Камиль Гремио. Муза в камуфляже. Часть третья

Печатается в сокращении, в журнальном варианте.

 

Глава V

 

Выйдя на улицу и закурив черную сигарету, я посчитал оставшиеся в пачке. Три. Отлично, то, что надо. Утро весело играло яркими лучами над кронами деревьев, Элла Николаевна сидела в курилке под деревом и сосредоточенно писала СМС. Я направился к ней.

– Доброе утро, какие новости? – кивнула она.

– Ой, да как обычно: в Славянске война, у нас – тишина. Под Саур-Могилой начались бои. По большой политике тоже без изменений: никто нас не признает, всяческие европы и прочие америки усиленно санкционируют, а Путин на это все клал с высокой башни. Так, что тут у нас еще есть, – я листал пальцем новостную ленту. – Ага, еще сегодня у нас заканчивается перемирие, но его хотят продлить на четыре дня, а Порох будет подписывать экономическую интеграцию.

– Перемирие?

– Ну, у нас вроде тихо пока, беспилотники, правда, каждую ночь кружат.

– Ага, а Славянск? Сам же только шо сказал. Вот бы добраться до этого Порошенко, ух, морда! Президент, блин, писюн газированный!

Этот ее оборот заставил меня расхохотаться.

– Как, как вы сказали? Газированный?

– Ну! Зла не хватает уже!

– Да нет, Элла Николавна, откуда ж он теперь газированный-то?

Вдоволь насмеявшись, мы отправились на кухню. Потягивая чай, она серьезно посмотрела на меня и сказала:

– Слушай, а вот съезди на пару дней на блокпост какой-нибудь, посмотри, как там дела обстоят. Может, новости какие будут, или напишешь что интересное. А то сидишь здесь, ничего не делаешь. Я же вижу, скучно тебе. Разве за этим сюда приехал?

– Да я тоже думаю, пора куда-то уже выдвигаться. Домой – рано. В Славянск – как туда попасть? Я ж в наш батальон уже вписался, многих знаю. Так что, да, вы правы, так и сделаю.

Вернувшись в свою комнату, я сел за стол и сосредоточенно взялся реализовывать коварный план. Попавшегося по пути Студента я прихватил с собой, чтобы было веселее. Аккуратно вытащив губку фильтра из сигареты, спичкой начал выковыривать из нее табак. Освободив от него половину бумажного цилиндра, взял небольшую петарду, которую специально на этот случай прихватил у Кисы еще вчера вечером. Поместив ее внутрь и как следует присыпав по краям табачком, вернул фильтр на место. Все, теперь осталось угостить назойливого Бодю нужной сигаретой. Вероятность успеха – тридцать три процента – меня вполне устраивала.

– И кому этот гостинец?

– Как кому? Известно, кому. Кто тебе спать позавчера не давал?

– Да ладно, может, не надо?

– Надо, Серега, надо. Я и так от скуки на стену лезу, так еще ты такой правильный попался.

– Ну, сам смотри. Я пойду, не успел позавтракать.

Уложив сюрприз в черную пачку с надписью «GEM», я отправился на поиски. Подойдя к воротам, где наш горе-солдат дежурил с охотничьим ружьем, я завел разговор о погоде и новостях.

– Братан, слушай, угости сигареткой, а то у меня сейчас нету… – это было предсказуемо.

– Да, держи, не вопрос! – я протянул ему пачку.

За воротами засигналил автомобиль, Бодя засуетился, убрав сигарету за ухо, и начал открывать ворота. Белый «Форд» Майора заехал во двор и остановился. За рулем сидел то ли Лелик, то ли Болик, я так и не взял в толк, кто из них кто. Завидев меня, комбат жестом пригласил подойти.

– Слушай, давай-ка ты, того, собирайся, на блокпост езжай. Сегодня.

– Надолго? – мне, если честно, совсем не хотелось жить в походных условиях.

– Ну, пара-тройка дней, а там разберемся.

– О, ну тогда я согласен.

– Добро, к вечеру Батман должен заехать, с ним уедешь.

Я с нетерпением ждал взрыва, стоя так, чтобы видеть Бодю, но в этот раз ему повезло. Знойный июнь все никак не хотел заканчиваться. В течение дня я еще раз угощал своего доброго друга из этой пачки, но гаденыш оказался чертовски везучим. Сходив в город и купив мороженого, я вернулся на базу. Время уже близилось к семи вечера.

– Тебя на Майорский забрать надо, да? – ко мне обратился незнакомый человек.

– Ты – Батман?

– Ну, типа того.

– Тогда меня. Погодь, я в распалагу сбегаю за сумкой.

Я уложил в свой зеленый вещмешок только самое необходимое, наивно полагая, что еду на два, максимум три дня.

Батман был высок, лыс и очень улыбчив. Отвечая на его дежурные вопросы, я смотрел по сторонам. Мимо серого «ЗАЗ Шанс», на котором он приехал на базу, неслись незнакомые кварталы. А, стоп, вот здесь мы проезжали, когда к Большому ехали. Вот эту вышку я помню. Мост. Да. Горловка, однозначно, становилась моим новым родным городом.

Блокпост встретил нас неуклюжими баррикадами из покрышек, досок и бог весть чего еще. Мы свернули куда-то налево и оказались на небольшой площадке между двумя одноэтажными кирпичными сооружениями. Батман заглушил двигатель, и мы вышли. Множество новых людей ходили туда-сюда по территории блокпоста. Опа, да это же Вова! Невысокий и полноватый, мой собеседник из ночи прощания с Большим, шел в нашу сторону:

– Здорово, чувак! Ты к нам, да?

– А то ж, – обреченно ответил я.

– Да не ссы, все нормально у нас здесь. Давай, обустраивайся. Вон там у нас располага, – он указал рукой на вход в странное здание. Вечернее солнце лизало макушки деревьев.

Вещмешок понуро висел на локте. Я вошел внутрь. Советских цветов коридор, шаг, шаг, шаг, стена, поворот налево, шаг, комната. Окна закрыты, за окнами – зелень. На полу ровными рядами – матрасы. У дальней стенки – восемь кроватей. Кто-то спал, кто-то занимался своими делами. Я заметил Орка. Он сидел и невозмутимо зашнуровывал ботинки.

– О, привет! – он поднял на меня взгляд.

– Привет. И меня сослали, – я подошел к нему и пожал его руку.

– Почему, сослали? Это еще ничего. Вот на Веровке вообще на земле спят. Так что у нас это скорее курорт.

– Кормят-то нормально?

– Отлично, Аленка у нас мастер, – он встал, подмигнул мне и вышел из комнаты,

– Нде…

– А, чуть не забыл, – в дверном проеме показалась его голова, – матрас в гараже возьми и устраивайся.

Места было очень мало. Кинув на пол вещмешок, я тоже направился к выходу. Мы занимали здание железнодорожной станции. Не пассажирской, а технической. Половину комнат населяли железнодорожники, которые работали, несмотря на войну. Они носили рыжие форменные жилетки, и у них были любопытные молоточки: длинная металлическая рукоять и наваренная на нее головка от обычного, домашнего молотка. Прямо перед зданием было много-много железнодорожных путей. Одна из веток оканчивалась тупиком прямо в нескольких метрах от меня. Здесь же были разбиты две клумбы с мальвами и какими-то желтыми красивыми цветами. Слева в кустах пряталась дверь в подвальное помещение. Она была закрыта на большой амбарный замок. Казалось, что если бы сколь-нибудь профессиональные головорезы захотели атаковать нас, у них не возникло бы с этим никаких проблем. Я направился в гараж, который теперь служил складом. К нему была пристроена бывшая торговая палатка, под радушным навесом которой расположился большой обеденный стол, обставленный стульями. Там сидели Батман с Вованом, которого все звали «Икс», и еще какими-то ополченцами. Их автоматы стояли, прислоненные к столу. Видимо, ребята с ними не расставались.

Обменявшись с ними дежурными фразами, я прошел в гараж, и Алена помогла мне найти матрас. Спальное место я организовал очень просто: плащ-палатку накинул на матрас и сложил под голову кое-какую одежду. На высоком столе у входа лежала куча мобильников и зарядных устройств. Там же я оставил заряжаться планшет. На сегодня никаких дел не было, и я лежал, глядя в потолок и вдыхая тяжелый, густой воздух этого странного помещения.

В одном ряду со мной лежали ополченцы: Космонавт – улыбчивый, светловолосый мужчина лет сорока, Ярик Бодрицкий, которого все называли Бодрич, и мордатый, крупный дядька с красным лицом и тяжелым взглядом со странным позывным «88». Оказалось, что это не модное нынче в нехорошей среде зашифрованное «Хайль Хитлер», а всего лишь название квартала Горловки, где он жил. В следующем ряду расположился улыбчивый темноволосый Вилли, хозяин синей милицейской формы, который, кстати, не был ментом, а просто носил эту форму, Орк, Малой с Аленкой, и еще один человек, которого я сразу идентифицировал как алкаша. Именно при виде его во мне снова проснулся нехороший вопрос: «Куда я попал?». В реальности же мужик, под полтинник лет, был отцом Ярика – Игорем Бордрицким и в общении оказался крайне интеллигентным и приятным человеком. Дальше расположились Фил, тоже уже взрослый дядька, Икс, Батмат, Сармат – невысокий, веселый и очень предприимчивый парень неопределенного возраста и Андрей Белый, который мне почему-то приснился в том отвратительном кошмаре в первую ночь на базе ГО.

На следующий день Икс, который оказался ни много ни мало – командиром блокпоста, начал думать, что же со мной делать. Вообще, блокпост выполнял функции не только некоего очага обороны. Его главным назначением был контроль дороги: досмотр машин, проверка документов, отлов подозрительных элементов и прочее. Там людей хватало, и общими усилиями мне придумали занятие: отныне я буду отвечать за безопасность территории нашей маленькой базы. Вован предложил мне выбрать себе людей, человека три-четыре, и придумать самому себе графики дежурств, расположение постов и прочие должностные инструкции.

Оружия не хватало катастрофически. На двадцать человек у нас было четырнадцать автоматов. Мне повезло: уехавший куда-то на днях Паганини сдал свой автомат, и никто еще не успел его приватизировать. Я подошел к деревянной стойке, где хранилось оружие, и взял одиноко стоявший стволом вверх старенький АК-74 в руки. Это был мой автомат, я сразу почувствовал. Как-то само собой все приняли этот факт, и никому не приходило в голову оспаривать мое владение им. Тем более, моя должность, пусть и новая, и маленькая, все равно подразумевала руководство, и было бы неправильным мне быть безоружным. В свое ведение я попросил перевести Малого Серегу, с которым более или менее был знаком, флегматичного, вечно живущего где-то в социальной сети Ярика и Орка. Но его отдать отказались, мотивируя тем, что он в прошлом был ментом и его навыки были нужны при проверке документов на дороге. Вместо него ко мне в отделение был выписан старый, лет шестидесяти пяти, дед по имени Чегевара. Про него рассказывали, что он был на этом блоке с самого начала и так и жил здесь. Толку от него было мало, но и вреда особого тоже. Был, правда, случай, когда он попытался сбить самолет из охотничьего ружья, до смерти перепугав проходившего мимо бойца, но в целом был тихим, незлобным дедом. Еще одной его особенностью было умение постоянно рассказывать что-то остро-политическое про бандеровцев, киевский режим и прочие ужасы наших реалий. Он был как радио. Скучно стало – подошел к нему, погромче сделал и слушай. Надоело – отошел. А он вещал себе дальше. У нас его любили.

Я записал себе в обязанности организацию дежурства на двух постах: возле гаража и возле входа в казармы, охрану и учет оружия и поддержание всяческого правопорядка. Икс, подумав, добавил мне счастья: в подвале, оказывается, жили веселые алкоголики. Такие же, как и в УВД, нарушители комендантского часа, дебоширы и мелкие хулиганы. И вот теперь и эта братия была в моем ведении. И полетели дни.

Убийственная, просто неописуемая скука сидения на одном месте изредка прерывалась боевыми тревогами. Такими же ложными, как и все остальные. Я читал новости про Славянск, который ежедневно подвергался жесточайшим обстрелам, про дипломатические войны в ООН и прочие события в войне и в мире. «Шо там по новостям?» – было самой частой фразой, которую я слышал.

На четвертый день моего пребывания на МБП стало ясно, что о «паре дней» Майор слукавил и что служить мне здесь до самого возвращения домой. Но я не грустил. В целом, если не считать скуку, особенно – по ночам, мне даже нравилось находиться здесь, на этом маленьком островке республики. Мы с Яриком дежурили по двенадцать часов в сутки. Ночью – всегда я. Как-то в обед Белый с Малым и Сарматом куда-то засобирались. Изнывая от скуки, я сразу же подошел:

– Чего мутите?

– Поехали с нами, как раз место есть! – Малой улыбнулся до ушей.

– Куда едете-то?

– Да на стрельбы. Патронов вот левых коробку намутил. Тренировки у нас, сам видишь, какие, – Белый скривился, – хоть сами себе устроим. Поедешь?

– Конечно! Секундочку подождите, – и я побежал в казарму за камерой и автоматом.

– Это тебе зачем? – Белый недоверчиво покосился на фотоаппарат.

– Ну, как зачем? Для истории!

– А, пресса, значит? – он улыбнулся.

– Ну, что-то вроде того.

Серебристый «Ланос» Сармата тронулся. Мы ехали куда-то в сторону Славянска, если верить указателям, и через несколько километров нырнули в посадку. Попетляв немного по грунтовке, машина въехала в глубокий карьер и остановилась.

Всем своим видом показывая, что умею обращаться с оружием, я деловито стоял у большого камня и заряжал магазин. Всего нам предстояло сделать по десять выстрелов, но ситуация с обеспечением была такая, что и этому мы радовались как дети, не забывая, конечно, ворчать. На одном из патронов была зеленая отметка. Трассирующая пуля. С детства у меня было трепетное отношения к этим пунктирам войны: я вырос на афганских песнях, которые слушал отец, и была там одна про трассера. Особенно мне нравилась. Сунув патрон в карман, заменил его обычным.

– Пресса, а ты стрелять умеешь? – умел Белый так искоса посмотреть, криво улыбнуться и поставить в тупик.

– Вот сейчас и увидишь, – уклончиво ответил я.

Я лег на землю, открыл рот, чтобы звуковая волна не оглушила меня надолго, сдвинул рычажок до нижнего положения одиночной стрельбы и прицелился. Мишень, висевшая на дереве метрах в тридцати от нас, была нарисована от руки. Нажав на курок, я вздрогнул. Как же громко стреляет эта штуковина! Отбив девять выстрелов, я сказал, что патроны кончились. Никто не считал, и у меня теперь появился маленький талисман.

– А для прессы-то очень даже неплохо! – крикнул Сармат, стоя возле дерева и оценивая мои результаты.

По очереди отстрелялись все ребята. Я обратил внимание, что у каждого автомат был подписан. Обычной шариковой ручкой на типовом советском ремне были выведены их позывные. Вернувшись на базу и сменив Ярика на посту, я задумался о том, что мой автомат тоже нужно подписать. Только не так, как у всех. Центром этой войны для меня была она. От нее ли я сбежал сюда, ради нее ли – не важно. Важно, что она играла главную роль, и моя рука уверенно вывела на ремне ее имя. Вопреки ожиданиям, никто не поинтересовался у меня, почему я подписал оружие именно так. Каждый, наверное, понял меня правильно.

В один из дней по какому-то делу приехал Юрка. Он подошел ко мне, посмотрел прямо в глаза и, понизив голос, спросил:

– Хакер, это ты Старому в сигарету петарду засунул?

– Б…, – только и смог выдавить я, прыснув то ли от смеха, то ли от ужаса.

– Нет, ну ты? Просто он на меня думает.

– Да, петарду засунул туда я. Только не Старому. Дружище, ты не переживай, я ему скажу, обязательно! Как же так вышло-то, а?

– Ну, как, как. Так и вышло. Вечер, лето, красота. Птички поют. Выходит он покурить, как вдруг как бахнет! Блин, я думал, что все плохие слова знаю, – Юра говорил очень интенсивно. – Ладно, что в руке взорвалась. Так бы точно мне ногу прострелил.

Ночью, часа в четыре, привычный скрежет вагонов и окружавшую его зыбкую предрассветную тишину нарушили крики. Опять поймали какого-то алкаша. При детальном рассмотрении выяснилось, что этот высокий, смуглый и невероятно черноволосый человек напился и решил пойти записаться в ополчение. Лично я не разделял методов Батмана, но этот товарищ отправился в подвал. Там уже сидели разные безымянные организмы, я не вникал. По какому принципу они туда попадали и выходили оттуда – мне было неведомо. Малой, правда, рассказывал, что один умудрился сбежать, протиснувшись между дверью и косяком, но я ему не поверил. Уж больно узкая там была щель. Вообще за Малым была замечена любовь к преувеличениям, и я осторожно относился к его сумасшедшим историям.

Война текла вяло. Иногда, конечно, постреливали где-то далеко, но нас это никаким образом не касалось. Прошла неделя. Вещей у меня с собой практически не было, и в один из дней я поехал с Батманом на нашу базу, оставив Ярика старшим.

Старого на базе больше не было. Он теперь жил дома и приезжал редко, только чтобы решить какие-то вопросы. На нем, оказывается, держалось очень и очень многое. От продуктов и до стройматериалов, от переговоров с различными социальными группами и до приема гуманитарки. Со слов Эллы Николаевны я узнал, что Станислав Иванович не совсем в ладах с нашим комбатом и поэтому отстраняется от жизни батальона. За себя и всех своих товарищей я мог сказать однозначно: если бы встал выбор, мы все пошли бы за Старым. Я хорошо запомнил тот вечер, когда Майор даже не взглянул на нас, о чем-то весело беседуя со своими телохранителями. Мне это показалось недопустимым, и вот теперь мое настроение разделял, в том числе, и Старый.

Встретив его на следующий день, я подошел к нему:

– Станислав Иванович! – начал я официозно.

– Привет, братик, – он тепло меня обнял, – как тебе живется?

– У меня-то все нормально, но вот есть один момент, – я замялся, – в общем, я готов на подвал, на расстрел, куда угодно, но это я подсунул петарду в ту сигарету, а не Юрка!

– Ай, забыто уже сто лет как! – он совершенно невозмутимо похлопал меня по плечу и отправился по своим делам.

– И вам всего доброго, – я так и остался стоять на плацу.

Вечером я впервые позволил себе нарушить сухой закон. Киса позвал меня в оружейку, принес из столовой целую запеченную курицу, овощей, картошки. У нас была двухлитровая бутылка колы, туда мы опрокинули мой маленький флакончик со спиртом.

– Ну, за победу! – я налил себе полный стакан сомнительного напитка и поднял его.

– За победу, Поэт!

Блин, крепкая штука получилась, однако! Скривив лицо, я быстро закусил добротным куском курятины.

– Как тут у вас, без меня?

– Ну, как, как. Андрюша наш во вкус вошел, командует тут всем, чем только можно. Свиней вон завез.

– Чего? Свиней?

– Ну. Не база, а колхоз какой-то, ей-богу.

– Которые хрюкают?

– Да я тебе говорю. Вон, у гаражей им загон сделали. Вонь стоит, мама родная!

– Да-а-а-а-а-а…. Военная база.

– Не говори. Зато у меня новое развлечение появилось. Жаль только, не актуально больше.

– Говори, не томи!

– Так Бодю нашего помнишь?

– Конечно.

– Вот, – Киса откусил половину помидора, – он ко мне попал. Залетел опять на чем-то, я уже не помню, и попался мне в руки. Поэт, ты не представляешь, какой это кайф! Ты ему говоришь: Бодя! Он смотрит на тебя умоляюще, дескать, не надо, пожалуйста! Давай я сортиры буду чистить! А ты такой: свиньи, Бодя, свиньи! И он туда идет. Блин, я же, ты знаешь, человек не злобный, но Бодя…

– Где он, кстати? Тут?

– Не актуально ж, говорю. Уехал наш дружок в Россию, нет его больше с нами.

– Жаль, а я уж хотел посмотреть, как он тут у тебя живет.

– Ну, увы.

– А это что? – я заметил стоявшую на оружейной стойке странную винтовку.

– Это? – он взял ее в руки, – это СКС. Кажется, сорок второго года.

– Да ну! – я выхватил у него старинное ружье и разглядывал его. – И откуда такой у тебя?

– Да завезли нам оружие. Двадцать первый век же, ты как думал?

Мы сидели до самого рассвета, вспоминая прошлое и мечтая о будущем. Он рассказывал о своей семье, о нелегкой, но важной работе оружейника, о совсем распоясавшемся старшине, о неучтенном оружии, которого у комбата было неизвестно, сколько, и обо всем на свете. Я любил этого долговязого, улыбчивого мужика и был счастлив, что ее величество война свела меня с ним. Каждый из тех, с кем теперь был знаком, достоин отдельного долгого разговора, если не многотомного художественного произведения. Воистину, война фильтрует многомиллионные массы людей, вымывая, как самородки, самых лучших, и переплавляет их в оружие.

Элла Николаевна ласково звала их «перепелочками». Моя логика напрочь отказывалась придумывать нормальное объяснение этому названию. Два тентованных УРАЛа, которые прятались от посторонних глаз в нашем просторном гараже, приезжали и уезжали без лишнего шума. Старшего у них звали Гюрза. Они заняли наши две пустующие комнаты. Я еще одного парня запомнил: все руки изрисованы татуировками, высокий такой, коротко стриженный. Он, помню, сидел за своим ноутбуком и слушал старую песню, где были слова: «А в чистом поле – система ГРАД». Строжайшая секретность, которой были окутаны все их передвижения, была оправданной.

К обеду молнией примчалась новость о том, что наши задержали украинского диверсанта. Был короткий бой, никто не пострадал, но одного удалось взять. Остальные ушли, но это было не важно. Про местное НКВД, как называли спецслужбу Беса, ходили легенды. Причем не только страшные, но и смешные. Так или иначе, командование получило новые сведения и две наши БМ-21 работали почти каждый день. Из тех обрывков разговоров, которые мне удавалось услышать, они ездили куда-то за Артемовск, быстро отстреливались и уходили обратно. Ребята стреляли мастерски и наносили противнику тяжелейший урон.

– И как, давно они у нас тут? – я сидел за столом напротив нашего врача и пил кофе.

– Да с тех пор, как ты уехал, наверное, – Элла Николаевна уже допила свой чай.

– Ну, как всегда. Как я уеду – так что-то происходит. Проклятье какое-то.

– А сегодня как раз у ваших весело было. А ты здесь! Как совпало-то, а? – она улыбнулась.

– Не говорите… А что, все-таки, произошло между Старым и Майором?

– Я не думаю, что надо это озвучивать, но в двух словах… – Она сделала паузу. – Не правильно Майор себя ведет.

– Знаете, у нас у всех почти какая-то неприязнь к нему выработалась. Не могу объяснить. Как-то отдалился он от народа. Зазнался, не зазнался, не могу точного определения дать.

– Это точно, – она прикурила тонкую сигарету, сделала быструю затяжку, резко отвела в сторону руку и выпустила в летний день концентрированную струйку дыма, – это точно…

Саня сидел на лавке напротив меня и рассказывал о себе. Паренек молодой, пришел по зову сердца и с благословления родителей. Из какого-то Мирного. Бесконечные названия мелких и не очень украинских населенных пунктов не оседали в моей памяти. Но его так и начали называть: Мирным. Малого Икс забрал в дорожную смену, и Саня занял его место. И еще мне в отряд достался второй пенсионер, который тоже поступил к нам на службу, пока меня не было. Полный, кудрявый, улыбчивый Николаич занял мое место, и мне теперь негде было спать. Меня радовало, что люди приходят и, видя, что происходит, остаются служить именно у нас. Я заботился о своих ребятах, так что, отчасти, считал это и своей заслугой.

– Шо, места нету? – Малой зашел в казарму за набором для чистки оружия и застал меня стоящим возле ровного ряда матрасов.

– Ну, стоит отъехать на два дня, как сразу столько событий! Укропа ты видел, которого поймали?

– Да, конечно! Он сдался потом, когда мы их отряд засекли. К Бесу отвезли же. Слушай, давай к нам заселяйся, мы теперь в комнатке живем отдельной.

– Да брось, я ж мешать буду.

– Та не будешь, не парься!

– Спасибо. В общем, я же по ночам дежурю, так что мешать, наверное, и правда, не буду.

– Дай коногонку, – он присел возле матраса и что-то искал в большом рюкзаке.

– Самогонку?

– Коногонку! – Он выговаривал типичное донбасское «гэ» особо четко в этом слове. – Фонарь дай, вот лежит, за тобой.

– А причем тут самогонка?

Он засмеялся:

 – Умрешь с тобой вообще! Короче, фонарь так называется. Раньше в шахтах работали лошади. И фонари, которые там использовались, назывались коногонками. Ну, так и осталось, – он успокоился. – Понятно?

– Угу, понятнее не бывает. Все, мне пора. Еда сама себя не съест. Спасибо еще раз, Серег, что приютили.

И я вышел на улицу. Все обсуждали недавние события, ощутимо приблизившуюся линию фронта, работу наших ГРАДов и все то, что я опять пропустил, уехав всего на два дня.

На следующий день на тупиковую ветку, прямо перед выходом из расположения части, железнодорожники загнали два дряхлых товарных вагона. Зачем они понадобились Иксу, он так и не объяснил, но, видимо, ему предложили, и он просто согласился. Меня эта перестановка порадовала: я очень неуютно себя чувствовал, сидя ночью на посту и бессильно вглядываясь усталыми глазами в зияющую черноту зеленки на другой стороне железнодорожных путей. Мне постоянно мерещились снайперы, диверсанты и прочая нечисть, а теперь нас разделяли эти вагоны, и меня это радовало. Пришедшая ко мне в гости ночь мягко оплетала черными текстурами деревья, вагоны, людей и клумбу с цветами, которую вечером я сфотографировал для нее.

Я стоял в полукруглом укреплении из мешков с фотоаппаратом на шее и машинально жал на кнопку раз в несколько минут. Бежевый «Амарок», идущий во главе колонны, остановился. Первый и единственный раз я в живую увидел Игоря Ивановича. Ничем не отличающийся от того, каким его изображали новостные сюжеты, он выглядел спокойным и деловитым. Перебросившись парой фраз с везунчиком-Омоном, он кивнул своему водителю, и его корабль пустыни двинулся в сторону Горловки, в индустриально-серую обитель Беса. Заметками о сдаче Славянска пестрили все интернет-ресурсы, и меня с утра просто раздирали на части буквально все наши, стараясь узнать истинное положение дел у главного по новостям: «А что там пишут? Когда в наступление? Какие планы у Бородая? Это же такой стратегический ход? А правда, что Бес Стрелка на дух не переносит и у нас будет стычка? Что же теперь будет?». И я не знал, что им говорить. Вычитывая вслух десятки раз подряд скудные обрывки информации, я не строил никаких предположений. Горячие споры, которыми наполнялся утренний воздух, не рождали никаких истин. Тягучая паутина войны окутала мое сознание, и я просто отпустил ситуацию. Мне было совершенно не важно, что будет дальше. Только надежда на скорое начало контрнаступления грела сердце. Я глубоко вздохнул и вновь вскинул камеру. Израненные, перекрашенные в камуфляж автомобили тянулись вслед за своим вожаком. Казалось, их были сотни. Лица стрелковцев излучали полный спектр человеческих эмоций. Вот проехал ощетинившийся стволами старенький хэтчбек, в багажнике которого сидел пулеметчик. Он помахал мне рукой, и я помахал ему в ответ. А вот Белый разговаривает с кем-то из вышедших покурить бойцов, чья машина отдыхала на обочине. Знойная, пронизанная солнцем пыль стоит в воздухе сплошной стеной, вбирая в себя серый дым. Боец о чем-то восторженно рассказывает, истерично улыбаясь, а Белый слушает и с интересом кивает головой. На прощание парень отдает ему пару пачек патронов, садится в свою «Ниву» и уезжает. А вот из-за горизонта показался первый автобус с мирными. Жители уходили из сданного города вместе с ополчением. Дети, женщины и старики, чьи лица были искажены страхом, скорбью и призрачной надеждой. Один из автобусов остановился на обочине. Меня охватило непреодолимое желание подойти к нему, и я не стал противиться. Гаденькое сочувствие, замешанное на осознании того, что мне гораздо лучше, чем им, приправленное мгновенно подоспевшим чувством стыда, было мной старательно замаскировано. Чужое горе никак не могло пробиться к моему сердцу, как бы много его не было сконцентрировано в этих лицах, отделенных от меня оконными стеклами. Я постеснялся фотографировать этих людей. Онемевшие руки никак не дотягивались до камеры. Вместе с этой колонной двигалась и линия фронта. Внезапно с радостным возбуждением я осознал, что она теперь прямо здесь и что мы – первый рубеж обороны. Мы.

Война переезжала на новую квартиру, а Стрелков отступал. Выцветший, вымоченный на всех дождях плакат с его портретом и надписью «Стальные Русские» продолжал непокорно висеть на старой баррикаде из автомобильных покрышек.

Колонна иссякла только к вечеру. Ручей живых, текущий в безопасность Донецкой агломерации, пересыхал, и замыкавший БТР с разорванным задним правым колесом свернул на территорию нашего блока, как в старицу несуществующей больше реки.

Закат обдал лицо его водителя рыжими лучами, а мы сидели и слушали рассказы о боевых буднях. Про круглосуточные обстрелы и регулярные потери, про то, как ломается или эволюционирует человеческая нервная система, про полевых командиров Моторолу и Бабая. Улыбка иногда вспыхивала на загорелом лице ополченца с позывным «Юг».

– Ну а шо, вот смотрите, – он достал и кармана портмоне, где в кармашке под пленкой лежала тонкая вытянутая железяка, – такие иглы от их снарядов разлетаются. В землю на метр проходят, окопы не всегда спасают. Вот конкретно эта фигня, – Юг вертел в руках пяти-семисантиметровую стальную иглу, – мой талисман. В миллиметре от головы просвистела. Не знаю, убило бы или нет, но радости было бы мало, – он замолчал. – И я вот ее с собой таскаю, как символ самой большой удачи в жизни.

– А страшно? – спросил Малой.

– Конечно. Но это не так, как сначала. Сначала – боишься того, что начнется. Момент начала – самое страшное. К этому не привыкаешь, нет. Скорее в фоновый режим переходишь. Ну да, ну могут убить. В общем, если не чудить, то и не убьют. Укропы в атаку ведь не любят ходить. Танки идут, к ним пехота жмется. Из граника засадишь по танку – отступят. И поливают из арты день-другой. Потом снова. В атаку, в основном, мы ходили, а не они. Раскурочили им один блок, так на следующий день там уже такая крепость стояла, что не взять ничем. И застраивали нас блоками. И с горы постоянно гасили. Вообще без перерыва. Взять гору нереально было. Я поддерживаю, в общем, отступление.

– Почему? – спросил я, – Славянск – считай, Сталинград. Сдать его…

– Ты там был?

– Нет… Хотел, но…

– Ну вот и все! – Он вдруг помрачнел и заговорил злобно: – Я бы умер, если бы приказал Первый. Но, – злоба отступила и на лице вычитывалась откровенность, – конечно, страшно, конечно, жить хочу. Просто настолько неравные силы… Иваныч бы не сдал, если бы хоть какой-то шанс был. Но просто так загонять нас в гроб… Ну, слово дал, да, он перед всеми, что не сдаст. Я не знаю. Не знаю.

Нас прервал подошедший ополченец из его роты, который до этого возился с изувеченным БТРом. Лысый, истерически улыбчивый, с резким, отвратительным голосом, он вызывал у меня страх. Неужели я стану таким же? Казалось, что все его нервы натянуты бельевой веревкой и картины прошлой жизни, написанные на белых простынях, сдирает с нее порывами военного ветра, и кроме нервов в нем ничего не остается.

– Ну че, погнали уже. Так допрем. В городе будем уже думать. Патрубок замотал Кастор, можно ехать.

– Да, ща я, – Юг быстро допил остывший чай, встал из-за стола и посмотрел на нас, – удачи вам, ребят. Теперь – вы.

– Счастливо доехать, – сказал я, а в голове рикошетило зловещее «Вы».

Воя раненным зверем, бронемашина выползла на дорогу и скрылась за поворотом. Я многозначительно посмотрел на Малого, в котором, как и во мне самом, на порядок поубавилось оптимизма.

Сидя с Филом на скамейке перед корпусом и наблюдая за тем, как медленно загорается над входом большой фонарь, я спорил с ним о том, что украинцы скоро двинут на нас бронегруппу, раздавят МБП и возьмут Горловку в осаду.

– Уважаемый товарищ, не полезут они сюда, уверен.

– Почему ты так думаешь?

– Ну, как вам сказать, – Фил, этот странный мужчина лет пятидесяти, чуть заметно косивший на левый глаз и обладавший, вследствие этого, пронзительным взглядом, имел обыкновение обращаться ко мне на «вы», – они дико боятся Беса. И что бы там им генералы не приказывали, будут оттягивать атаку на нас до последнего.

Я настаивал на своем, но Фил был непреклонен. Не нападут – и все.

– Принимай! – Батман тащил какого-то очередного алконавта. – Ключи у тебя?

– Да, ща, погодь, открою, – я встал и направился к погребу, выискивая ключ по карманам.

– Да стой ты, завалю! – он рычал на тщедушного, но достаточно проворного и норовившего выскользнуть из рук деда, который был на той стадии алкогольного опьянения, когда уже ничего не боятся, но и в сон еще не клонит.

– А ты кто? – обратился ко мне шатающийся организм, которого Батман подтащил за шкирку к деревянной двери и удерживал от свободного падения.

– Завтра узнаешь. Спать ложись! Матрасы там есть, одеяла тоже. И не зли меня! – я деланно гаркнул на деда.

Он хитро улыбнулся, сходу раскусив мой мягкий в отношении своих питомцев характер, и даже, кажется, подмигнул. Для верности я все-таки выписал ему ускорительного пинка, но так, чтобы тот не упал и не покатился вниз по лестнице. Отгоняя комаров я, держа фонарик в зубах, закрыл амбарный замок и вернулся на лавку. Фила уже не было.

Два дня прошли монотонно. Я честно высиживал свои двенадцать часов в сутки на посту, вяло ковыряясь в еле живом Интернете. Алкоголики сменяли друг друга в подвале. Через пару дней я перевел их в один из вагонов, потому что в подвале было холодно и, в случае чего, нам самим неплохо было бы там прятаться от обстрелов, а возиться с трудным амбарным замком слишком долго. Они перетащили туда свои нехитрые пожитки и неплохо устроились. В их обязанности входила уборка территории и доставка нескольких ведер воды из казармы на кухню. Их осталось всего двое: хитрый дед и черноволосый, пришедший к нам в пять утра.

– Пресса! – раздался голос Белого.

– М-м-м? – промычал я, чуть не подавившись бутербродом.

– Глянь, твои коллеги приехали! – он показался из-за угла гаража.

– Какие?

– Да пресса, какие еще-то? – он улыбнулся.

 – Ну, давай глянем, – я нехотя встал, закинул автомат за спину и пошел к дороге.

Прижавшись к обочине, возле груды покрышек стоял белый «Опель». Я никогда до сих пор не занимался проверкой документов, поэтому делал все интуитивно:

– Добрый день, – начал я, заглянув в окно и улыбнувшись, – можно документы ваши увидеть?

– Да, конечно, – мне ответил пожилой крупный мужчина, сидевший рядом с водителем, – все, как положено.

– Откуда путь держите? – не совсем понимая, что я должен увидеть, дежурно спросил я, перебирая их пресс-карты. – О, Форбс! Пятая колонна, значит? Вас как, сразу расстрелять или кофе попьем?

– Из Славянска к Бесу. Давайте кофе, – улыбнулся мужчина.

Журналисты вышли из машины. Он, какая-то вертлявая девчонка и молодой кудрявый парень с большими глазами. Перешучиваясь, мы направились к полевой кухне.

– Нормально там, не обижали укропы вас?

– Все в порядке, спасибо, – ответил молодой.

– Ну, знаете, война. Поймите правильно, не можем просто так пропустить. Игорь Николаевич сейчас подтвердит, и поедете, – улыбнулся я.

– Ой, а где у вас тут туалет? – спросила девочка.

Я объяснил, как пройти в уборную, предупредил о спартанском устройстве клозета и поставил чайник. Старший из них оказался тертым калачом. Он бывал во многих горячих точках и даже был ранен. Я завидовал ему – у него была настоящая работа военкора.

Зато у меня был автомат с ее именем.

Пожилой достал телефон и тихо с кем-то поговорил. Через несколько секунд передал мне трубку, шепотом сказав:

– Бес.

– Здравия желаю, товарищ полковник! – я вообще не был готов к разговору с командиром. – У нас тут свет либеральной журналистики!

– Знаем, знаем, – раздался в трубке веселый голос.

– К стенке или пропускать к вам?

– Пропускайте, чего уж там, – сказал Бес.

– Есть пропустить!

Связь оборвалась.

– Ну, счастливого пути! – Я вернул журналисту телефон. – Жаль, что так коротко поговорили.

– И вам удачно оставаться, – опираясь на трость и грузно шагая к автомобилю, ответил он.

– Тебе что, Майор не указ? – услышал я голос Икса.

– Бес лично распорядился, – я замялся, – чтобы их пропустили.

– Ну, блин, пропускайте теперь. Но вообще без самодеятельности! – Он был почему-то зол, но, конечно, спорить с приказом не стал.

Они уехали, подняв на плавленом асфальте миражные клубы пыли. А я остался. Я хотел бы уехать с ними. Стать настоящим военным корреспондентом было моей мечтой. Но я был солдатом одинокой республики, и этот путь я выбрал себе сам.

К вечеру в части началось движение. Сиявший всеми цветами радости Сармат, пройдя мимо пребывавшего в привычном виртуальном трансе Ярослава, зашел в казармы:

– Пацаны, помогайте, давайте!

– А шо там у тебя? – вызевал дремавший у себя на кровати Икс.

– От Беса гостинцы.

– Ну-ка! – Он вскочил и пулей бросился к выходу.

За ним последовал и я. Оказалось, что Сармат по своей инициативе каким-то образом сумел попасть на прием к командиру, и тот выписал для нашего блокпоста целый арсенал. В двух зеленых ящиках, перетащенных нами в казарму, были одноразовые РШГ-2 и выстрелы для РПГ-7, который Сармат закинул себе за спину. Но гвоздем программы была старинная противотанковая винтовка. Я сразу вцепился в мерцающий медным светом ПТРС – ружье около двух метров в длину, невероятно тяжелое. Два нераспечатанных цинка с патронами прилагались. Сразу, бесповоротно и безоговорочно, я влюбился в это чудо советской инженерной мысли. Соврав Иксу, что умею из него стрелять, я монополизировал грозное оружие, и его записали на меня. К вечеру приехал Майор. С чувством собственного достоинства он разглядывал арсенал и то и дело норовил подметить, что не зря, де, к Бесу он «тогда съездил». Мы с умным видом кивали, соглашались, но во взглядах друг друга с легкостью читали презрение к этому человеку. Пф, ездил он. Два раза. Догнал и еще раз съездил. Штука была в том, что Бес был крайне рациональным и вменяемым мужиком, и стоило обратиться к нему напрямую с разумной просьбой, пробившись сквозь успевшую разрастись бюрократическую требуху, как все в момент исполнялось. Главным своим достижением вечера, помимо отжатого у товарищей ружья, я смело мог считать требование немедленно перевести к нам Монаха, который во всех этих гранатометах разбирался лучше всех в городе. Майор понимающе кивал, соглашался, и не далее, чем через два дня, мой друг пожал мне руку.

– Поэт, ты как тут?

– Меня тут «Прессой» обзывают, – я улыбался.

– Ну и ладно. Чего у вас тут, показывай, давай, – он сменил тон на деловой.

– Проходи, располагайся, смотри, – мы прошли в казарму, где стояли два ящика, труба «семерки» и ПРТС.

– Хо-о-о! Это чего у тебя?

– Это – мое! – я с гордостью погладил старинный ствол. – Четырнадцатый с половиной калибр. Бэтэр насквозь шьет!

– Сила, блин. Сфоткай меня с ним, – он присоединил ствол к основанию ружья.

Кадр с улыбающимся Монахом послушно замер где-то в недрах маленькой черной карты памяти. «Семерку» он определил себе. Дескать, сложно и, вообще, он умеет. Краткий курс по пользованию граниками был организован для нас в тот же вечер. Ничего, совершенно ничего сложного в нем не было. Гранатомет по сложности занимал место где-то между лопатой совковой и ломом обыкновенным. Но мне все это казалось не важным. Я радовался, что теперь буду чаще видеть своего друга. В первую же пару дней Монах притащил в оружейку гарпунное ружье. Не знаю, как и зачем он его отжал у какого-то незадачливого водилы, но оно меня очень веселило. К нам как раз давеча завезли крайне не понравившегося мне клиента товарного вагона, который все время на меня смотрел. Я ему говорю: «Забейся внутрь и не смотри на меня! Бесишь!» А рожа-то какая у него была, просто нет сил. Отсидев за разбой, полудурок из Днепропетровска несколько дней назад откинулся, и уже успел где-то у нас надебоширить. Не любил я его. И вот теперь я развлекался ружьем, постреливая по вагону. Стрела летела очень медленно, и только мертвый не успел бы от нее увернуться, но эстетическое удовольствие я получал несказанное. Наглая харя, торчавшая из дверей вагона, мгновенно скрывалась в его недрах, когда стрела с характерным щелчком отделялась от ружья. Икс смотрел на меня, как на пацана. Я показал ему язык и припомнил историю, когда они с Батманом зачем-то закинули к алкашам в подвал здоровенный взрывпакет. Вреда здоровью он им не нанес, но смеху было… Он улыбнулся. И я улыбнулся. Это была суровая служба, и мы развлекались, как могли. Днепропетровского отпустили домой на следующий день. Зуб даю, он вернется к нам в рядах карателей.

Обстрелы соседних поселений стали нормой. Засыпать в тишине я уже как-то отвык. Дни меняли друг друга однотипными картинками калейдоскопа. К нам зачастил Старый. Несмотря на то, что он уже формально ушел из батальона, его работа никогда не заканчивалась. К нам, как к первому форпосту обороны республики, было обращено всеобщее внимание. Как-то раз подъехал по рельсам передвижной кран и выстроил привезенные заранее бетонные блоки в некое подобие П-образного укрытия. Прямо за вагонами. У алкашей значительно прибавилось работы. Рылись окопы, и их нужно было превращать в блиндажи, выкладывая крышу бревнами и закидывая землей; вдоль дороги тоже возводились оборонительные сооружения из бетона. Всем этим заведовал Старый. Нам даже пригнали потрепанный советский БТР. Я узнал механика-водителя: это был суровый на вид парень с позывным «Адмирал». Но каменное лицо его то и дело искривлялось искренней улыбкой, когда кишечник его извергался едкими, злобными проявлениями метеоризма. Это случалось постоянно, и мне было реально страшно за тех, кого судьба загнала бы вместе с ним в боевую машину. Спал он в еще одной комнате, которую мы заняли с прибытием пополнения. Новых лиц оказалось несколько: невысокие, похожие, как братья, Принц и Жулик, Адмирал и бойкий, знакомый откуда-то с Иксом парнишка с позывным «Юг». Все они сделали нашему водителю БТРа серьезное внушение, чтобы тот не травил в казарме воздух.

Укрепления как бы обхватывали дорогу мощными бетонными щупальцами и оканчивались маленьким бункером справа и укрытием для бронетранспортера слева. В бункере, в случае чего, должен был находиться и я со своим ПТРСом. Общие боевые тревоги, в среднем звучавшие раз в день, заставляли меня бегом мчаться в казарму, хватать двадцатипятикилограммовое ружье и так же быстро бежать к бункеру. Через две или три таких вот побудки я начал подозревать, что Икс выдумывает тревоги, чтобы только посмотреть, как я буду, пыхтя и витиевато матерясь, тащить вверенное мне оружие на сто метров. Если удавалось проспать тревогу – я был только рад. Для работ нам завезли еще троих тунеядцев из УВД. Один был улыбчивый, веселый и горел желанием по окончании срока вступить в ополчение. Двое других показались мне хитрыми, и я особо пристально за ними наблюдал.

И не зря. Обеденная жара безветренным маревом висела над сонным блокпостом. Я только что сдал смену Ярику и запланировал долгий, плодотворный поход в дальнюю комнату. Бумага закончилась, и я пошел к гаражу, чтобы пополнить запас новым рулоном. Ноги благодарно дышали воздухом, избавленные, наконец, от тяжелых берцев. Живот приятно подкручивало в предвкушении мирного, уединенного сеанса сельской медитации.

– И шо? – раздался возбужденный голос Алены.

– Ну, как шо? Удрали! Омон попросил их «Волгу» егойную толкнуть, а те как-то и сбежали! – оправдывался Малой.

– Ловить надо! Вилли, ты с нами?

– Да, с вами, – потянулся сидевший за столом парень и накинул ремень автомата на локоть.

– Что это у вас? – Я не мог и не хотел оставаться в стороне.

– Да два наших хулигана спетляли. – Малой, казалось, больше веселился, чем расстраивался. – Ловить поедем. Ух, поймаю!

– Я с вами! – Ну, плакала моя медитация.

Алена завела нашу «копейку» и мы ринулись в погоню. Казалось, старенькие амортизаторы просто не выдержат давления, когда ребята увидели, что вместо автомата у меня в руках обнаружился широкий, еще непочатый рулон туалетной бумаги…

Мы долго и безрезультатно бегали по пересеченной местности, по брошенным домам и лесопосадкам. Хитрых алкашей и след простыл. Перелезая через очередной забор очередного оставленного кем-то двора, я все глубже и глубже впитывал в себя трагедию этой войны. Разбросанные по полу вещи. Старые фотографии. Мягкие игрушки. Вот Малой выходит из очередной обшаренной нами комнаты, приложив к груди большой лифчик. Смешно. Мне, правда, было смешно. И это, наверное, самое страшное. Для кого-то этот дом – все, что было нажито многими поколениями. А для нас так, поржать. Меня просто распирало и я, в конце концов, уединился в перекошенном сельском туалете на одном из участков. Обратно ехали молча – смеяться дальше просто не было сил. Мы так никого и не поймали.

Вечером следующего дня на территорию въехала «Газель» группы быстрого реагирования. Со словами «Заберите это, оно нас достало!» из салона было извлечено средних размеров тело и вручено мне. Долго не думая, я дал организму омолаживающего пинка и направил его к вагону. В этот день скука заела меня окончательно, и через несколько часов я подошел к вагончику с целью познакомиться с новоприбывшим. Хоть с люмпенами пообщаться, уже развлечение. Из разговора выяснилось, что парень местный, чего-то там отмечали, отправился за водкой и попался в пьяном виде. Через несколько предложений в его речи прозвучало слово «гипотетически». Я насторожился:

– Стоп, ты знаешь слово «гипотетически»?

– Вообще-то, в теории…

– Цыц! – я перебил его. – Ты знаешь слово «теория»?

– Конечно! – сказал он с гордостью.

– У тебя, небось, высшее образование?

– Ну, да! – снова гордость в глазах.

– А в какой области? – Мне стало интересно.

– В Донецкой!

Я присел на траву, вдохнул глубже и взорвался вулканическим хохотом. Эта история стала абсолютным хитом нашего блокпоста. Он что-то еще говорил, но я его не слушал. Этот парень сделал мой день, и уже за одно это его следовало немедленно отпустить домой.

Нагнетаемое обстрелами время стремилось к высшей точке – двадцатым числам июля, когда мне предстояло возвращение домой. Ночь, как это всегда с ней бывает, подкралась незаметно. Снова томительное ожидание боя на дежурстве. Снова пустота. Пустота. Пустота. Дождавшись утра, я распинал Ярика, отдал автомат деду Чегеваре, дополз до своего матраса и упал в него, как падают в море.

До боли в легких обидно. Дрожат немытые руки. Меня рвет инстинктивной, неконтролируемой сжиженной болью. Страха нет. Пробки уже окончательно выбило во втором или третьем бою. В нашем окопе больше никого не осталось. Я и без этого мерзкого напоминания знал, что я совсем один. Не против кого-то, а в целом. В бесконечном и безобразном мире, который злой и расчетливый бог спроектировал и построил специально для того, чтобы я смог генерировать для него самые чистые эмоции страданий. Это неправильное слово, я знаю. Он, создавая человеческий язык, специально позаботился о том, чтобы я мучился, просто пытаясь выразить свою муку. Отжать по полной. Выскоблить все внутренности, вымести аккуратной щеточкой все давно засохшие и выкристаллизовавшиеся песчинки разочарования, отобрать и убить всех близких людей самым несправедливым и глупым образом, ткнуть изуродованным лицом в пропитанную кровью грязь и рассчитать все траектории так, дабы я обязательно выжил. Выжил, чтобы продолжить питать его вожделенной агонией, чтобы вернуться домой и вновь сталкиваться с самыми низкими проявлениями злого бога, чтобы пройдя через ад, изо всех сил возжелать вернуться туда.

В помятой железной фляге, из которой я жадно пью, кажется, настоялось все самое ядовитое и несовместимое с жизнью. Удушающая смесь из предательства, потерь, несправедливости с мерзким привкусом крови и металла. Мое тело было задумано злым богом так, чтобы я цеплялся за жизнь и не сумел убежать. Я пью эту мутную воду, ненавидя себя за то, что не могу ее не пить. Даже в этом, казалось бы, совершенно незначительном действии злой бог предусмотрел возможность высосать из меня капельку драгоценной конвульсионной эссенции.

Утром шел дождь. В расположении было тепло и даже уютно. Ночью, в мою смену, как всегда, ничего не произошло. Мы были уверены, что война вот-вот закончится. Наверное, это отличительная черта гражданских войн. Отсутствие врага, как такового, непонимание происходящего. Нет, умом я прекрасно понимал, как реализуются подобные коммерческие проекты. Злой бог специально наделил меня живым и даже живучим рассудком, чтобы я мог во всех деталях распробовать все его извращенные, но эффективные методы вымывания из меня жизни по молекулам.

Меня разбудил телефонный звонок.

– Пресса! Подойди на дорогу, тут америкосы у нас!

Американские журналисты были у нас впервые, поэтому сразу нашлись желающие использовать мое знание языка для передачи заокеанским гостям историй о нехитрой солдатской жизни и сексуальной ориентации всевозможных правителей, затеявших эту войну.

Я, хрустнув суставами, встал и, зажевав, вместо чистки зубов, пару подушек резинки, вяло направился к выходу, по пути ковыряясь в ненавистном мобильнике. На дороге дежурила смена 88. Он подскочил ко мне и вместо здрасьте выпалил: «Скажи им, что в Киеве сидят п…сы!» Почему-то я совершенно не был удивлен. А их штатного переводчика почему было не попросить? А? Зачем нужно было меня будить, будь ты не ладен? Смуглая, фейсбучного вида девчонка лет двадцати трех являла собой американскую прессу. Узнав, что мы воюем с п…сами, она улыбнулась омерзительной американской улыбкой, и ответила что-то вроде «Okay». Довольная репа 88 сияла чувством выполненного долга. Мы поговорили немного о своем, а потом позвонили из штаба и велели пропускать. Напоследок я перевел для нее еще несколько уточняющих фактов о жизни и происхождении наших добрых правителей по многочисленным просьбам собравшихся вокруг ребят.

Тучи постепенно растворялись в полуденном небе, и сквозь морось начали пробиваться робкие лучи солнечного света. Сармат с Батманом, Малым и Иксом собирались сегодня в разведку – надо было прочесать ближайший террикон на предмет корректировщиков. Кто-то из местных что-то видел, вроде бы.

– Мужики, я с вами еду. Достало меня уже тут сидеть.

Икс на удивление не стал спорить, и вот я уже бегу в казармы за автоматом и фотоаппаратом. Еще через несколько минут мы уже погрузились в синий «Шевроле» и поехали на запад.

Батман вел машину резво. Как было тогда принято, ехали с включенной «аварийкой». Это было негласным обозначением того, что едут ополченцы. Мимо проносились одноэтажные домики, бесконечная «зеленка» и редкие автомобили на встречной полосе.

Проехали километров пять. Завернули куда-то налево, вглубь поселка и остановились около потрепанного войной двухэтажного здания. Вышли. Проверили рации. Икс сказал Малому залезть на крышу по пожарной лестнице и осмотреться. Мы тогда совершенно ничего не боялись. Война была «не настоящей» для нас. Наш блокпост, хоть и был самой первой линией обороны, почти не подвергался обстрелам. Никто не нападал. Бои шли в другой части страны, и живого противника лицом к лицу мы и не видели. Мирное население нас полностью поддерживало, и это создавало ошибочное впечатление абсолютной правоты и тотальной неуязвимости. Малой лез на крышу, сопя и пыхтя, а мы на все лады над ним подтрунивали. Ему было девятнадцать. Невысокий, кудрявый, загорелый, с живым взглядом и чутка лопоухий, он поражал своей непринужденностью. Он был Аленкиным женихом, несмотря на то, что она была старше его на семь или восемь лет. Познакомились они здесь же. На войне. Почему-то он очень привязался ко мне, и мы много разговаривали на всевозможные темы. Не скажу, что Малой был интересным собеседником, но он излучал некий азарт и жажду жизни, которых мне так недоставало последние годы. Помню, пришла весть о том, что его дом разбомбили и у него не осталось ровным счетом ничего. А он как-то и не расстроился вовсе. Как будто бы бросил вызов злому богу: «Разбомбил? А ну и ладно!» Забравшись на крышу, он стал осматриваться на предмет проявлений неприятеля. Но все было тихо. Ничто не предвещало беды.

Ощетинившись стволами, наш маленький отряд отправился дальше. Вокруг были дома и все та же вечная «зеленка». Выйдя на железнодорожные пути, я почувствовал себя на кладбище поездов. Много-много рельсовых линий и то тут, то там – остовы еще советских вагонов и тепловозов. Мы стали двигаться осторожнее, прижимаясь к вагонам и перебегая от одного укрытия к другому, прикрывая друг друга. Нет, этот железнодорожный парк вовсе не был заброшенным или необитаемым. Деловито ползали относительно свежие составы, кое-где встречались одинокие работники. Икс подходил к ним и расспрашивал об обстановке. Иногда просил показать документы. И снова тишь, гладь и божья благодать.

Мы подошли к жилому вагону. В нем, как я понял, посменно, или даже постоянно, жили железнодорожники. В случае чего – прицепил вагон к тепловозу, и перебрался на другое место. Мне нужно было зайти внутрь и пообщаться с людьми. Я шел по вагону, проверяя документы и расспрашивая людей о передвижении противника. Обстановка в этом вагончике меня приятно удивила: был телевизор, вся необходимая утварь, купе-кухня и купе-гардероб. Я старался улыбаться им и стыдливо сдвигал норовивший высунуть ствол автомат обратно за спину. Тогда в голове билась отчаявшейся птицей одна единственная мысль: «Вы – здоровые мужики! Почему вы, мать вашу, не в армии? Почему я, приехавший черт ведает откуда умирать за вас, – в армии, а вы – нет?» Полноватые и худые, седеющие и моложавые, уставшие и сонные люди казались мне тогда предателями. Документы у всех были в полном порядке, я, пройдя вагончик насквозь, ловко спрыгнул на землю и отчитался Иксу о результатах инспекции.

Мы направились к террикону. Идти по путям представлялось чреватым, и было решено двигаться вдоль высокого бетонного забора. Шли гуськом, молчали. Солнце уже окончательно разогнало утренние тучи, и начало припекать. Капельки пота то и дело падали с моих засаленных волос на сухую землю. Мой старый советский полевой офицерский китель постепенно покрывался пылью. Нехитрая экипировка, состоявшая из фотокамеры, солдатской фляги на портупее, автомата и подсумка с запасными магазинами, мерно бряцала с каждым шагом. Тяжелые армейские ботинки глухо опускались на безмолвные земляные пласты. Я шел третьим. За мной – Сармат и Батман.

Мы дошли до конца забора. Начинался лес. Нам предстояло пройти по лесу с километр. Перебежав по одному открытое пространство, мы стали углубляться в чащу. Постепенно оживали разговоры. Тропинки не было, и мы, что те медведи, ломились прямо сквозь заросли, совершенно не думая о том, сколько шума при этом производим. Периодические взрывы смеха от очередного удачно вспомненного анекдота дополняли наше разведывательное мероприятие.

Кое-как прорвались до насыпи, по которой проходила дорога. Икс скомандовал всем лечь. Нужно было перебежать дорогу, не попавшись никому на глаза. Первые несколько машин мы пережидали, до предела сконцентрировавшись. Вновь подступило осознание серьезности происходящего. И вот – тишина. Быстро перебравшись на другую сторону, мы попадали в высокую траву. Прошел тяжелый армейский грузовик. Чей он был – наш или противника – мы не поняли. Но и проверять не было никакого желания. Дождавшись, пока не стихли последние отзвуки ревущего мотора, мы встали и пошли на восток.

Сначала мы падали в траву при виде любой машины, взводили оружие и были готовы ко всему. Но через какое-то время нам это откровенно надоело, и мы просто пошли вразвалочку. Дорога змеилась по левую руку, отделенная от нас небольшой лесополосой. По правую же руку раскинулась величественная степь с какими-то неопознанными постройками на горизонте. Насколько же легкой добычей для снайпера мы могли стать! Но я совершенно точно знал, что ничего не случится.

Впечатляющая громада террикона с каждым шагом становилась все ближе и ближе. На машины мы уже не реагировали. Сидя безвылазно на блокпосту, командуя своим отделением из четырех человек, я не совсем понимал, что это за война. А ведь люди вокруг продолжали жить. Проезжали самые обычные машины, автобусы, полные гражданских. Кто-то вез на крыше стареньких «Жигулей» нехитрый садовый инвентарь. Начал моросить дождь. Лесопосадка вдоль дороги кончилась, и теперь мы видели все, что там происходит. Вот из-за поворота появился самосвал «Камаз», доверху груженный какими-то железяками. Ну, кто как умеет, так и зарабатывает, подумалось мне. А вот у Икса на этот счет оказалось другое мнение. Оживленный разговор, которым были увлечены Икс с Сарматом, плавно подвел их к мысли о недопустимости подобных хищений металла. Икс выскочил на дорогу и стал орать водителю, чтобы тот остановился. Для верности зачем-то выстрелил по кузову из автомата. Не сложно догадаться, что эффект оказался обратным, и грузовик, который уже отъехал от нас метров на пятьдесят, только прибавил газу. Этот эпизод напрочь лишен для меня смысла. Но тогда он вписался в общую картину происходящего, ведь всерьез никто не собирался останавливать самосвал. Я вспомнил это мелкое хулиганство, наверное, исключительно для того, чтобы попытаться максимально точно восстановить в голове совершенно ничем не примечательный разведвыход.

Шли дальше. Террикон уже нависал над нами, когда послышались первые выстрелы. Гулкие, протяжные гаубичные раскаты надламывали завывание серого степного ветра, а грохот танковых орудий, видимо, работавших в ответ, вклинивался в них, отыгрывая свою партию симфонии войны.

– По нам? – мой голос потонул в далекой канонаде.

– Да навряд ли. Кому мы нужны. Гольма воюет, наверное, – рассудил Сармат.

Поселок Гольмовский, в народе именуемый не иначе как просто Гольма, располагался от нас километрах в пяти к северу. По слухам, там держала оборону рота чеченцев во главе с неким Коброй, причем, весьма успешно. Я на ходу включил камеру. Беспомощно вертя ею и шаря объективом по верхушкам деревьев, попытался поймать в кадр хоть малюсенький взрыв. Хотя бы самый заплутавший, одинокий снаряд. Но нет – «Проклятие Прессы» держало мертвой хваткой. Этот феномен замечали многие. Я будто был окружен каким-то невидимым барьером, защищавшим меня от всего на свете. Как только я приезжал куда-нибудь, там практически сразу все успокаивалось. Равно, как и наоборот: стоило мне отлучиться, и никто уже не был застрахован от обстрела. Исключением, пожалуй, можно было бы назвать тот случай с авиаударом, но и тогда лично меня и всех, кто был со мною рядом, даже не поцарапало. Война словно обтекала меня, подобно тому, как река обвивает островок.

Коллективно решили положить на эту артиллерийскую дуэль и двинуться дальше. Уже порядком уставшие, грязные от постоянных падений в траву, вышли к подножию. Я никогда не видел эти техногенные горы так близко. Даже городская свалка, находившаяся прямо перед нами и жгущая ноздри непередаваемой вонью, не могла омрачить мой восторг. Сотни, а может быть и тысячи чаек, потревоженных раскатами войны, беспорядочно вились над зловонным натюрмортом. Очень хотелось пить и есть. Моя фляга опустела уже полчаса тому назад, а больше ни у кого воды с собой не было.

– Ну шо, пара очередей по стае и на шашлычок наберется? – усмехнулся Икс.

– Да не, вот я тут лучше груш поем, – ответил Малой, заметив на обочине пару плодовых деревьев.

Принялись собирать груши. В этом время Батман, видимо, порядка ради, начал тормозить проезжающие машины и проверять документы. Мне идея с грушами не понравилась сразу, но осознание неправоты придет к нам только спустя несколько часов. Помойка, кстати говоря, была вовсе не безлюдной. На въезде стояла скособоченная будка администрации свалки, которую мы тут же окрестили ООО «Параша», а по просторам мусора обреченно слонялось несколько бомжей. Я подошел к будке и постучал. На пороге показался скрюченный, тщедушный мужичонка лет пятидесяти. Разумеется, никаких корректировщиков огня, снайперов и диверсантов он не видел. Но вот на просьбу наполнить флягу питьевой водой откликнулся. Я жадно припал к помятой железной фляге и стал пить мутную воду, потому что не мог не пить… Потом угостил ребят. Желание лезть на террикон неотвратимо стремилось к нулевой отметке.

– Та ну ее, может? – обратился Батман к Иксу.

– Де? – задумался командир, сморщив лоб и подозрительно поглядывая на террикон.

– Ну, вы сами смотрите, я тоже порядком подустал, – задумчиво протянул я.

После небольшого совещания решили, что, правда, «Та ну ее». Иксу нужно было позвонить комбату и отчитаться о проделанной «работе». Он полез в кармашек разгрузки, где был мобильный телефон.

– Твою мать!

– Шо такое? – Батман выглядел обеспокоенным.

– Да мобилы нет, вот шо.

– Ща найдем, командир! – Батман достал свою и набрал номер Икса.

Абонент был временно недоступен. Значит, сел аккумулятор.

– Ребят, это не серьезно, – запротестовал я, – мы битую сотню раз падали в траву, шансов найти никаких.

Но Батман уперся. Идем искать и все. И мы пошли. Стараясь двигаться по собственным следам, безрезультатно искали иголку в стоге сена. Но случилось чудо, и минут через пятнадцать телефон нашелся.

– Та я ж говорил, командир! – Батман просиял беззубой улыбкой. – Ну шо, домой?

– Ща, Майора наберу и двинем, – ответил Икс.

На половине разговора аккумулятор разрядился окончательно, и снова телефон уже не включился. Договорив с комбатом по батмановской трубке, Икс объявил об успешном завершении миссии. Мы выдвинулись в сторону дома. Было решено идти на базу пешком, а за машиной съездить ближе к вечеру.

Непокоренный террикон таял в кронах деревьев, а мы, пройдя через лесополосу, вышли на железнодорожные пути. Шагали по шпалам и болтали о всяком. А мне все думалось о войне. Где же она? Неужели, вот прямо здесь? Мой АК-74О говорил, что – да, здесь. Об этом же затихли где-то глухие разрывы снарядов. О ней же, о моей войне, шли нестройным шагом мои товарищи, одетые кто во что горазд… Да, безусловно, где-то под Донецком сейчас убивают, умирают, добивают и выживают. Но разве это война? Как она может сосуществовать с мирной жизнью? Вот прямо здесь.

Как мы умудряемся выживать и нести службу таким непростительным, таким разгильдяйским образом? Как те мужчины в жилом вагончике могут оставаться в стороне? Почему Димка Большой погиб не в бою, а от пуль своих же, пусть не лучших, но тоже ополченцев? Неужели, меня обманули? Все эти мысли больно резали по живому. По тем настоящим чувствам, которые заставили меня бросить все немногое, что у меня было в жизни до. Ощущение глобального хаоса билось в моем сознании о безупречную логическую модель мира, построенную из четких причинно-следственных связей. Познавая мир по книгам и фильмам, мы не можем себе представить, насколько действительность «не правильна», насколько далека она от наших понятий о справедливости, и нарисованных образов. Единственный способ познать ее – это ее прожить. Злой и расчетливый бог вкладывает в наши детские представления заведомую ложь, наслаждаясь ее крушением о безжалостный человеческий опыт. Но что-то все-таки было в моей войне общего с тем, о чем я когда-то читал. Например, люди. Каждый из тех, с кем я шел тогда рядом – доброволец. Никого не звали, все пришли сами. Каждый был готов лечь прямо здесь за свои идеалы. За такие же ложные идеалы, как и мои собственные. Разве не вера в ложные идеалы делает их истинными? Вокруг не горят Мессеры, не едут сотни танков по Курской дуге, не бегут тысячи героев на верную смерть. Но и здесь моя маленькая война сумела соскоблить пару мерзких жирных слоев с человеческой души. Простая близость смерти облагораживает. Обоснованная, пусть и тщательно скрываемая, гордость позволяет себя уважать. А находиться в обществе благородных людей, уважающих себя, – это уже многого стоит.

Солнце постепенно ползло по небу, а мы шли по шпалам, болтая о чем-то обыденном. Ветка проходила по высокой гравийной насыпи и, если бы кто-то хотел нас застрелить… Но ничего не произошло. Недорассказав какой-то очередной анекдот, я заметил на развилке соседних путей тепловоз. Как и все блестящие идеи, эта пришла молниеносно. Я рванул вперед, размахивая руками, стараясь привлечь внимание машиниста. Ребятам идея тоже однозначно пришлась по душе и они, не сговариваясь, побежали за мной. Когда до состава оставалось пробежать не более тридцати метров, я заорал, что было мочи: «Братишь! Подвези!!!» Нарочито гнусавый голосок, которым я это выкрикнул, пародирующий одного комедийного персонажа, дал свой эффект. И без того веселая компания взорвалась хохотом, который перешел просто в вой после того, как я картинно споткнулся и чуть не покатился кубарем по насыпи вниз. Я и сам давился от смеха. Живот свело, но я умудрился устоять на ногах. Мы аккуратно спустились с насыпи и вскарабкались на соседнюю, где и ожидало нас самое необычное такси в моей жизни. Забравшись на тепловоз, и еще не переведя дух, закурили. Поезд набирал скорость, и мы помчались вперед, обдуваемые свежим вечерним ветром. Я достал камеру и стал снимать все подряд: злосчастный террикон, который теперь снова было видно, счастливые лица товарищей, чистое синее небо и бесконечные деревья, живой стеной проплывающие мимо нас.

Спрыгнув по очереди на землю, мы не спеша двинулись в сторону расположения части. Батман с Иксом шагали впереди. Из планшета негромко пел свою «Группу крови» Цой. Мы шли по тропе вдоль густых кустов и невысоких деревьев, нависавших над этой своеобразной аллеей шелестящими на ветру кронами. Упавший откуда-то сверху на плечо Батману здоровенный паук с остроумной подачи Малого превратил нашего товарища в Спайдермана на весь оставшийся вечер. Но смеяться сил уже не было. Усталые, но довольные мы рухнули на лавки, стоявшие вдоль обеденного стола. Пили горячий чай и рассказывали товарищам обо всех особенностях национальной разведки.

Подходила моя смена заступать на пост. Сегодня я прогулял весь день, и поэтому должен был отдежурить девять часов подряд. Ярик, как и всегда, пребывал где-то в виртуальной реальности. Развалившись на стуле со своим телефоном, он, казалось, мог просидеть так две, а то и все три смены подряд.

– Я сейчас сполоснусь, поем и сменю тебя, хорошо? – сказал я, подходя к вагону.

– А? Да, да, не вопрос.

И я направился в казармы.

Через сорок минут я уже заступил на дежурство. Из вагона лукаво посматривал дед.

– Начальник, угости сигареткой!

– А что, вам разве не выдали?

– Да твою хочу покурить.

– Ой, жук! А больше ничего не хочешь?

– Нет, остальное все есть, – хитро отозвался он.

Я встал из-за стола и лениво направился к вагончику.

– На, держи. Возьми сразу пару, чтобы вопросов больше не возникало.

– Ой, спасибо! – дед со смаком затянулся не самой лучшей, в общем-то, сигаретой.

Я прохаживался туда-сюда, ковыряясь в сети на предмет каких-нибудь интересных новостей. Мимо меня деловито прошел Белый.

– Пресса, как тебе разведочка? – улыбнулся он.

– Лучше бы я не ходил, ей-богу.

– Почему же? Ты ведь тут выл уже от безделья.

– Ну, во-первых, так много ржать – вредно для здоровья, а во-вторых – мне теперь страшно. Если у нас такая разведка, а укропы рано или поздно, все-таки могут напасть – нам же трындец!

– Не говори, блин. Но реально нет возможности нормально тренироваться. И так как собаки устаем. Считай, вы тут по двенадцать часов в сутки сидите, а пацаны на дороге по столько же стоят.

– Это же ты с Орком на Гольму ездил тренироваться на два дня, да ведь?

– А, два дня. Ну – шо это? Понять, разве что, что мы ни черта не умеем, можно за два дня.

И он зашел в располагу, а я двинулся в сторону поста номер два. Николаич с Чегеварой сидели на своей любимой лавке под деревом.

– Товарищи бойцы! – шутливо окрикнул их я. – Извольте сдать пост!

– А, уже, что ли? – проскрипел Чегевара.

– Ну да, давайте, отдыхайте.

– Да не устал я, командир!

– Дед, родной, положено отдыхать, давай, – я помог ему встать.

Николаич уже давно свою смену отдежурил и просто сидел с Чегеварой за компанию. Глазами я искал Саню Мирного, чтобы тот сменил дедов на посту. Пройдя по дорожке вдоль станции, я обнаружил его чистящим свои берцы.

– Сань, давай у Ярика ствол бери и заступай потихонечку. Уже за девять, – я громко зевнул.

– Да, ща дочищу и пойду.

– Хо-ро-шо, – мягко и по слогам согласился я.

Через какое-то время народ начал расходиться из импровизированной кухни по своим делам: кто – спать, кто – на смену. Икс с Батманом поехали забирать машину, Сармат тоже срулил неизвестно куда, уже с полчаса тому назад, а Малой куда-то пропал. Минут через двадцать он показался из-за угла. На лице его читалось облегчение.

– Хороши грушки-то были, а?

Он передразнил меня и отправился спать.

Я же сел на скамейку и включил плеер. Откинувшись головой на удобную спинку, я ненадолго закрыл глаза, в тысячный, наверное, раз слыша в наушниках знакомые истории из одной единственной аудиокниги, которая у меня была. В вагончике, безмолвно замершем на тупиковой ветке напротив меня, наши работяги зажгли свечку. Дед и Черный сидели, свесив ноги, и молча курили. Незаметно зашелестел по крышам и кронам ласковый июльский дождик. Постепенно заволакивало тучами стремительно темнеющее небо. Я сидел не двигаясь, и дождинки падали мне на лицо и руки. Я думал о той единственной, ради которой собирался вернуться с этой войны. Где она? Нет, мне это было не важно. Я не умел думать о ней описательно. Она заполняла собой все мое сознание, подобно тому, как воздух врывается в вакуум, и эмоциональные образы, которые невозможно ни выговорить, ни спеть, ни нарисовать, менялись с невероятной частотой. Она просто была внутри меня, и нейроны, хранящие эти ласковые и теплые лоскутки моей памяти, наверное, в эти минуты искрились и обрастали бесчисленным количеством новых синапсов. Дождь усиливался, а я все сжимал ремень своего автомата, на котором аккуратно выведено ее имя. Вокруг уже никого не было, и темнота хлестала меня по напряженному лицу тугими струями. Заболело сердце: злой бог умел вовремя и в нужных пропорциях смешивать бесчисленные сорта боли, имеющиеся в его аптечке.

Мимо прошел Студент. Я выключил плеер и сунул наушники в карман.

– Ты что, все, вернулся?

– Да. Как же здорово, что мы не в ночной смене! А вот Филу с Вилли сейчас хреново будет…

– Дождь?

– Ну. Там секрет-то – землянка. И в дождь, я скажу тебе, очень не уютно.

– Давай посидим, покурим, а то что-то тоска смертная, – предложил я.

– Я если только ненадолго, спать хочу – умираю.

Мы зашли в холл и сели на стулья у самых дверей, чтобы видеть вверенную мне территорию. Мирному, на случай такой погоды, я дал инструкцию перебираться под навес, к обеденному столу, чтобы не промокнуть до нитки, так что за него я не беспокоился.

Мне почему-то казалось, что я отвечаю за Студента. Он немногим младше меня, и давно уже не был студентом, его просто прозвали так. Он приехал сюда с помощью тех же людей, которые помогли и мне. И когда я получил электронное сообщение с текстом «Присмотри за ним, если что», я почувствовал ответственность. Мне, почему-то, хотелось поделиться с ним всем немногим, что я успел узнать за свои почти двадцать девять лет. Мы говорили о людях, о том, как они устроены и почему поступают так, а не иначе. О древних цивилизациях, оставивших нам в наследство столько загадок, о том, как закончится эта война, и закончится ли она вообще. О тайных обществах, банковской системе со всеми ее цепями, мировых заговорах и наших родных городах.

– Вот знаешь, я вычитал где-то интересную теорию. Может быть, цыгане – это не просто кочевой народ, не имеющий толком никаких своих земель. Вот задумайся: они – везде. Они любят и скапливают бессчетное количество золота. А что такое золото? Правильно, настоящие деньги. Не эти бумажки, а настоящие, древние. А что, если они действуют по какому-то своему плану? – ход Серегиных мыслей мне решительно не нравился, ведь я бескомпромиссно и убежденно веровал в то, что сам феномен денег есть не что иное, как всемирная хренотень, в которую дружно верит вся планета, и только лишь эта вера дает им силу.

– Серег, а по сути, кто сказал, что золото вообще чего-то стоит? Ну, вот откуда эта убежденность? Понимаешь, деньги – это…

Я не успел договорить. Прямо над нами – мне показалось, что, вообще, метрах в десяти от нас – небо вспорола невиданной мной доселе длины молния. Вспышка была такой яркой и резкой, что я подпрыгнул, инстинктивно сжав в кулаке ремень автомата. Расползаясь по небу бессчетными щупальцами, она исчезла так же внезапно, как и появилась. Студент тоже любовался ею, слегка приоткрыв рот. Я глубоко вдохнул, и, сморщив лоб, прошептал:

– Ну, понеслась…

Я нарочито медленно вытянул вперед обе руки, загнул все пальцы, кроме указательных, и, насколько это было возможно, плотно заткнул себе уши, параллельно сморщившись и сжав зубы. В этот самый миг титанический раскат обрушился на нас с низкого, затянутого тучами неба. Ливень теперь бился о землю сплошной стеной, и видеть дальше трех метров я уже не мог. А волна небесного гула все давила на крышу, вагончики, гараж… Спустя мгновение где-то сзади послышался нестройный топот ног. О, как же я тогда расхохотался, увидев заспанное и такое решительное лицо 88, с горящими глазами выскочившего во главе первой гвардейской роты сонного батальона матрасной дивизии в коридор в семейных трусах, майке и с автоматом наперевес.

– Отбой! Ложная тревога! Это – гром! – я орал, что было сил, то и дело срываясь на истерический смех, чтобы как-то докричаться до мужиков сквозь кульминацию симфонии взбесившейся стихии. Студента происходящее явно забавляло.

– Шо это было?

– Боевая?

– В ружье!

– Да тихо все!

Гомон только усиливался, и мне казалось, что меня не слышат.

– Мужики! Это – гроза, всем – спать! Я разбужу, как обычно, в шесть. Все, отбой, – я перешел на относительно спокойный тон.

На лицах читалось разочарование, непропорционально смешанное с облегчением. 88, для верности, все-таки выглянул на улицу, перед тем как вернуться в комнату. Я еле отдышался.

– Ладно, дружище, давай, тоже ступай. Я досижу.

И Студент отправился вслед за остальными. Через два часа дождь перестал. Постепенно успокоился и штормовой ветер, терзавший деревья. Дождавшись рассвета, я обошел свои владения. Мирный клевал носом, сидя на скамейке у стола, но не спал.

– По кофе, может быть? – предложил я.

Он кивнул и стал искать на столе банку с растворимым кофейным напитком. Я же включил чайник и сел на лавку напротив него. Рассказал ему про забавный эпизод с нашей Сонной Дивизией. Он улыбнулся и налил нам по чашке кофе. Птицы уже вовсю приветствовали новый день. Небо вновь было глубоким и чистым. Огненный диск поднимался из небытия, тесня предрассветную мглу равномерным наступлением по всей линии фронта. Низко и бесшумно прошел истребитель. Объявлять воздушную тревогу было поздно и, откровенно говоря, лень. Оставив за собой яркую пушистую борозду, он скрылся из вида.

– Разлетались!

– Не говори, – зевая, прогудел я в ответ.

Кофе иссяк. Мы налили еще по чашке, и пили, молча вдыхая свежий аромат духов нашей юной войны.

 

…Двадцатый день июля медленно перетекал в сумерки. Я сидел за столом и пил чай. Цикады плавно наполняли легкий вечерний воздух своими нотами. Держа большую металлическую кружку двумя руками, я согревал внезапно похолодевшие ладони и всматривался в лицо сидевшего напротив парня из новеньких. Каждое новое место, каждый новый виток бытия однажды переходит в такую фазу, когда становится не интересно. В голове уже выработаны все необходимые топографические и антропологические стереотипы, все кажется знакомым. Новенький? Да и ладно. Я даже не знал, как его зовут. Он сгорбленно сидел на лавке, упершись взглядом в смартфон. Последняя ночь здесь не принесет с собой ничего. Неотвратимо приближалось возвращение домой. С каждым шагом, становясь все ближе и ближе, оно обретало угрожающие формы пустоты. Ничего не значащей пустоты. Как долго у меня получится пробыть там? Как скоро и как сильно меня станет тянуть обратно? Мной овладело непреодолимое желание ничего не делать. Все эти поездки, билеты, поезда, машины, донецки, встречи… Тьма обхватила окружающую меня реальность, и над столом зажглась одинокая лампочка. Дед Чегевара проковылял в гараж, устало кряхтя в усы. Мои холодные руки вобрали в себя все тепло кружки, и чай внезапно остыл. Мне хотелось стать невидимым, исчезнуть из всех реестров и сжечь свой паспорт, как последнюю зацепку за формальное существование. Сидеть здесь до скончания веков с кружкой в руках и смотреть на молодого парня, опоздавшего на начало войны, прокравшегося без билета в темный зал и сидевшего теперь на табуретке у самого входа.

– Пацаны, хотите боевое крещение? – внезапно раздался голос Белого.

– Да! – сидевший напротив парень ответил сразу и без колебаний. – А что надо делать?

– Сейчас увидите. Артемовск, ты с нами?

– Конечно, – голос второго новобранца был не таким уверенным, но и спасовать он был не готов.

– Тогда сходите в оружейку и возьмите по гранику, – Белый присел на краешек скамейки.

– Я тоже с вами скатаюсь, наверное. Тоска зеленая, надо развеяться, – я вяло посмотрел на него.

– Можно, если не лень. Только это может быть опасно.

– Ты сказал волшебное слово! – я бодро вскочил на ноги, подхватив под ремень заскучавший автомат.

Он криво улыбнулся, глядя на меня. Ему не совсем была, наверное, понятна моя неудержимая страсть к опасности. Он не приходил на эту войну. Это она постучала в его двери. Моя история же была прямо противоположной.

Когда вернулась молодежь, мы погрузили в багажник два зеленых тубуса РШГ-2. Хрустевший суставами серый «Шанс» понес нас прочь от уютной полевой кухни, притаившейся в тени защитного цвета ясеней.

– Так вот, наша задача предельно проста, – начал Белый, – в Майорске есть заброшенный гаишный КПМ. Мы, то есть – мы вчетвером, сейчас приезжаем туда и изо всех сил имитируем активность ополчения на этом посту. Светимся, расспрашиваем местных, ходим на ушах, суть – заставить укропов поверить в то, что там реально стоит какое-то наше соединение. Приказ от Беса. Как раз сегодня укропы там разведку проводят.

– Так нас же там нафиг перестреляют, не? – я громко и нагло зевнул.

– Возможно. Но мы ведь тоже не лыком деланы, э?

– Дык!

Молодое пополнение не подавало признаков жизни. То ли боевое крещение казалось им не таким уж и привлекательным после этого брифинга, то ли они не хотели разбавлять свой азарт скучными старческими разговорами.

– Андрюх, а ты чем до войны занимался?

– Да бандитом я был в девяностые. Потом – на заводе, когда успокоилось все.

– Опа. Это как Саша Белый, только Андрей?

– Ну, что-то вроде того, – он криво улыбнулся.

Видно было, как неохотно Белый рассказывает о своей прежней жизни. В этом человеке я признал своего старшего товарища. Не командира, коим для меня навсегда останется Станислав Иваныч, а товарища, с кем я поползу на брюхе вглубь вражеской территории, которому отдам свой запасной магазин, и на кого возложу ответственность показать ей, где меня похоронили. Мимо неслась почерневшая от ночи зеленка и никаких встречных огней. Мы были совершенно одни в этой пронизываемой пулями темноте. За плавным поворотом замаячил резкими огоньками уставший от постоянных разрывов поселок Майорск. Безмолвный, серо-бетонного цвета, КПМ возвышался на развилке двух дорог и выглядел одиноким, мертвым, сданным врагу. Машина остановилась прямо перед ним. Белый не выключил фары. Мы вышли и осмотрелись. V-образное слияние двух вполне значимых трасс, одна из которых вела на Славянск, а вторая – на Дзержинск находилось на открытой местности.

– Теперь, ребят, берите по гранику и нужно вам позиции выбрать.

Они молча кивнули.

– Так-с. Вот, давайте в этих кустах залягайте, – Белый подошел к небольшой клумбе, устроенной прямо в основании буквы V, на которой успел вырасти вполне густой кустарник. – стрелять в двух случаях: если я прикажу или если меня убьют. Умеете?

– Ну, да, Монах показывал… – Артемовск замялся.

– Отлично. А мы с Прессой покамест уточками поработаем.

Благоговейно взяв из багажника две зеленые трубы, ребята залегли на траву и практически слились с листьями. Я бы их, даже если бы точно знал, что они здесь, не сразу бы обнаружил. Пошебуршав в кармане, Белый достал связку ключей и пошел к двери. Через несколько минут я вздрогнул от яркого света, взрезавшего неспокойную ночь. На столбах загорелись фонари, выхватив нас из спасительной тьмы.

– А мы с тобой, – обратился он ко мне, – ходим туда-сюда с важным видом.

– Так, мне надо отлить. Отойду.

– Эй, осторожнее там!

Я быстро пошел в сторону большого безглазого здания, обнесенного высоким бетонным забором. Незаметно для себя перейдя грань освещенного ореола и приступив к реализации своего нехитрого плана, я внезапно ощутил на себе чей-то взгляд. Та-а-а-ак… Я замер. Интуиция взбесилась. Ничто не нарушало темноты, царившей в тишине, кроме привычных минометных шагов идущей где-то войны. Быстро закончив, я поправил автомат и, пригнувшись, пошел обратно к машине. Показалось. Или нет?

– Слушай, а мы, вообще, поймем что-нибудь, прежде чем нас тут щелкнут?

– Нет. Поэтому, блин, не стой на месте! Постоянно двигайся, тогда сложнее будет попасть.

Мы бродили в противофазе, встречаясь посредине площадки.

– А расскажи про свой город.

– О, я люблю свой город. Он очень красивый. Знаешь, – мы разошлись, и я стал говорить громче, – он как бы на полуострове. Две реки его обхватывают. Кстати одна из них называется «Белая», раз уж о тебе разговор зашел. О ней еще песня есть у «ДДТ», слышал?

– Да, вроде бы, в детстве.

– Так вот, – мы снова сошлись, – у нас полтора миллиона жителей, но все равно, мы считаем его деревней. Ну, правда, все друг друга знают. Вот я до сих пор Горловку нашу, – мы снова расходились в разные концы, – считаю откровенным селом. Масштабы совершенно другие. Сколько здесь народу живет?

– Ха, а вот и не знаю сейчас. Наверное, тысяч двести пятьдесят или меньше уже. Тикают, сам же знаешь, отсюда.

– Вот, а я свой город деревней считаю, – громко сказал я.

– Кстати, мои сейчас там, в твоем родном городе.

– Твои – семья?

– Ну. Жена пишет, что нравится ей очень. Люди, говорит, добрые.

– Наверное. Я настолько привык там жить, что уже не могу посмотреть со стороны. Пойду осмотрюсь тут, может кто что видел.

– Хорошо.

И я свернул с площадки в тень. Прицел СВД перестал смотреть на меня. Мне было страшно и стыдно. Страшно потому, что я не пойму, откуда прилетело, и почему меня больше нет, а стыдно – потому, что я решил на несколько минут выйти из тира покурить и пообщаться с местным населением, оставив Белого одного. Перейдя через погруженную в спасительную тень трассу, я направился к летним зонтикам устроившегося возле дороги кафе. За столиком сидели две немолодые дородные женщины и о чем-то увлеченно беседовали, улыбаясь и потягивая тонкие сигареты.

– Здравствуйте.

– Здравствуйте, здравствуйте.

– Скажите, вы ничего подозрительного последние дни не видели? Ну, обстрелы не в счет, разумеется.

– Да нет, вроде бы.

– Если что, сообщайте, пожалуйста, куда следует, хорошо?

– Ясное дело. Удачи тебе!

– Спасибо.

Я медленно шел обратно. Асфальт диффузировал с твердыми подошвами моих ботинок. На трассе, ведущей в Славянск, вспыхнули фары быстро приближающегося автомобиля.

– Ложись! – крикнул Белый, – к бою!

Упав на дорогу, я перекатился в траву и резко выхватил из-за спины автомат. Заученным движением передернув затвор, замер в распухшем до одурения моменте времени. Так, собраться. Началось? Неужели! Скепсис во мне однозначно одерживал верх над не успевшим подступить страхом. Патрон с характерным лязгом перекочевал из магазина в ствол и был готов молниеносно доставить смертельный свинец в голову всякому, кто бросит нам вызов. Душный, тяжелый воздух выжимал из моих пор капли пота, текущие по лицу и падающие на пыльные листы подорожника. Стал различим гул мотора. Машина неслась очень быстро. Сидевшие под навесом женщины смотрели на меня и никак не реагировали. Они даже не прервали своего разговора. Как, как такое, вообще, возможно? Сейчас, через несколько секунд, здесь будет стрельба и трупы, а они просто, мать их, сидят и продолжают кудахтать? Как? Вопрос неумолимо бил оглушительным набатом изнутри прямо по моим барабанным перепонкам, выбивая из них пронзительную, пыльную всеми дорогами планеты, тишину.

– Швед, выцеливай его! – Белый обратился к старшему из двух пацанов: – Артемыч, ты второй стреляешь! Одновременно – не вздумайте!

– Понял!

– Пресса, левый сектор держи, у нас не больше полминуты.

– Принял!

Швед, точно. От фамилии его, кажется, позывной происходит. Швецов или что-то такое. Я когда Иксу списки делал, видел такую фамилию. А тетки так ведь и сидят, будь они не ладны. Я не понимал этого, просто ни под каким соусом, и это отнимало у меня несколько лишних мегабайт оперативной памяти. Я повернул изголодавшийся ствол автомата влево, наведя оружие на пустую Дзержинскую трассу. Но там все было спокойно. Первый бой – он трудный самый, а последний – никогда не знаешь, последний он или нет. Запищала рация Белого. Она что, работает, разве? Мучились ведь с ними на блоке.

– Да. Да, принял. Да. Добро. Конец связи. Так, мужики, отбой тревоги! – крикнул Белый.

– Что случилось? – я не хотел отбоя тревоги.

– Это наши. Не стрелять. Все слышали?

– Да! – голоса из кустов слились в один.

Я обиженно поднялся на ноги и стряхнул налипшую на китель пыль. Взглянув на небо, позволил себе отпустить трехэтажное проклятие в адрес ехидно усмехавшегося злого бога. А ты как думал? Вот так все легко? Нет, дорогой мой, никуда ты не денешься. Небо лило на планету холодный свет потухшей звезды. И тебя туда же, выродок! Я ненавидел его. Отступивший азарт несостоявшегося боя сменился горьким разочарованием. В последнюю ночь, проведенную здесь, я получу лишь обертку от подарка. Лишь чей-то тяжелый взгляд, усиленный оптикой прицела, лишь призрачный намек на войну, сидевшую на пластиковом стуле на веранде и курившей тонкую сигарету. Толстую, некрасивую, бесстрашную и совершенно непонятную мне войну. Я сплюнул на землю. Машина пронеслась мимо, не останавливаясь. Зато, я снова глянул вверх, ты, сука такая, не отнимешь у меня этого лета. Я вернусь, и у меня будет закрытая от всех война. Фотографии, память, друзья. В моем отвратительном старом родном городе я буду вечно помнить эту ночь. И все другие ночи. И мне будет достаточно этого. Я расскажу ей все. Как было на самом деле. Я расскажу всем. И буду смотреть на фотографии! Я буду помнить, тварь! Я ненавижу тебя, ненавижу! Со мной всегда будут Белый, Монах, Фил, Бодричи, Большой! Все будут со мной, слышишь меня? Пусть их всех перебьют завтра, когда я уеду, пусть! Но во мне они останутся навсегда, понял? Мне было необходимо разыграть свою жизнь на этой войне. Стать пешкой, которая никогда не дойдет до «Е – 8», но сделает все, от нее зависящее. Сделает первый ход, перешагнув через одну клетку, высоко поднимая республиканский триколор. Глобальная жертвенность, привитая нам в самом раннем советском детстве, сейчас пыталась прорасти сквозь бетон блокпостов и асфальт дороги на Славянск, куда мне не довелось попасть даже с гуманитарной миссией. Я быстро пробежался по всем секторам своей оперативной памяти и поставил себе быстрый диагноз: нет, Пресса, ты еще не свихнулся. Просто твоя ценностная система немного нестандартна для современного мира, и все. Вот в сорок третьем все были такими же. И это нормально. Ты – нормальный. В моей этой системе выжить любой ценой совершенно не было в приоритете. И злой бог точно определил, чего именно нужно меня лишить, чтобы извлечь для себя максимальную выгоду. Сволочь.

– Ты чего, Пресса? – видимо, последнее слово я сказал вслух, и Андрей смотрел на меня непонимающе.

– А? – я вернулся в реальный мир. – Да так, задумался.

– Не спи, застрелят, – он улыбнулся.

– Ложись!!! К бою!!!

Это заорал уже я. Сдавленно, как во сне. Я выкрикнул это громким шепотом, снова прижимаясь грудью к земле. Белый рухнул на землю, перекатился в сторону и врезался в меня непонимающим, остро-вопросительным взглядом.

– Что такое? – шикнул он мне сквозь намертво охватившую нас внезапную тишину.

– Смотри! – я указал взведенным стволом на контрастирующее с контурами деревьев небо.

Одинокая сигнальная ракета, достигнув высшей точки полета, медленно падала, сгорая в атмосфере зловещего леса. Белый тут же перевернулся на бок и достал рацию. После короткого разговора стало ясно, что наших солдат там нет и это укропы. Разведка Беса знала свое дело: действительно, враг шарился в этом районе.

– Что делаем?

– А что, продолжаем ходить, что еще-то?

– Легко, – я весело вскочил на ноги, закинув ритуальный автомат за спину.

– Ты всю жизнь в одном городе прожил? – продолжил он, как ни в чем не бывало.

– Да, я там родился и умру, видимо, тоже там, – разговор продолжился в прежней непринужденной манере.

– Знаешь, я, наверное, с тобой поеду.

– Куда?

– В Россию. Я давно хотел, – мы разошлись и он стал говорить громче, – просто не знал, когда.

– А сейчас чего решился?

– Ну, вот эта машина, которая сейчас проехала, – мы сошлись, – Икс сказал, что приказ пропустить от Майора поступил напрямую.

– Обана… Его люди к укропам ездили? Или укропы – к нему?

– Это нельзя доказать, но на фоне всех последних событий… Грязно это все, брат. Очень грязно. Даже если это и не так, как я думаю, все равно. Возьмешь меня с собой?

– Какой вопрос, дружище, – мы снова расходились. – А ты по людям стрелял?

– А вот это уже совсем другая история. Сядем как-нибудь за бутылкой коньяка в кабаке у тебя в городе и поговорим, добро?

– Добро.

Прошло полчаса. Ночь уже погасила почти все огоньки в неспокойном Майорске. Даже две припозднившиеся тетки куда-то делись, и на их месте теперь курила тонкие сигареты пустота. Пора было собираться домой. Так по нам никто ни разу и не выстрелил. Затарахтел троящий движок серой машины, свет на КПМе мы не выключили. Пацаны сидели тихо, держась за свои граники как за спасательные круги. Напряжение, достигшее того предела, за которым все становится нормальным, веселым и непринужденным, постепенно отступало. Я был очарован этим простым человеком. Его тонким понимаем ситуации, его тонким пониманием меня. Мы просто встали и ходили туда и обратно, приняв эту опасность, этот никем не внесенный в летописи долг солдата. Не сказав друг другу ни слова и синхронно приняв это решение.

Вернувшись и доложив о выезде Иксу, мы еще долго сидели за столом на кухне, и пили горячий чай, согревавший холодные ладони через металл походных кружек.

Последнее утро подкараулило меня на посту. Разбудив Ярика, я упал на свой матрас и проспал до вечера под привычный глухой грохот отдаленных разрывов.

Встретив на выходе из казармы Белого, я узнал, что гаишный КМП сегодня с утра обработали из минометов и мы там вчера не зря развлекались. Наши действия позволили выиграть как минимум один-два дня. ПТРС перешел в ведение Жулика, а автомат я попросил переписать на Монаха, ведь оружия до сих пор не хватало на всех. Вместо меня командовать караулом назначили Мирного, потому что Ярослав отказался, а деды наделали бы таких дел, что потом пришлось бы разгребать всей ротой. Подойдя к Монаху, я протянул ему автомат.

– Иксу я уже сказал, он перепишет на тебя, хорошо?

– Хех, Поэт, спасибо, я краем уха понял, что он для тебя такое.

Передав ему подсумок с запасными магазинами, я крепко пожал ему руку. В этот же день на ГО уехали двое из троих моих завсегдатаев товарного вагона. Черный и еще один безымянный улыбчивый алкоголик, которого нам завезли с УВД около недели назад. Мужики приняли твердое решение вступать в ополчение, и я чувствовал в этом и свою заслугу, потому что относился к своим подопечным с заботой, и они это чувствовали. Дед же вообще наотрез отказался уходить, сказав, что будет нам помогать в обмен на еду, и не против и дальше жить в вагоне. Собрав в пузатый рюкзак вещи, я сел на матрас на полу своей комнатушки. За окном расцветала последняя ночь. Наливаясь пунцовыми постзакатными лучами, причудливые узоры туч меняли друг друга на небесном калейдоскопе. Посмотрев на часы, я глубоко вздохнул, встал и вышел на улицу.

Мы долго фотографировались, улыбались, обнимались, прощались, обещали друг другу встретиться снова. Мне было очень больно уезжать. Наша зеленая «копейка» сонно бурчала двигателем. Мой рюкзак спокойно сидел на заднем диване, пока я раздаривал своим товарищам самые искренние улыбки. Сев за руль, я почти сразу попал в первую передачу, и под одобрительные возгласы машинка поползла по шоссе в сторону моего нового родного города. Алена сидела рядом со мной: она должна была забрать кое-что с базы ГО и вернуть машину на блокпост. Ночная дорога была пустой. Я гнал машину, мигающую аварийкой, по темному городу, изредка подсвеченному фонарями уличного освещения. Высоцкий хрипел песню ЯКа-истребителя.

– Ален, передай Сереге-Студенту, пожалуйста, – я сунул ей стогривенную купюру.

– А это шо?

– Ну, мне уже не нужно, а у него здесь никого нет. Я обещал о нем позаботиться, вот хоть так.

– Ладно, передам.

– Спасибо.

– Скажи, я никогда тебя не спрашивал, почему ты здесь?

– Ой, ну а где еще-то быть мне, ну скажи на милость? – она рассмеялась.

– Понял, вопросов больше не имею!

(Продолжение следует)

 Из архива: апрель 2016 г.