла бы сделать нас врагами.

Однажды я пошел рубить камыш, чтобы замаскировать свежевырытый окоп, как вдруг до меня донеслись знакомые ноты. Где-то далеко, видимо, из машины, играла песня «Любимый город». Я выронил нож, непроизвольно закрыл глаза и замер, впитывая такую далёкую и прекрасную память о тех светлых днях, когда об этой войне никто не смог бы даже подумать.

Колю перевели к нам в гараж. Видимо, из него так и не удалось ничего вытянуть и на него просто махнули рукой, дополнив им комплект российских террористов для обмена. На базу приехал муж Тани по имени Михаил с дочкой. Я улыбался про себя, глядя, как совсем маленькая девочка играет в построенном нами фортификационном сооружении в войну. Вот она – маленькая, чистая и такая безжалостная война. Дочь украинского разведчика и странной, улыбчивой женщины, никогда не смотрящей мне в глаза. У нас появился телевизор. Не все идею одобрили, но Серега настоял. По вечерам мы смотрели донецкие программы и прекрасные советские фильмы.

В один из дней Адвокат позвал меня пройти с ним в домик и собрать свои вещи.

– Так, давай, что твое – в рюкзак.

– М-да, – я осмотрел большой стол, где лежали мои пожитки, – мало чего осталось.

– Ну, а ты как хотел? Тут разные люди бывают. За всеми не уследишь…

– Понятно, я вот тут подумал, а мой планшет, помните, который разбитый, он остался? Я бы на память попросил.

– А, вроде у меня где-то валяется. Забирай, нам-то он без надобности.

– Спасибо, может быть, даже починит кто-нибудь. Но не уверен.

– Слушай, вали уже домой, а то так семьей можем стать, – он сказал это, не глядя на меня.

Я не нашел, что ему ответить. Закончив укладывать вещи в рюкзак, вышел из домика, добрел до гаража и рассказал ребятам про этот недвусмысленный намек на скорый обмен.

Маскировочная сеть укрывала выстроенные нами сооружения. Каштаны, которые я искренне полюбил, грустно роняли на жухлую траву последние ломкие листья. Серега сидел на скамеечке и что-то мастерил. Подойдя к нему и присев рядом, я увидел, что он возится с коллиматорным прицелом для АК. Андрей Геннадиевич о чем-то говорил с Мишей, стоя возле своего фургона и вдруг посмотрел на меня исподлобья. Это был отцовский взгляд – я мгновенно вычленял такой из тысяч других взглядов, которые люди когда-либо бросали на меня. Быстро взяв себя в руки, он сделал серьезное лицо и сказал:

– Так, оперативно собираемся, сейчас поедете.

– Понятно! Я в гараж тогда, – и не дождавшись ответа, вскочил и побежал по влажному от небесных слез асфальту.

Шаг. Сегодня я буду в Донецке. Сегодня случится то, о чем я мечтал так страстно и так болезненно. Шаг. Синий кед обрушился на землю, удар отдался по всему моему телу, оттолкнув меня от планеты и заставляя жить дальше. Шаг. В гараже никого не было. О чем-то с серьезным видом вещал солидный дяденька на Сепаратист-ТВ. Книгу я стащу. Так, спальник еще стащу. Сигареты, сигареты, так, свитер, так, хм-м-м… Я собирался в спешке и боялся что-то оставить…

Адвокат вынес из домика мой рюкзак.

– Ну, давай, удачно вам добраться, – его голос дрогнул, – забирайтесь. Серег, отвезешь пацанов?

– Не вопрос! – тот отложил прицел и, просияв, поднялся на ноги.

Ребята стояли рядом со мной, готовые отправиться в путь. Надменное лицо Коляна, задумчивые глаза Тимура, безразличный Миша и приоткрытый рот Юрки. Мгновение молчания разбилось о волнорез идущего в никуда несуществующего времени, и пришла пора прощаться. Обняв Юрку, я пожал его худющую руку и подмигнул ему. Андрей Геннадиевич, насупившись, протянул мне свою, и улыбнулся заговорщической улыбкой. Миша едва заметно кивнул, а я кивнул ему в ответ.

– Подтолкните, сепары! Бывшие, – Серега ухмыльнулся, сел за руль разбитой «Реношки», и мы, поставив вещи на землю, не сговариваясь, начали толкать.

Машина завелась, Серега, описав круг, остановился возле нас. В зеркале заднего вида исчезал маленький остров надежды, на котором располагалась небольшая база вражеской армии.

– Спасибо тебе за все, Серег! – Тимур полюбил блеклого бандеровца из Петербурга, волею судеб заброшенного на эту войну с какой-то стройки подо Львовом.

– Да ладно, ты чо, я ж говорил, что все нормально будет!

Машина поползла к воротам и вырвалась на свободу. Для порядка нам зачем-то сказали завязать глаза. Бред.

 

 

Глава XII

 

– Снимайте повязки. Вы теперь свободны, – голос был мужественным, но тихим.

Сняв с глаз повязку, я обнаружил, что мы стоим возле черного «Лексуса», а напротив нас – двое мужчин в строгих костюмах. Один – ничем не примечательный, молодой. Второй – уже пожилой. В его заточенном годами взгляде читались усталость, благородство и сила. Густая, короткая борода была изрядно замазана сединой. Он жестом пригласил нас занять места в автомобиле. Машина тронулась, и он попросил нас представиться. Мы назвали свои имена.

– Меня зовут Владимир, – сказал пожилой офицер. – Рад тебя, наконец, увидеть.

– Взаимно, – я не стал вдаваться в подробности, а просто пожал протянутую руку.

– Так, давай сейчас налево. Вот здесь, – он давал указания своему подчиненному.

– Есть, – коротко ответил тот и резко крутанул рулевое колесо.

Мы ехали по мрачному, безлюдному поселку. Тимур и Коля молчали. Лишь изредка тишина и непривычный дорожный шум нарушались короткими указаниями старшего офицера касательно дальнейшего маршрута. Изуродованные деревья, взрытые поля и разбитые дома мерно плыли за окнами и до боли гармонично вписывались в занявшую свой престол осень. Она будто сошла со всех полотен, когда-либо изображавших ее: серая и золотая, грустная и восторженная, одинокая, безлюдная, дарящая нам всем свободу и спасение, а лично мне – силу и желание жить.

Вырвавшись из лабиринта пустынных проселочных дорог на широкую трассу, джип набрал скорость.

– Ребят, сейчас, если остановят, просто молча сидите, хорошо? Все вопросы я решу самостоятельно, – он сказал это так, что у нас не осталось сомнений в том, что теперь все будет в порядке.

Через минуту мы подъехали к блокпосту украинцев. Нас никто не остановил, а напротив – боец отдал честь загадочному Владимиру и проследил, чтобы мы проехали мимо очереди. Несмотря на войну, машин было много. Все-таки, жизнь сильнее войны, подумалось мне.

Дорога упиралась прямо в небо – серое на сером, коричневое на золотом. Я чуть опустил стекло, и в салон ворвался осенний порыв. Впитав его сухими глазами, я приоткрыл рот и стал пробовать его на вкус: он был точно таким же, каким я его помнил с детства – волнующим, зовущим меня маленького домой, в тепло и уют.

Затравленным, но все еще живым взглядом я бесцельно шарил по однотипным пейзажам в поисках следов войны, повернувшейся ко мне спиной. Ждет ли она меня? Что теперь будет? Мрачные мысли прорубали туннели в мое сознание. Пройти этот путь было не просто. Осталось понять, ради чего он был пройден. Может статься, что, вместе со свободой от наручников придет и свобода от всего остального. Подступавшее комом к горлу планетарное одиночество больно кусало меня за самые уязвимые нейроны. Какой-нибудь доморощенный психолог с сожалением констатировал бы во мне стокгольмский синдром, если бы я поделился с ним новой мыслью, осторожно зондирующей почву моей оперативной памяти. Я проживал ее так отчетливо, что на мгновение испугался, не произнес ли я вслух: хочу вернуться в Курахово.

Да, я хотел вернуться. В состояние ожидания свободы, надежды и понимания, что скоро все будет хорошо. Злой бог никогда бы не позволил чему-то сложиться хорошо, не для этого он создал меня по своему образу и подобию. Нет. Я нашел точку опоры и теперь не собирался ее упускать: Белый, Монах, Малой, Старый. Вот для них я всегда буду товарищем и желанным гостем. В любом случае, что бы ни случилось, у меня теперь есть и новый родной город, и боевые товарищи, которым я уже все доказал в самых превосходных степенях. А она… Да, она была невероятным ангелом, надергавшим из своих крыльев белые перья и набросавшим их в мою текстолитовую ванну, чтобы не было так жестко, но... Это отвратительное, подобное клейму «но» выделялось на бумаге моего подсознания. Я протягивал ей руку и тут же отдергивал. Я не считал себя недостойным ее. Дело было в другом. Или считал? Причина проникала змеями своих корней в глубокое прошлое, в котором я терялся, потому что там было очень темно.

Машина остановилась.

– Ну, давайте, друзья мои, выбирайтесь, – мягкий голос пожилого человека привел меня в чувства.

За окном толпились люди. Много людей. Кто-то с камерами, кто-то в форме. Женщины, мужчины. Улыбками светились их лица, но мою поселившуюся отныне навсегда в сердце печаль было уже не вытравить. Я ступил на родную Донецкую землю и жал руки незнакомым людям, приветствовал их, улыбался. Я знал, что, наконец, все закончилось. Тимур и Коля стояли рядом со мной и тоже улыбались. Но каждый из них, как я сам, навсегда оставили какую-то важную частицу себя в темной комнате.

– Мы вас так ждали, так искали! – какая-то улыбчивая девушка обняла меня. – Как вы? В порядке?

– А? Да, да, конечно, спасибо вам

Отвали от меня, подумал я, что ты наделала?

– Не благодарите! Главное, что вы живы!

– Конечно, конечно, – я искренне притворялся, отвечая ей, и она не замечала подвоха.

С содроганием я извлек из похудевшего за два месяца рюкзака типовое черное окошко в страшную реальность. Руки предательски било мелкой дрожью, но клемма питания вернулась на место, и дисплей послушно известил меня о начале загрузки операционной системы. За окном снова понеслись унылые акварели, попиксельно отражая мою невосполнимую утрату. Война помахала мне рукой, закинула автомат за спину и осталась на блокпосту ополченцев, бросив меня так беспардонно, как этого не смогла бы сделать ни одна женщина. Муза в поношенном камуфляже всматривалась вдаль, в украинские территории. Она была готова. Готова жить дальше без меня.

Разумеется, сети не было. Я просто наслаждался давно забытым чувством и бесцельно водил пальцем по треснутому стеклу, вызывая в планшетнике реакции. Все молчали. Или говорили, я не помнил. Я уже почти протиснулся в маленькое черное окошко и происходящее вокруг меня не волновало.

Мы въехали в непокоренный город. О, прекрасный, величественный Донецк! Его аура на мгновение выдернула меня из жестоких объятий заканчивающегося ожидания. Я обещал тебе вернуться, помнишь? О Донецк! Я здесь. Ты ждал? Я знаю. Микроавтобус остановился во дворе какого-то административного здания, и веселый мужичок, который, наверное, беседовал со мной, пока мы ехали, пригласил нас пройти с ним в столовую. Поднявшись на второй этаж, я украдкой проверил наличие сети. Вай-фай был. Снова замерло несуществующее время, и жизнь пронеслась перед моими глазами. Вот. Сейчас оно случится. Самое страшное на этой войне.

Мой пульс участился. Я прикладывал нечеловеческие усилия, чтобы не выдать волнения. Снял блокировку с дисплея и вошел в Интернет. Мегабайты данных впивались в мои глаза. Меня ждали. Друзья, враги, дураки, зеваки, сочувствующие, она, мать, журналюги. Десятки сообщений. Десятки отметок. Десятки постов. Все это, слившись в единое щупальце, прогрызало себе путь внутрь меня. Я перестал быть собой, я стал информационным поводом. Моя страница в Интернете теперь была большей личностью. Так, так, так. Я жив. Я сказал об этом, казалось, всему Интернету разом, и Интернет ответил. Бесчеловечная, злая ложь в виде каких-то добрых слов атаковала меня, но я был готов. Каждый соболезновец забудет о моем существовании через неделю, когда все уляжется. Это неизбежно. Я атаковал гидру Интернета в ответ, срубая одну голову за другой. Люди разлетались в разные стороны, и лживые намерения стекали по виртуальным стенкам, как выбитые из черепной коробки мозги. Я стал свидетелем собственных похорон, собственного воскрешения и собственного возвращения. Все это сделали за меня ставшие вдруг чужими люди. Я понял, что теперь между нами навсегда вырастет непреодолимая стена. Именно сейчас, в этот момент самого страшного боя с прошлой жизнью, в которой меня признали виновным, чего не сделал даже украинский суд. Из темной комнаты выход был. И я успешно нашел его. А вот из этого страшного одиночества свободы выхода не было. Черные прогнозы сбывались один за другим. Она. Я был – хотя и не был – готов к тому, что произойдет. Она не дождалась. Она боролась, как могла, она старалась. Она сделала все, что могла. Но. И это «но», подобно бою старых часов, вышибало из меня дух с каждым ударом. Мне показалось, что я потерял сознание, и меня вернул в реальность Тимур. Я что-то ответил ему. Надломленным, дрожащим голосом. Он, спасибо ему за это, не стал докапываться.

Облгосадминистрация, где мы поселились в санчасти на втором этаже, представляла собой сердце донецкого сепаратизма. Всюду сновали люди в форме, царила суета. Деятельная медсестра сразу взяла нас на карандаш, выдала постельное белье и назначила на завтра обследование. Несмотря на вечернее время, никто не спал.

Наша комната была просторной и светлой. Вдоль стен стояли кровати, устроенные из положенных на стулья снятых с петель дверей. Я небрежно прислонил рюкзак к худому советскому шкафу и бессильно опустился на кровать. Мне предстояло радоваться.

 

На следующий день мы позвонили Владу. Вопреки моим надеждам, он был в Донецке. Тимур говорил с ним по громкой связи, и из их разговора я понял, что сейчас за нами приедут. Приедут? Я не ослышался? Через полчаса раздался звонок. Мы вышли на улицу и увидели невзрачный черный джип с номерами, названными нам Владом.

Вооруженные люди, сидевшие в автомобиле, почти не разговаривали с нами. Мы ехали какими-то дворами и огородами, будто сбрасывая хвост. Наконец машина остановилась в типичном дворе, обставленном со всех сторон высотными домами свежей постройки. Удивление, не находившее выхода, распирало меня. Поднявшись на восьмой этаж и позвонив в звонок, мы переглянулись. Как это понимать?

– Кто там? – раздался незнакомый женский голос.

– Мы к Владу! – громко ответил Тимур.

Щелкнули замки, и темный пролет озарился ярким, слепящим светом. Женщина, открывшая нам дверь, была симпатичной и полненькой. Она улыбалась нам как дорогим гостям и пригласила войти. Влад стоял, держась руками за шкаф. Человеческая радость, которой светилась его душа, такая враждебная злому богу, передалась и мне. Я обнял своего приятеля.

– Ну, как вы, рассказывайте? У вас все хорошо? – он просто сиял.

– Ты лучше сам, давай, рассказывай, что это был за кортеж? – я не выдержал.

– А, это… – Влад улыбнулся еще шире. – Ну, не простой я сепаратист, как вы уже поняли.

Мы прошли на балкон покурить, и Влад рассказывал нам свою настоящую историю. Догадка Тимура про его джинсы подтвердилась. Он действительно вез координаты украинского лагеря. Действительно был в ДНР и действительно применял полученные в армии навыки корректировщика огня по назначению. Но то, что мы узнали, а точнее, увидели дальше, в моей голове не хотело укладываться никак: Влад достал телефон и нажал несколько кнопок. Видеоролик, который он нам показал, был снят лично им на этот самый телефон. Дивизион БМ-21 «ГРАД», по команде его, Влада, открыл шквальный огонь по противнику. На фоне шипения ракет я расслышал «Это вам за Курахово, суки!»

– Влад? – я пристально смотрел ему в глаза.

– Шо? – он улыбался своей фирменной улыбкой и довольно молчал.

– Твои?

– Мои.

Я засмеялся. Смеялся я долго, вдумчиво и звонко. Тимур тоже не остался равнодушным к этому открытию. Роскошный ужин, ожидавший нас на столе, ощутимо приблизил нас к мирному времени. Обратно мы ехали на той же черной, невзрачной машине.

Тимур ходил по медицинским кабинетам, а я с отвращением сидел в Интернете, узнавая новые и новые подробности своей жизни. Колян лежал на койке и сверлил глазами потолок. Я вышел на связь почти со всеми своими сослуживцами, чьи номера сохранил верный боевой планшет. Теплые слова были мне страшны и отвратительны, но от Старого или от Белого мне было приятно их слышать.

Наши документы нам по-прежнему не возвращали. Нехорошие мысли поселились в моей голове и прорастали сквозь череп. Слова Адвоката о том, что нам предстоят незабываемые недели в подвалах НКВД ДНР, нехорошими тенями суетились на границе подсознания. Тимур в целом разделял мои опасения. Но нас никто не допрашивал. Резиновые дни тянулись не мучительно, но странно. Как зимние каникулы, когда за окном холодно, а дома скучно. Почему нас никто не допрашивает, нет никаких контрразведчиков? Ответа на этот вопрос мы так и не получили. Просто однажды подошел начальник санчасти, извинился и отдал нам наши паспорта. Многозначительно посмотрев сначала на Тимура, а потом на меня, он задумчиво протянул:

– Все в порядке. Уважаемые люди за вас поручились. Вы – наши, и вопросов к вам больше нет. Николаю передайте, пожалуйста, его паспорт.

– Хорошо, передам, – я взял из его рук бордовые корочки.

– Ну, домой, наконец! – Тимур мечтательно смотрел куда-то вдаль, где за углом скрылся грузный майор.

– Коль, давай, собирайся, мы сейчас уезжаем, – я обратился к нему, войдя в нашу комнату и протягивая документы.

– Так я готов, – спокойно ответил он.

Попрощавшись с обитателями санчасти, мы не спеша направились вниз по лестнице. Стена, обклеенная детскими рисунками про войну, так и осталась излучать наивное и прекрасное непонимания того, зачем все это, и почему. В дверях нас никто не остановил – выйти из ОГА не было проблемой. Оказавшись, для меня – уже во второй раз, среди фонтанов, окруженных необъяснимой осеневатой аллеей, мы решали, как лучше добраться до границы. Узнав у кого-то из местных номер такси, вызвали машину. Подъехавший черный китаец приветливо мигнул нам фарами. Вещи покорно исчезли в багажнике, и мы отгородились от мира новенькими автомобильными стеклами. Полный доброжелательный таксист предложил поехать на Успенку через Амвросиевку. Мы с Тимуром молча переглянулись.

– И как, дорога свободная? – я умело скрыл в уставшем голосе злую иронию.

– Да, вроде сейчас тихо уже. Наши в Новоазовске – это теперь глубокий тыл.

– Подождите, пожалуйста, я одну вещь уточню, – я полез в карман за планшетом.

Водитель понимающе умолк.

– Алло, Кузьмич? Это ты, дорогой?

– Ви-и-и-рус! Ну как, дома уже? – раздался в трубке бодрый, знакомый голос.

– Да вот выдвигаюсь как раз. Уточнить хотел: Иловайск, Амвросиевка – Успенка – чисто сейчас?

– Так уже месяц там все тихо, езжайте смело!

– Спасибо тебе, до связи!

И я уверенно кивнул таксисту. Машина тронулась, за окнами поплыли унылые, но, вместе с тем, глубокие и вселяющие уверенность контуры непокоренного города. Вырвавшись на трассу, машина набрала скорость и помчала нас прямо к границе с Россией. Тяжелые, липкие воспоминания неуверенно клубились на задворках восприятия, но в этот раз я знал наверняка: мы доедем и вернемся домой.

 

…Российские пограничники встретили нас безразлично, буднично и строго. Все здесь, как положено, никаких вольностей, только инструкция. Пройдите, дескать, сюда, тут вещи оставьте, тут в окошко паспорта, тут металлодетектор.

Вожделенная, родная и такая чужая земля ничем не отличалась от земли украинской. Мы шли вдоль дороги, которая, по замыслу высших сил, должна была однажды привести нас в Матвеев Курган, откуда мы уже сорвемся в Каменск. Мелкий, безвредный, в общем-то, дождь, назойливо падал на сухую траву, в отчаянной попытке ее реанимировать. Ноги не уставали, и километры сменялись под подошвами один за другим. Мы говорили и шли, шли и говорили, совсем не замечая опускавшегося на планету пожухшим листом мрачного вечера. Поймав попутку, быстро добрались до райцентра. Несмотря на то, что портмоне с пятитысячной купюрой украинцы у меня не забрали, денег оставалось мало, и ехать дальше на такси было нельзя. Найдя остановку, мы втиснулись в жаркий салон микроавтобуса, и жизнь понеслась быстрее…

 

 

Глава XIII

 

Сентябрь оплетал города ломким золотом. Облака в исписанном черными перьями небе робко пробовали холод – уже не юный, но еще не волшебный. Поезда разносили людей по бесконечной кровеносной системе железных дорог. Древний, почти мистический ужас сменился во мне молекулярным единением с верхней полкой поезда №097. Я выходил покурить в тамбур и возвращался обратно. Я не знал, что ожидает меня на конечной станции. Я вспомнил Курахово. Серегу, Тимура, Юрку, Адвоката, Саню, Ярика, Пашку, Леху, Шаманчика, Пал Юрича, Андрюху, Кума, невысокую женщину по имени Света, подарившую мне маленький красивый блокнот. Он всегда был со мной. Я хотел подарить этот блокнот ей. Несколько строк, выведенные моим почерком на первой странице, написанные для нее, казались мне невыносимо глупыми и похожими на кардиограмму, переходящую в прямую линию. Пошлые образы ангелов, стоящих за спинами солдат, – все это ничтожно и недостойно нормальной жизни.

Я чувствовал, как туго натянута пуповина, соединяющая меня с войной. Я тоже был ее ребенком. Осознание этого прекрасного факта приходило постепенно, и в этот момент щелкнуло во мне затвором. Локомотив, с упорством Сизифа, тащил меня прочь от полыхающей Украины, ставшей самой важной частью моей жизни. Иловайской богоподобной скульптурой война возвышалась где-то вне поля моего зрения, но я знал, что она сейчас испытывает то же, что и я. Струна, натянутая между нами, звенела всеми возможными криками и нотами. Я рождался в мир. Выдохнул свой первый, беззвучный писк. Меня больно ударило в живот оборвавшейся пуповиной. Я осмотрелся: вокруг было много людей, совершенно не имевших представления о том, кто я, откуда я и почему я.

Последний вопрос терзал меня самого. Когда ребенок рождается, он перестает быть частью своей матери и становится ненужным. Никому на свете. Для родителей он – кукла, игрушка, купленная у злого бога за пятнадцать минут сомнительного счастья. Однажды они наиграются с ней и выбросят в жизнь. Никто и никогда не сможет полюбить этого ребенка так, как этого хочется ему. Пройдут десятки лет, ребенок проснется ночью в холодной постели и почувствует это. Он пообещает себе сделать все возможное, чтобы не обрекать своего собственного ребенка на эту же участь, но не сможет выполнить зарока. Ребенок будет искать счастья и обязательно найдет его, ведь иначе злой бог не сумеет извлечь из него горечь утраты, ловко оборвав мгновение встречи. Ребенок будет искать пути, как перестать чувствовать эту боль. На поиски счастья он будет выходить реже и аккуратнее, будет видеть в нем добычу, зверя, которого надо убить, чтобы съесть. Ребенок построит себе крепость, в которой будет только он один. Потом он научится не испытывать страданий. А еще позже ему начнет приносить удовольствие чужая боль, потому что своей он уже проживет столько, что захочет отомстить за нее всему миру. И в этот момент он станет похож на злого бога, сотворившего его по своему образу и подобию. А после смерти он, будучи все той же выброшенной куклой, будет сниться другим в испепеляющих душу кошмарах.

Мне хотелось, чтобы поезд ехал как можно медленнее. Напряжение нарастало. В темном контейнере вопрос стоял совершенно по-другому, нежели сейчас: «Буду я жить дальше, или нет». Теперь же он извратился до «как». Стало по-настоящему страшно. Отныне я был виновен не в сепаратизме и участии в террористической организации. Я посягнул на прекрасный и единственно верный образ жизни людей, населяющих мой старый родной город, сводящийся к репродукции и поклейке максимально дорогих обоев. Они мне этого никогда не простят. Не простят войны, которую я привезу с собой. Я буду единоличным ответчиком на этом процессе молчаливого осуждения. Я отвечу за всех ополченцев, которые взяли в руки оружие, хотя нужно было сидеть тихо и знать свое место, ведь тогда никто не бомбил бы Донбасс. Я отвечу за всех украинцев, в которых разглядел людей и не сумел за все время, проведенное в плену, научиться их ненавидеть. Я отвечу за Россию, которая не ввела войска и не раздавила Киевский переворот, и за Россию, которая передала террористам миллионы танков и сбросила несколько ядерных зарядов на славные протоукраинские города – Львов, Краков и Берлин. Я отвечу за свою пожилую мать, у которой достало уважения ко мне, чтобы не лечь костьми на рельсы и позволить мне уйти по зову сердца. И за нее я тоже отвечу. И даже не перед ней. За нее я буду отвечать перед собой. Заочно. Я даже не буду допущен в зал суда людьми, с которыми не захотел клеить обои.

Последняя, золотистая от осени миля неумолимо таяла, и старый родной город, наконец, появился из-за горизонта. Я сдал белье проводнице и задумчиво пил чай, вглядываясь в знакомые очертания…

 

Я опустил ногу на асфальт. За спиной был пузатый серый рюкзак, шею ласково грел простенький шерстяной шарф. Ее нигде не было. Зато я увидел свою маму, которая стояла возле стены и всматривалась в толпу. В объятиях с ней смешались все мои чувства. Серое небо, изредка плевавшееся дождинками, быстро меняло узор из туч, ветер дул резкими, недружелюбными порывами.

Мы медленно пошли в сторону стоянки такси. Забытый дом встретил меня пушистым, сонным котом. Он смотрел мне в глаза и не осуждал. Еле слышно мяукнув, попросился на руки. Серое кресло стояло посреди комнаты.

Вопреки всем пророчествам Андрея Геннадиевича, никакие КГБ, ФСБ и НКВД мной не заинтересовались. Мне втайне было даже обидно. Пришел, правда, на следующий день молодой интеллигентный следователь из милиции. Но это было связано с заявлением о моей пропаже и закончилось одной встречей и юмористическим рассказом о самых забавных эпизодах моего приключения.

Если бы я тогда прорвался через границу, никто бы ничего не узнал. Я не хотел, чтобы поднимался шум, чтобы обо мне знали незнакомые мне люди. Но случилось так, как случилось, и всю следующую неделю я провел в неравной борьбе с журналистами. Вечерами, насилуя Гугл, я узнавал о себе самые неожиданные подробности. Каждый день я виделся с кем-то из тех, кто был рад моему возвращению или просто хотел послушать. В один из вечеров написал Белый:

– Как ты, братан?

– Да никак. Нету здесь жизни, брат. Только там, у вас, она есть, – я скучал по нему.

– Тут тоже ничего нет. Нас предают. Я устал.

– А уехать? В другое подразделение, в Алчевск? Говорят, там у Мозгового все в порядке, – О бригаде «Призрак», правда, ходили только хорошие слухи. Комбрига часто сравнивали с Бесом, и этого было достаточно.

– Братан, я же не один, в меня пацаны верят, я разочаровался в этой войне, только обратного пути нет.

– У тебя взвод? – Я знал, что Белый не пропадет. Он был очень честным и смелым человеком, люди бы за ним пошли.

– Уже рота. У меня после последнего боя двенадцать человек осталось из ста четырнадцати. Не моя вина, нас предали и слили.

– Это… – оказывается, так бывает на этой войне.

– Голова пухнет, не знаю что делать, как пацанов спасти. Нас ищут и те, и другие. Да еще и завалить пытались четыре дня назад, разгрузка спасла, две пули в магазины попали. Я, братан, вообще сейчас ничего не понимаю. Где чужие, где свои, раньше проще было.

– Н-нда… Я слышал, конечно, что разборки внутренние есть, но чтобы так… – Я был уверен в Белом настолько, насколько вообще можно было быть уверенным в другом человеке, следовательно, он говорил правду. – Ты так же, на Успенке?

– Да нет, мы там в командировке были, после нашей встречи на следующий день нас сняли.

Мы попрощались, и я отложил планшет. Неужели война так изменилась? Это было настолько сложно для восприятия, что я предпочел об этом просто не думать, а напиться в этот вечер с первым попавшимся желающим послушать мои рассказы. Вернувшись домой, я взял из шкафа футболку – подарок Старого. Аккуратно положил ее под голову, завернув в полотенце. Чтобы она сохранила запах настоящей жизни. Буду иногда доставать.

Октябрь, между тем, стучался в дождливые стекла окон, бутылок и фар проезжающих мимо автомобилей. Я гнал свою старенькую «Тойоту» сквозь ночь. С ней мы почти не общались. Я любил ее так, как можно любить, только проведя вечность в темной комнате. Я знал, что в тот момент, когда я перестал отвечать на сообщения двадцать пятого июля, в ней что-то сломалось. Она сражалась за меня, как могла. Но во мне жило страшное, гнетущее и подтвержденное логикой чувство, что она перестала меня ждать. Она ждала цинк. Она ждала похоронку. Стрелка спидометра ползла вверх. Мне не следовало возвращаться живым. Просто ради того, чтобы позволить ей ощутить ладонями холодный мрамор у пустой могилы. Она была ангелом, совершенно не предназначенным для жизни. Я готов был умереть десять тысяч раз, чтобы позволить ей исполнить свое тайное, ведомое только мне желание ходить в черном и в глубине души гордиться тем, что она была самым важным человеком в жизни одного сумасшедшего героя.

Спидометр давно перевалил за отметку в сто километров в час. Искупить свою чужую вину кровью метафизически относительно дорогой ценой. Цинк. Похоронку. Не меня. Правая рука отпустила рулевое колесо. Цинк. Бумажку. Машину начало чуть заметно клонить вправо. Проклятье Прессы. Не можешь умереть, да? Мне до извращенного удовольствия захотелось доказать обратное. Я сделал глубокий вдох и приготовился к удару. Раздался телефонный звонок. Я пришел в себя и схватил руль. Левой рукой достал сотовый. Это был Макс.

– Привет, ты занят сейчас?

– Нет, катаюсь, – я говорил весело, мгновенно собрав себя по частям и плавно утопив в полу тормоз.

– Заезжай, может быть, ко мне? Руст еще обещал зайти. Он как раз приехал сегодня.

– Отлично, ждите. Синевы прикупить?

– Да, у меня особо ничего нет. Бери.

Не особо оглядываясь по сторонам, я развернулся на ручнике через двойную сплошную полосу и помчался в другую сторону. По пути заскочив в магазин и купив хорошего вермута, водки, соков, колы и сигарет, я заехал в светлый, позолоченный и до боли знакомый двор. Металлическая подъездная дверь зловеще мигала красной лампочкой домофона. Обняв приятеля, я скинул кроссовки и прошел в квартиру. Бросив на пол серую походную жилетку, остался в тельнике и армейских штанах…

 

– Ну, как тебе сказать. Самое главное было – налить в костер столько бензина, чтобы сгорело как можно больше народу, – рассказывал я друзьям. – По сути, ни укропы, ни ДНРовцы не стали бы воевать друг с другом, если бы сразу все знали. Но сейчас проблема в том, что раскрутили маховик войны. Каждая смерть породила желание отомстить. И вот именно это желание будет двигать войну дальше. Да и деньги там хорошие крутятся, само собой все, как всегда. Да, люди хотят мира. Страстно, искренне. Но суровые мужики с оружием, чьи семьи сгорели где-нибудь в Марьинке, мира не хотят. Они хотят победы. Война заполняет человека целиком. Это образ жизни такой, а не просто явление. Ведь я же уже говорил сто раз, что жизнь никуда не девается. Ну, постреливают, ну умирают иногда. Но ведь все, – я допил свой напиток и налил новую порцию, – живут дальше. А с другой стороны – украинские подразделения. Куда их девать? Пока все мужики на фронтах, чиновники да олигархи творят всё, что пожелают. А армия растет, обучается. Её вооружают, накачивают пропагандой. Не поленитесь, посмотрите в сети какой-нибудь выпуск украинских новостей. Смеху ради. Так вот если эту самую армию распустить по домам, на кого будет направлена вся эта ненависть? А еще оружие. Наивно было бы полагать, что все честно всё сдадут куда следует. Так что вялотекущие боевые действия теперь ох как не скоро закончатся. Но и разгрома какой-то из сторон тоже, наверное, не будет. Ведь России нужна вся Украина, а не две мятежные республики. Мирная, спокойная, родственная. А западу нужен очаг войны у нас под боком, если не что похуже. Вплоть до желто-синего флага над кремлём. Не смейтесь, украинцы в это всерьез веруют. Так что, друзья мои, война… Минутку.

В кармане штанов пискнул планшетник. Я поставил стакан прямо на пол. Я знал, что это сообщение от нее. Вышел покурить на балкон, по пути снимая блокировку с типового черного окошка в соседний район моего старого родного города. Она хотела меня видеть. Я не ответил ей, положив устройство на подоконник. Филигранно достал из пачки белую сигарету и зажал в зубах. Чиркнув спичкой о шершавый бок картонной коробочки, сосредоточенно поднес живой огонь к сигарете и поджег ее.

Прячась от жизни в белесом дыму, я смотрел сквозь мокрое золото листьев на черное беззвездное небо и вспоминал. Смаковал каждую секунду своего перегруженного смертью, войной и ею холодного лета. Темную комнату, где она стояла в углу в лучах бесконечного света. Блокпост, хлеставший меня по лицу тугими струями дождя, и тот день, когда я дал своему автомату ее имя. УВД, где в бетонной крошке и пожаре я не смог изменить ей со смертью. Донецк, где она стояла во мне в полный рост и удерживала на ногах, не давая упасть и сойти с ума. Погранзаставу, где я считал секунды своей жизни и украдкой сжимал в руках икону, не веря в Бога и представляя, что это ее фотография. Багажник синего «Ровера» и заднее сидение черного «Лексуса», осенние каштаны в Курахово и деревянные поддоны на дне нашего окопа, первый минометный обстрел и старую «шестерку» Принца, в которую я, втайне от Белого, успел запрыгнуть. Я вспомнил все, и написал ей быстрое, короткое «Да».

Через полчаса мы стояли на балконе, и все стало ненужным и серым, когда ее голос зазвучал не в моем истерзанном сознании, а на самом деле. В настоящей жизни, которую я с готовностью бросил к ногам войны.

– Нам говорили: нужна высота! И не жалеть патроны! Вот покатилась вторая…

– Звезда вам на погоны…

Я обнимал ее, прижавшись щекой к ее плечу, пьянея и умирая от счастья. Подпевая ей. Ради этой песни я готов был пожертвовать всем на свете. Даже своей смертью и возможностью даровать ей право исполнить свой ангельский долг. Наступило утро. Война лежала рядом и смотрела прямо на меня.

Прошло время. Много времени. Я скучал по братьям, и однажды весной написал Белому:

– А мы потом будем как афганцы да? Вспоминать все так же, организации ветеранов Донбасса. Кстати... Я возвращаюсь. Сейчас деньги ищу на билет. Не нашел я себя тут. Нету места больше.

– Не надо сюда ехать, здесь уже все по-другому, другая война, другие люди. Это утопия. Живи спокойно.

– Не могу.

– Ты не понимаешь, куда ты хочешь приехать. Ответь на вопрос, что ты здесь делать будешь?

– Быть ближе к войне. Снимать, – я еще жил где-то между июнем и июлем прошлого года.

– Приезжай ко мне в больницу, поснимай, как мы тут лежим без рук, без ног, все разорванные. Меня ранило. Под Дебальцево. На левой руке пальцы оторвало, правое бедро перебито и куча рваных ран. Мы тут уже никому не нужны, по нам тараканы ползают, и мы смертью воняем, вот она какая – война.

Старый родной город приняла в свои объятия ночь, полная соловьев. По стертым до блеска черным клавишам монотонно скакали мои пальцы, выбивая на виртуальной бумаге последние слова «Музы в камуфляже». Движения становились медленнее. Симфония одной жизни была сыграна до конца. Мышеловка захлопнулась. Я больше не мог сбежать на войну. Злой бог безразлично смотрел мне в затылок, сидя в большом старом кресле. У меня не осталось никого, кроме нее. И по его железной логике она должна будет уйти. Я не был к этому готов, хотя и понимал, что иного сценария для меня не написано.

За открытым окном прошелестел сквозь темнеющие кроны июльский ветерок. Злой бог встал и едва заметно покачал головой:

– Нет.

– Да, – прошептал я.

– Нет, – повторил злой бог.

– В этот раз – да! – я, казалось, выкашлял легкие с этим криком.

– Что ж, попробуй, – он медленно двигался к выходу, – ты проживешь восемьдесят два года, три месяца и двадцать девять дней. Добро пожаловать в рай.

Дверь за ним неслышно закрылась, и сквозняком хлопнуло окно в дальней комнате.

Я выгнал стоявшую в зеленом от лета дворе старинную «Тойоту» на податливый асфальт безлюдного проспекта и, что было сил, утопил педаль газа в полу. Фонари, растущие по обе стороны дороги, сливались в несколько прямых линий, состоящих из концентрированного, не греющего света. Единственное, чего я боюсь – это высота. Пусть будет самое высокое здание в городе. Машина неслась, будто заправленная моим прозрением. Фары хаотично выдирали из сотворенной злым богом темноты правильные геометрические фигуры безлюдного двора.

Я не заглушил двигатель, не запер дверь, не выключил магнитолу. Этаж. Моя война закончилась. Я навсегда останусь ее призраком. Этаж. Лифт омерзительно выскрипывает каждый метр моего страха, приближая меня к его вершине. Этаж. Не умри. Так, на самом деле, звучала его первая и единственная заповедь. Этаж. Прости, мама. Я больше не могу. Этаж. Темный, холодный коридор. Лестница. Люк. Ночь. Резкий, беспощадный порыв врезался в мое лицо.

Огромный купол неба, казалось, навис прямо надо мной, освещая тусклыми лампочками давно погасших звезд нелепый манеж. Я сжал в кулаке ее имя и попытался шагнуть вниз. Не умри, безумно шептал мне злой бог, не умри! Нога замерла над бездной. Ужасом пробивало, как током, все мое существо. Я с силой оттолкнул мерзкое создание, и упал на ночной рубероид высшей точки собственного страха, забыв, что, возможно, он – игра моего воображения. Нет, прошипел я, пересиливая ветер, нет. Из последних сил подполз к обрыву.

– Жертвенность не подразумевает ответного дара. Только так можно победить… Я не торгую! Я люблю!

Сказал ли я это вслух – не ведает никто.

А это не манеж. Это гигантский, титанический генератор боли искрится подо мной своими навороченными микросхемами, новыми яркими брендами часов, войн и таблеток от кашля. Целая планета, получившаяся безо всякого умысла и цели именно такой. Я лежал на самом краю и смотрел вниз. Этого нельзя изменить. Не потому, что этот враг силен или непобедим. Просто это – не враг. Это мы. Злой бог медленно встал и наступил новеньким армейским ботинком на мою спину. Он говорил медленно, как в дурных фильмах любят говорить злодеи:

– Видишь? Мы сами этого хотим.

– Мир, что, совершенен?

– Да.

 

 

Труп. Эпилог

 

Он лежал. Белый. Холодный. Ненужный, в общем-то, никому. Вокруг собирались люди. Кто-то даже фотографировал. Невзначай, как бы не специально. Стыдливо пряча глаза друг от друга, они стояли и смотрели. Скорую уже вызвали. Их было немного, этих людей. Они были наспех одеты и сбежались на крик пожилой женщины, которая проходила мимо и увидела его труп.

 

Она шла быстро, как будто боялась опоздать. Мягкая осенняя ночь изысканно искрилась праздничными каплями мелкого, безвредного дождика. Листья плавно кружили вокруг нее и шуршали по новенькому асфальту трассы. Каждый ее шаг географически приближал момент, которого она ждала. Тени водили вокруг нее хороводы каждый раз, когда она проходила мимо фонарных столбов. Она не смотрела под ноги. Заточенный взор ее гордых, горящих глаз был устремлен вперед, к самому горизонту, который теперь не отдалялся, став для нее достижимым. Он лежал. Белый. Холодный. Ненужный, в общем-то, никому. Он податливо расходился по швам под скальпелем молодого уставшего патологоанатома, которому достался его труп. Свернув куда-то к небольшой деревушке, притаившейся в самом сердце войны, она замедлила шаг и обернулась, вскинув голову так, что идущая колонна военных грузовиков осветила фарами ее лицо, до сих пор укутанное ночью. Чуть прищуренными от яркого света глазами она устало оценила расстояние до машин сквозь спутавшиеся от быстрой ходьбы русые пряди. Бледные губы слегка двигались, как будто она напряженно о чем-то думала. Вздохнул ветер, еще больше растрепав ее волосы. Она шмыгнула носом, и, неуклюже вынув из кармана левую руку, отрепетированным движением поправила прическу, пошла дальше. Грузовики один за другим врезались в нее, а затем – друг в друга, пока вся колонна не превратилась в груду искореженного, истекающего маслом и бензином металла.

Почти. Вот уже виден домик, который она искала. Подойдя к двери, она резко остановилась. Все аккуратные проекты слов и предложений, которые она хотела произнести, вдруг показались ей никуда не годными. Словно прячась от этих мыслей, она нервно начала искать что-то в своей небольшой сумочке, как будто опасаясь того, что выронила это где-то по дороге. Но сомнения отступили. Сегодня был совсем другой день.

Дверь открылась сакральным движением ее ключа. В прихожей ее встретил сонный пушистый кот. Комната была залита мягким живым светом камина, полыхающего прошлым где-то в глубине гостиной. Она поставила сумку на тумбочку и, не снимая обуви, прошла внутрь.

– Привет, – он ждал ее.

– Здравствуй, – ответила она и обняла его мягко, привычно и так протяжно.

– Закончим сегодня?

– Да, я все принесла. Ты готов?

– Конечно, я ждал тебя, – ответил он.

Он достал небольшой ноутбук, и поставил его на стол. Нынче все обряды проходят с применением высоких технологий. Они находились в самом центре пылающей третьей мировой войной планеты и были готовы загрузить в сеть новую программу.

– Вот, это она. Я написала так, как нужно – в ее руке была зажата маленькая черная карта памяти.

– Приступаем, – он улыбнулся, – тебе виднее.

Злой бог, лежавший на блестящем хирургическом столе в аккуратно уложенном белым кафелем подвале, был подключен к их компьютеру. Дело оставалось за малым – нужно было нажать на кнопку, и все закончится. Исходный код человечества будет переписан. Прошедшие сквозь миллионы лет биологические законы – изменены. Была ли она новой святой наших, сегодняшних дней? Он втайне гордился тем, что она выбрала именно его из всех миллионов и миллиардов для того, чтобы он служил ей. Но гордость скоро исчезнет. Как и все остальные человеческие эмоции. Или превратится во что-то новое – они не знали. Скоро каждый поймет, что больше нет надобности убивать, умирать или испытывать столь вожделенную прежним злым богом боль. Она рисковала, вычеркивая из людей страх смерти, но иного выхода у них просто не было. Вместе с этим древним, уползающим своими корнями в дремучее прошлое, ужасом, исчезнут ненависть, вражда, гнев, разочарование. Больше не будет надобности унижать, насиловать и подавлять. Человечество, оказавшись один на один с прекрасной, бессмысленной и бесконечной вселенной, начнет новую эру. Эру созидания, чистого знания и такой же чистой любви. Не инстинктивной, как было раньше, а продиктованной иными, новыми и неведомыми пока мотивациями. Может быть, мы будем жить вечно не потому, что боимся смерти, а потому, что просто можем. Создавать не из страха остаться на обочине жизни. И уходить согласно каким-то новым, неясным пока потребностям. Или просто сядем и умрем. Не важно. То, что творится сейчас, должно быть закончено любой ценой, и она понимала это лучше других. В ее руках оказалась великая сила, и ей хватило чистоты воспользоваться ею для разрушения безумного генератора боли, который когда-то породил злого бога.

 

Она приказала. Он нажал на кнопку. Труп дернулся, раздавая вселенной миллиарды новых команд. Одетый в камуфляж человек уронил автомат с ее именем на ремне. Он лежал. Блестящий, смертоносный и ненужный, в общем-то, никому.

Из архива: июнь 2016 г.