Камиль Гремио. Муза в камуфляже. Часть четвёртая

Печатается в журнальном варианте, в сокращении

 

 

Глава VI

 

База встретила меня ночными трелями и характерным запахом из свинарника. На улице, когда мы приехали, был только старшина. Он стоял в своей манере, скрестив на груди руки, и поприветствовал меня. Кивнув ему в ответ, я повернулся к Алене:

– Ну, вот и все, дорогая, удачи вам большой, чтоб все закончилось побыстрее!

– Ага, ты уедешь – начнется опять всякое.

– Да нормально все будет, не переживай! – я сам себе не очень-то верил.

«Копейка» вздрогнула, лихо сдала назад и исчезла за воротами.

Первое, что я сделал – написал ей. Радость, как будто сочившаяся сквозь планшет, согрела меня, и я уснул тихим, загадочным сном…

 

– Поэт! – Киса тряс меня за плечо. – Вставай!

– Что, что такое? – Я сел на кровати.

– Майорский блок разбомбили сегодня ночью!

Меня как холодной водой облили. Я вскочил, по пути натягивая футболку, и выбежал во двор. Непривычно много людей было сегодня на базе. Выхватив из общего потока Белого, я вцепился в него:

– Что случилось? Все живы?

– Да живы, живы, минами нас закидали, вот что случилось.

– Уехал, тоже мне! – Я знал, что нечто подобное произойдет.

– Как совпало-то, а?

– Веришь в совпадения?

– Не знаю я, во что тут верить, у меня дела. Но тебя не касается. Ты – все, домой езжай, навоевался. – Он шел к своему серому «Шансу». – У нас приказ, надо снова блокпост занимать. Давай, не люблю прощаться, очисти помещение.

– Какой там! Я с тобой еду!

– У тебя оружия нету, и все, слышать больше ничего не хочу! – Он запрыгнул в машину, где уже сидели Монах, Студент и Орк и захлопнул дверь.

Ставшие уже родными лица мелькали в бурном людском водовороте, и я заметил Жулика, который выходил из расположения, держа в руках два зеленых тубуса.

– Ты тоже на МБП ща едешь? С Принцем?

– Да, а ты еще не уехал разве?

– Погодите, я с вами. Белый сказал, что у них места нет и чтобы я к вам залез, я сейчас! – Я сломя голову побежал в оружейку.

– Кис, граник дай какой-нибудь, верну скоро, очень надо! – Я сходу насел на нашего оружейника так, что он не успел ничего понять.

Прежде, чем у него в голове успели заработать обычные завхозовские шестеренки, я уже подхватил за ремень тубус и был таков. Залетев к себе в комнату, сдернул со стола лежавший там фотоаппарат.

«Шестерка» Принца никак не хотела заводиться, и это сыграло мне на руку. Нацепив максимально наглое выражение лица, я неспешно открыл дверь и сел на заднее сидение рядом с крупным, незнакомым мне ополченцем из новеньких. Его звали Балу, но это был не тот Балу, который устроил укропам ночной налет во время моей первой побывки на ГО. Через несколько минут Принц и Жулик уже сидели спереди, и машина, надрываясь, ехала куда-то в сторону родного, обиженного какой-то фашистской сволочью блокпоста. Неужели я все-таки умудрился дорваться до настоящего штурма?

Петляя по незнакомым улочкам, мы приближались к цели с какой-то другой стороны, не как обычно. Мы въехали на площадь, где было полно мирных жителей. Остановившись, мы вышли, и я нос к носу столкнулся с Белым, который покрыл меня матом так, что я даже не был уверен, что знаю все эти ругательства. Но, слава злому богу, в результате он позволил мне присоединиться к его группе.

– Значит, план такой, – начал он, – Монах поведет свой отряд по железке, а мы идем по зеленке. Встречаемся на блоке, если что – прикрываем друг друга. Связь по рации.

И я включил камеру. Мы шли по знойному асфальту, один за другим. Белый – впереди, за ним – Принц, потом я, держа гранатомет наизготовку. Замыкал Балу, двигаясь боком, чуть ли не спиной вперед. Вокруг вдруг воцарилась гнетущая предвестница-тишина. Высокий зеленый кустарник скрывал нас. Это была не разведка на террикон. Это было всерьез, по-взрослому. Я смотрел на мир через объектив, пользуясь цифровым зумом как биноклем. Метров, наверное, сто мы прошли без приключений. Из-за поворота показался заброшенный деревянный дом. На густом зеленом фоне он выглядел особенно одиноким. Черный проем слухового окна сразу привлек мое внимание. Белый жестом остановил отряд, и мы присели, ощетинившись стволами. Время, как всегда бывало со мной, замерло. Мы старались не дышать и слушали до боли, пытаясь уловить малейший шорох, но только мягкий летний ветер колыхал высокую траву, растущую вдоль дороги. Раздался щелчок – Принц снял автомат с предохранителя. Белый жестами приказал двигаться дальше, не выпуская дом из виду. Окно смотрело прямо на меня своей чернотой и звало. Оно манило меня и, кажется, я даже сделал шаг или два по направлению к ветхой постройке, когда в глубине его отчетливо раздался блеск стекла. Именно раздался, не привиделся. Мы синхронно попадали в траву. Ветер. Это ветер играл обломками рамы, в которой еще теплился осколок оконного стекла. Балу сходил проверить. Дом был совершенно, мертвецки пуст. Напряжение стекало по моему лицу крупными градинами, и я сжимал одноразовый гранатомет, двигаясь за Принцем след в след. Через десять минут я вдруг понял, что узнаю окружающую местность. Мы были почти у цели. Развилка дорог, за которой и располагался МБП, была прямо перед нами, но в этот раз мы подошли к ней с другой стороны.

– Ложись в этих кустах и, если услышишь выстрелы, отработай на слух и уходи, понял?

На этот раз спорить с тихим, жестким голосом Белого я не стал:

– Понял.

И они ушли. Так же, крадучись ступая по мягкой украинской траве, скрытые от посторонних глаз высоким кустарником. Я лежал и думал о том, что могу попасть в своих же. Но все было подстроено так, что ничего не произошло. Минут, наверное, через двадцать концентрированной вечности я услышал громкий голос друга. Он звал меня.

Встав и более не таясь, я пошел прямо по дороге и уже скоро был на месте. Пост был не сильно раскурочен: пара воронок, порушенные кем-то бетонные укрепления, разбитые стекла магазинчика – вот и все, собственно. Я ожидал другого.

На скамейке за столом сидел наш алкаш-дед и пьяно улыбался. Увидев меня, он вскочил и бросился мне на шею. Я опешил от такой опасной нежности и, придерживая его за шиворот, поставил на землю. Магазин разграбили. Решетки были выломаны с корнем, и пропало почти все. По всем признакам и по информации от не сбежавших еще отсюда местных, это были какие-то пьяницы из соседнего поселка.

Не долго думая, мы с Белым решили свалить все на укропов, посчитав, что столько, сколько врут их СМИ, мы наврать не сможем за всю жизнь всем батальоном, так что от одного маленького вброса плохо никому не будет. Сев под деревом, я достал планшет и начал сочинять откровенно издевательский текст. Дед, увидев это, подскочил и крикнул:

– Нельзя пользоваться телефонами! Опять бомбить будут! Дурак!

– Что-о-о-о-о? – Я обалдел. – А ну, поди сюда, алкаш!

Обхватив деда правой рукой за пояс, я перевернул его вниз головой, закинул на плечо, как мешок с картошкой, и понес к подвалу.

– Ну, гад, теперь ты точно меня разозлил. Будешь в подвале сидеть!

– Начальник, я ж как лучше хотел! – верещал дед, не больно-то, в общем, брыкаясь.

– Как лучше? – мы прошли мимо входа в казармы.

– Да! А то разбомбят опять! – искренний, суеверный страх мелькнул в его голосе, и мне стало его жалко.

– Ну, раз как лучше, значит, вот садишься на этот стул, – я поставил его на землю и он инстинктивно присел, – и сидишь на нем полчаса. Встанешь – вообще из подвала никогда не выйдешь. Понял?

– Да понял, чего уж, – а сам уже хитро улыбался, зараза.

– Я буду следить за тобой.

И я оставил деда сидеть на стуле возле входа в подвал, а сам направился обратно. По меньшей мере, я от него отделался хотя бы на полчаса, а большего мне и не требовалось, ведь раз ничего страшного нет, то я могу спокойно возвращаться домой.

Текст получился, что надо:

«В сети появилась информация о взятии укропом Майорского блок-поста. Да, какое-то время назад он действительно был оставлен. Это было сделано с целью избежания потерь среди мирного населения, так как мы посчитали, что отсутствие ополченцев на посту повлечет за собой прекращение обстрелов. Однако мы ошиблись: фашикам глубоко по барабану, в кого стрелять. В связи с этим, после проведения ряда мероприятий, сообщаем, что витязи вновь заняли МБП. Так же сообщаем следующее: потомками древних Укров, чистокровными арийцами и т. д. и т. п. под шумок был вскрыт и обчищен местный магазинчик. Представители высшей расы похитили спиртосодержащие напитки, мороженое, минеральную воду, хлебобулочные изделия, конфеты шоколадные, песок сахарный, пищевую соду, консервы рыбные, приправы, майонез, кетчуп, две банки растворимого кофе, чай пакетированный и листовой, три ящика соков, спички, прокладки женские ежедневные, зубную пасту, мыло, шампунь, а также массу других наименований продуктов питания и товаров народного потребления. Видимо, данный акт кражи со взломом был мотивирован бедственным положением сильнейшей армии Эвропi. К чести доблестной национальной гвардии Украины, мы вынуждены констатировать также некоторую степень уважения к чужой собственности, как то: противник НЕ похитил из мусорного контейнера одноразовые стаканчики, деревянные поддоны, автомобильные покрышки а также забытую в спешке пару носков сомнительной свежести, которые валялись под одной из скамеек. В целом мы вынуждены констатировать мелкоуголовный характер действий будущих члiнов НАТО. Стыдно, товарищи!»

Я сам смеялся, пока писал, и все, кто это прочитал, смеялись вместе со мной. Отправив текст в сеть, я подошел к Иксу, который тоже приехал на блокпост. Подъехал и Малой с Аленой на зеленой «копейке».

– Так, ну, раз все у вас хорошо, поеду я потихоньку, ладно?

– А? – Икс был занят чтением СМС. – Да, ща Белый тебя тогда отвезет.

– Отлично!

Раздался шум двигателя и на территорию въехал черный джип «Шевроле» Майора. Из него бодро вышли Леха с Андреем и сам Майор с Таней. Он по-хозяйски осмотрелся и подошел к Иксу:

– Ну, думаю, надо заново занимать?

– Это да, но вот усилить бы надо, побольше оружия, укрытий побольше, – Вован был задумчив как никогда.

– Это все решим, реш…

Вдруг послышался характерный свист, а за ним – взрыв. Громкий, близкий, отчетливый. Хлопок. Свист. Взрыв. Еще. Еще! Летело не прямо в нас, но риск угодить под раздачу был огромным. Я не отреагировал никак. Но комбат… В этот момент я стоял как раз возле кухонного стола и отчетливо видел, как округлились от безумного ужаса его серые глаза. Он пригнулся, метнулся куда-то вбок.

– Господа, – начал я громким, веселым голосом, натянув гостеприимную улыбку конферансье до ушей, – сохраняйте спокойствие! Чугунные осадки лучше всего пережидать вон в тех, – я картинно указал рукой, – окопах или в подвале. Проходите, пожалуйста, по одному, не задерживайте очередь!

Малой откровенно развлекался, но Майору было не до смеха. Попадав куда-то в не самые чистые, на мой взгляд, кусты, они с Таней выглядывали оттуда дикими глазами и сидели, пригнувшись, пока не закончился обстрел. Да что там, шесть или семь мин – это разве обстрел? Осмотревшись, комбат запрыгнул в машину. Леха с Андреем переглянулись, сели на передние сидения, и джип сорвался с места, поднимая облако пыли.

– Да-а-а-а-а, – протянул Малой, – вот это позорище!

– Не говори! – Я испытывал откровенную брезгливость. – Это все, конечно, замечательно, но ехать мне все-таки нужно. Бывайте!

И без лишних соплей я прыгнул в машину к Белому, который ждал меня.

На базе все еще царила кутерьма. В столовой я застал Юру, который о чем-то оживленно беседовал к крупным новеньким парнем, поселившимся в смежной с моей комнате. Услышав часть разговора, я понял, что началось. Мне тут же ответили громыхающие где-то разрывы. У Юры был боевой выезд и настоящая перестрелка с противником. Повезло – есть о чем вспомнить. А мне?

И мне будет теперь. Поздняя, подползающая к рассвету ночь принесла с собой рев моторов и шум, поднявший меня по стойке смирно. Выйдя в исполосованную фарами темноту, я узнал, что МБП опять обработали, и в этот раз – все серьезно. Каким-то невероятным образом опять никто не пострадал, но возвращаться туда больше никто не хотел. Единственным ущербом, если это можно было так назвать, было ранение Артемовска, который сам, казалось, смеялся над ним больше всех, охотно демонстрируя правую булку, задетую осколком по касательной. Отсмеявшись, я вдруг стал серьезным. Это случилось снова. Стоило мне отлучиться – тут же обстрел. Два раза подряд.

Днем ребят отправили куда-то на новый внутренний рубеж обороны. Я не знал, куда именно, но весь день провел как на иголках, то и дело тыкая пальцами в стекло маленького черного окошка в убегающую из-под ног жизнь.

Я не рассказывал ей подробностей, просто ссылался на какие-то технические задержки, но она чувствовала меня, без всяких преувеличений, и в ее электронных словах слышалась только одна просьба: «Не умри».

Фил задумчиво курил на скамейке. Я присел рядом и поделился с ним своей гипотезой.

– Знаете, уважаемый, мне думается, – фигня это все.

– Спорим?

– Ну, спорить-то – спорим, а вот как проверить?

– Очень просто, Фил, очень просто. Смотри на Андрюшу, – старшина бегал туда-сюда, люто жестикулируя и явно готовясь к какому-то экстренному выезду, – езжай с ними. Десять против одного, что вы попадете в заварушку. А в следующий раз – поеду я. И та же ставка, что все будет тихо. Идет?

– Мне как раз становится скучно, идет!

Фил сходил до Кисы и вернулся со своим АК-74. Белая «семерка», в которой уехали Юрка, Андрюша, Фил и крупный новичок, отсутствовала около трех часов. Я стоял посреди двора и торжествующе встречал их.

Фила трясло. Нет, этот пожилой мужик не был трусом, ни в коем случае, но организм у человека так устроен, что от адреналиновых выбросов его трясет. На багажнике красовалось несколько дыр от пуль.

– Я следующий, – ничего другого я говорить не хотел. – Курить будешь?

– Да, спасибо, – он взял у меня черную сигарету, – Откуда ты знаешь, что еще раз поедут?

– Я не знаю, я надеюсь.

Эксперимент удался на славу. «Буханка», нашпигованная вооруженными людьми, среди которых злому богу ведомо как, затесался и я, прошла свой маршрут и не встретила на пути ничего подозрительного. Спрыгнув на землю, я криво улыбнулся Филу и упал на скамейку рядом с ним. Тишину, мерно прерываемую отдаленными хлопками, никто больше не нарушал.

– У нас это называется «Проклятье Прессы».

– Нашел, тоже мне, проклятье.

– Так и есть, – задумчиво протянул я.

Синий «Шевроле» Артемовска, на котором ездил теперь Батман, остановился прямо напротив нас, и мой лысый товарищ вышел наружу.

– Здорово! А ты почему еще не уехал?

– Слушай, что-то пока не получается у меня. Скажи, а где наши-то?

– Так, это, на окопах они, перед мостом, а шо?

– Батманище, а давай-ка я с тобой поеду. Ну не могу я вас бросить. Никак не могу!

– Э-э-э-э, бандит! – Он хитро улыбнулся. – Не навоевался?

– Да какой там! Все только начинается, давай, пара дней ничего не решит.

– Уболтал, прыгай!

И вот, непонятно в какой раз, несся по Горловке, тихо готовящейся к грозе, где вместо дождинок будут человеческие слезы.

Картина открывалась просто фантастическая: синее, глубокое небо, на котором распустился белый цветок только что сброшенных залетным истребителем тепловых ловушек и – идеальная мишень – одинокая фигурка человека, смотрящего вдаль. И трава. Летняя, зеленая, мягкая, радостная. Отряд расположился прямо на земле. Тут оказались все или почти все мои братья. Студент, Икс, Малой, Аленка, Белый, Артемовск, Принц, Космонавт, Сармат, Жулик, Ярик, Бодрич-старший. Монах, завидев меня, спустился с насыпи и расплылся в широкой, почти беззубой улыбке.

– Поэт! – Он обнял меня. – Никак не уедешь?

– Да куда я без вас, ребят! – я выкрикнул это так, чтобы даже пилот улепетывающего укропского истребителя услышал меня, а потом добавил тихо, только для них: – Ну куда я уеду?

Линии окопов расходились в две стороны от магистрали, перераставшей в мост, тянулись по возвышенности на краю овражка, где по дну проходила промышленная железнодорожная ветка. За оврагом теперь была нейтральная территория. Как и все остальное на этой войне, эта линия обороны казалась номинальной. Неглубокие, около метра, окопы, неровной синусоидой протекали сквозь искусственную насыпь, создававшую впечатление крепостной стены. Я забрал у Монаха автомат. Спорить он не стал – все равно я бы добился своего. Ветер свистел по степи, раскинувшей вокруг нас солнечные объятия. За спинами прятался в яблонях небольшой жилой квартал, густо застроенный одноэтажными домиками. По мосту пролетали машины, белый след на небе постепенно рассеивался, оставляя двусмысленные ассоциации о небесных взаимодействиях.

В окопах было даже уютно. В одном из ответвлений я организовал нам сиденье, положив на деревянный поддон ковер, за которым сбегал в стоявшую неподалеку небесно-голубую «Нису». Больше ничего полезного в машине не отыскалось. Еще один поддон я приспособил под спинку, а третий – как навес от палящего солнца и возможного дождя. Место получилось превосходное. Откуда-то приковылял дед Чегевара. Он был рад меня видеть, долго сидел рядом, кряхтел, рассказывал одну из своих скучных, заунывных историй. Приехала Алена, привезла горячий обед. Мы спустились к деревне и сели возле костра на бревна. Я заметил небольшой, аккуратный блиндаж, спрятанный в тени высоких, могучих дубов. Икс о чем-то говорил с Батманом, Студент задумчиво ковырял длинным прутиком угли.

К вечеру заметно прибавилось суеты. Одна за другой подъезжали машины с хорошо вооруженными людьми. Каждый – с плотно набитой разгрузкой, кучей гранат, пистолетов, магазинов, за спинами – тубусы граников. Казалось, ткни в такого палкой – и он взорвется, порождая ядерный гриб. Снова лживая война сулила мне участие в битве добра с добром, в которой именно я, а не кто-то другой, буду играть главную роль.

Дорогу наспех перегородили змейкой из бетонных блоков, чтобы никто не мог пронестись мимо на полном ходу. Через несколько минут тишину разорвал визг резины и какой-то идиот врезался в бетон. Я побежал посмотреть, что случилось. Пьяный вдребезги гражданский сидел возле машины, от которой оторвало приличный кусок, и причитал, что опоздает на чей-то день рождения. Бред. Что же происходит? Куда я попал?

Приехал Старый. Я обнял его, и он обнял меня в ответ. Монаху сегодня повезло: узнав, что я отжал у него автомат, наш негласный комбат отдал ему свой. Монах светился от гордости.

Солнце пробовало на ощупь линию горизонта, и темнота неотвратимо приближалась к нашей последней линии обороны. Разрывы теперь гремели постоянно, превратившись в привычный аккомпанемент нашего окопного быта. Мы делили фанту в длинных банках, рассказывали анекдоты и ждали. Напряженно, тайно, благоговейно. Начавший, было, накрапывать дождик умер, так и не отдав нам небесную влагу. Я обернулся на громкое, непривычное рычание двигателя. Боже мой, они сюда даже танк притащили! Выскочив из окопа, я направился к деревне, где среди тонких щупалец вишневых деревьев скрывался древний Т-64. Серьезно подошли, ничего не скажешь. Я вообще не думал, что у нас такое есть.

Но танк, зарычав, уполз, и мы остались один. Совершенно, необъяснимо одни. Я сидел в окопе и ждал начала. Куда-то делись все бойцы Беса, и, словно придя в себя, я осмотрелся и увидел одного лишь Студента, который сидел напротив меня и сжимал в руках потертый РПГ-22.

– Готов? – я спросил просто так, в пространство.

В ответ он только улыбнулся и довольно хмыкнул.

Чернота окружила нас, ее нарушал лишь одинокий фонарь далёкой шахты. Небо, близкое, темное и такое звездное раскинулось насколько хватало глаз. Стиснув в кулаке ремень автомата, я запрокинул голову и нырнул прямо в него. Я был поэтом, я искал на войне новые строки. И не нашел ничего. Все, что было хорошего, уже было написано и посвящено ей. Здесь же оказалось только бесконечное ожидание битвы. Первые выстрелы стирались из памяти зажеванным ластиком инстинкта самосохранения. «К бою!» – только и успел крикнуть я, но ничего не произошло. Шикнула рация, и раздался голос Белого:

– Правый Сектор! Прием!

– Слышу тебя, брат, че это было? – его шутка про Правый Сектор была обоснована: мы, правда, занимали правую часть длинного, метров сто, окопа.

– За холмом, «Глубокая», кажется. Сидим ждем.

Студент все слышал и понуро опустившийся в землю граник лучше всего выразил нервное, но спокойное его состояние. Огромная луна вышла из облаков и озарила призрачный пейзаж бледным раскидистым светом. Далекая, желанная и недоступная мне канонада слышалась где-то на западо-востоке – только не здесь, где лично мою жизнь охранял злой бог. Было два часа ночи: потрескавшийся планшет покорно делился со мной своим знанием. Я ритуально начал водить по нему пальцами, и через несколько секунд в окопе, как вода в крепостном рву, вспенилась польскими нотами песня Агаты Кристи «Снайпер».

Я снова откинулся назад и врезался взглядом в черное небо. Мы падаем в него, оставляя круги, как на водной глади. Солдаты непризнанной республики, которые бросили все, и пошли умирать за этот терриконовый рай. Я был одним из них, и только сейчас, пройдя два месяца этой войны, научился дышать ее воздухом. Муза в камуфляже сейчас, безусловно, смотрела на меня и шептала мне эти строки.

Падать наверх и оставлять в небе круги. Да. Это то, что мне нужно. Те самые слова, за которыми я приехал на эту войну. Серия хлопков, раздавшаяся совсем рядом, не заставила меня даже моргнуть. Одинокая звездочка беспилотника ярко выделялась на черном фоне и плыла, плыла в бесконечность. Один за другим распускались на небе цветы взрывов зенитных снарядов. Наши работали хорошо, и пятая вспышка забрала маленький летательный аппарат с собой в небытие. Как же это было прекрасно! Студент смотрел наверх, приоткрыв рот, и тоже любовался божественным световым представлением. Автомат, как в далеком, туманном прошлом ее голова, мягко лежал у меня на коленях. Бесшумной кошкой подошел Монах:

– А вы все сидите?

– А чего ж нам еще делать? – Я всегда был рад этому сморщенному, беззубому человеку.

– Ночь. Где-то идет война. Ночь. На нас глядит луна, – хриплым голосом пел черный планшетик.

Неужели Самойлов так же, как и я, проводил бессонные ночи на последней линии обороны, если так безукоризненно точно смог написать эту песню?..

Утро выползло из-за гор, неся с собой мерзкую, мокрую от росы свежесть. В блиндаже стоял громкий, внятный, протяжный храп Адмирала. Наш механик-водитель БТРа спал богатырским сном. Как же холодно, черт подери! Я выбрался наружу и ходил туда-сюда, чтобы согреться. Нас должны были уже совсем скоро сменить – мы отдежурили самые опасные часы – рассветные.

Я ни на секунду не выпускал из рук автомат. Ворчание старшины на базе ГО никак на меня не действовало. Он стал частью меня, и ее имя, выведенное на ремне, свидетельствовало об этом громче любого гимна. Никто ни разу не спросил меня, что значили эти несколько букв. Братья понимали меня без слов. День прошел спокойно. Отдаленные вздохи зрелой войны – не в счет. Я спал, обнимая автомат, как ее, и ничто не потревожило моего сна.

Следующая ночь прошла так же, как и предыдущая. На рассвете я окончательно разочаровался и замерз до стука зубов. Белый сидел на бревне возле черного могильника дневного костра и молча глядел в давно погасшее пламя.

– Тихо, правда?

– А, Пресса…

– Давай чаю замутим, что ли… Холодно чертовски.

– Нельзя огонь разводить, – он говорил тихо и безразлично.

– Давай в домах посмотрим, может, где чайник забыли.

– Сходи, я посижу здесь, – он так и не перевел на меня взгляд.

Под ногами хрустели высохшие скелеты ветвей. Я, мужчина с оружием, шел по безлюдному поселку в поисках дома, где еще можно было приготовить чай. Мертвая, висевшая на одной петле, калитка пригласила меня войти во двор. Рассвет занимался где-то в необозримом квадрате враждебного неба. Я вошел в дом. Разбросанные второпях вещи грудами валялись на полу. Фотографии, детская одежда, плюшевый медведь, осколки тарелок. Я присел на одно колено, и холодный пламегаситель ствола коснулся деревянного пола. Зиявшая в потолке дыра впускала в комнату небо. На брошенной кухне я нашел кипятильник и погрузил его в трехлитровую банку, наполненную мной из колодца. Пакетик чая, великое множество которых валялось здесь же, на полу, погрузился в мутную воду. Через несколько минут мне стало теплее. Я принес банку к кострищу, где все еще сидел Белый и так же отсутствующе смотрел в никуда.

– Андрюх, давай, чайку выпей.

– Я не хочу. Что же творится…

– Война, брат. Просто война.

– С кем мы воюем?

– С собой, брат. Просто с собой.

Нас сменил Сармат с пацанами. Две машины, набитые оружием и не спавшими часовыми, неслись к базе гражданской обороны моего нового родного города. Блокпост «Глубокая» расстреливали ГРАДами. Жестоко, бескомпромиссно. Никто не пришел им на помощь, и весь личный состав уходил огородами как мог. Те полтора калашникова, которые были у них на вооружении, не могли оказать сопротивления украинской артиллерии. Батальон разваливался изнутри. Солдаты волновались, шептались, разочаровывались. И если наши окопы были намертво защищены проклятием Прессы, то остальные просто ровняли с землей.

В последний вечер я позвонил Старому. Нельзя было уезжать, не отдав дань уважения этому прекрасному человеку. На ближайшем к базе перекрестке меня ждали в неброском горловском такси Элла Николаевна с дочерью, и я бежал, как первоклассник, опаздывающий на урок. «Рено» тронулось, и незнакомый родной город поплыл, перемещая нас в пространстве.

– Янин, в магазин надо будет зайти.

– Конечно, мам, тем более, у нас гость.

– Ой, да что вы, право, – я засмущался.

– Нет, нет! Нужно к столу что-нибудь купить! – Янина настаивала, и я не мог с ней спорить.

Поднимаясь по лестнице, мы говорили ни о чем, я стеснялся как школьник. Дверь открыл Станислав Иванович. Он был в домашних штанах, его грудь сжимала аккуратная повязка из бинтов.

– Станислав Иваныч, что с вами?

– Ой, фигня. Ну, считай – напился и подрался. – Он по-отечески мне улыбнулся.

– Врагов покарали, надеюсь? – Я развязывал шнурки.

– Ну, считай, что да.

– Старый, вот, ей-богу, я не просто так приехал, – мы прошли на кухню.

– Ну-ка, что такое случилось?

– Да пацаны волнуются. С тобой хотят служить. С тех пор, как ты ушел, многое поменялось…

– Да знаю я, знаю, братик.

– Вот, и меня попросили передать вам, что если что – все наши с вами уйдут.

– Ну, я сейчас в комендатуре. Чего у нас делать? УАЗик у меня. Помнишь Свата? Вот, он водитель. Ездим, дебоширов ловим. Ничего интересного, правда.

Я не нашелся, что ему ответить. На небольшом кухонном столе одно за другим появлялись домашние блюда. И под конец – бутылка коньяка.

– За победу! – не сговариваясь, сказали мы.

Коньяк приятно согревал нутро, и домашние салатики успешно побеждали нахлынувшее вдруг чувство голода. Большой белый холодильник дернулся и задрожал. Элла Николаевна закурила тонкую сигарету.

– Станислав Иваныч, вы же знаете, что я все – уезжаю.

– Знаю, конечно. Я все знаю, – он заговорщически улыбнулся.

– Вот. И я хотел бы подарить вам кое-что на память. Знаю, у вас все есть, наверное, но вот фляги я никогда у вас не замечал! – с этими словами я достал свою любимую армейскую фляжку, на которой были выведены ее стихи, и протянул своему командиру.

– О, как! Спасибо тебе большое! – Он похлопал меня по плечу. – Подожди, у меня тоже кое-что для тебя есть!

Кряхтя, поднялся, жестом отстраняя жену, встрепенувшуюся ему помочь, и вышел из кухни. Вернулся уже с подарком – сомнительной политической ценности футболкой с надписью USA BOSS.

– Спасибо вам большое, Станислав Иваныч! – было совершенно не важно, что мне подарит этот человек: хоть фигу с маслом, я все равно буду хранить ее до конца своих дней.

– Да брось, просто, правда, больше нечего… – как-то даже виновато произнес он. – А теперь давайте пить!

И вечер утонул в бутылке коньяка, за которым последовала хорошая республиканская водочка под салатики, жаркое и добрые, искренние разговоры.

Я вернулся в часть, шатаясь, изо всех сил пытаясь скрыть свое состояние, обнял автомат и забылся мягким, источающим нежность сном.

А когда проснулся и вышел во двор, на базе было полно народу. Старшина со своими парнями возился со старым, видавшим виды УАЗиком. Задние сидения были сняты и лежали рядом на асфальте. На их месте оборудовали место для пулеметчика и сейчас мастерили крепления. Сам пулемет, новенький, блестевший маслом, лежал на зеленом типовом ящике для оружия.

Наших ребят на передовой сменили то ли дружковские, то ли дзержинские. Незнакомые люди сновали туда-сюда, таская оружие и ящики с боеприпасами. Юра чистил еще один новенький пулемет, стоя у стола под деревом. Дзержинские держались, как всегда, особняком и тихонько о чем-то беседовали. Их молоденькая командирша разбирала непропорциональных размеров автомат. Украдкой посмотрев на меня и быстро отведя пойманный взгляд, она выдала себя: в это мгновение она была войной. Я моргнул и снова врезался в нее взглядом, но на месте войны уже стояла совершенно обычная, ничем не отличающаяся от сверстниц девочка лет двадцати и непринужденно болтала с огромным мужиком, который, кстати, был ее взводным, разбирая, казалось, игрушечный автоматик.

Весь наш небольшой отряд в полном составе занял эту стратегически выгодную позицию и развалился прямо на траве. Студент сидел рядом с Монахом, Батман храпел, подложив под голову скрученную куртку, Артемовск, Малой и Аленка сидели в припаркованном рядом синем «Шевроле» и слушали музыку. Икс, стоя на поляне, разговаривал по телефону. Остальные тоже были здесь и занимались своими делами. Гнетущее июльское напряжение пахло машинным маслом. Поздоровавшись с товарищами, я присел рядом с Белым, который сосредоточенно заполнял магазин патронами.

– Что решаем, в итоге?

– Давай отойдем, поговорим, – сказал он в полголоса.

Он взглядом пригласил Малого с Аленой пойти с нами. Мы зашли в хозблок, где стояли несколько стульев и стол, на котором возвышался старый черный электрочайник. Я включил его.

– Я сегодня в любом случае уезжаю. Смотрите, в Донецке меня ждут. Неизвестно, есть сейчас коридор на Россию или нет. Майор говорил, что нет. Но я ему не очень доверяю, если честно. Там будет уже значительно проще. Как будем действовать?

– Да слушай этого Майора больше! – Аленка в целом разделяла мои чувства. – Мы едем.

– Хорошо. Я с вами. Но давайте сперва все уточним. – Белый сомневался. – И ко мне домой надо съездить, кое-что взять, кое-что оставить. Да и кошку соседям отдать. Пресса, ты точно все узнал про Донецк?

– Да, в Донецке меня ждут. Если я возьму с собой друзей, то никто не будет против. Сейчас…

Я набрал номер Артема. После короткого разговора подтвердилось, что он не против принять четверых. Еще из его слов я узнал, что покинуть территорию ДНР будет довольно сложно. Если возможно вообще. Но о последней части разговора я предпочел умолчать. Напряжение уже и так достигло такой отметки, что лишние сомнения могли порушить мой замечательный план по вытаскиванию этих людей из войны.

– Все в порядке, нас ждут. Лучше, конечно, сегодня добраться.

– Хорошо. Тогда сначала поедем ко мне. – Белый решился, и теперь это читалось в его взгляде. – Спокойно выходим по форме, не привлекая внимания. Ну, ты-то как хочешь, к тебе вопросов не возникнет. Мы просто едем тебя проводить. Ни с кем не общаемся, никому ничего не говорим. Оружие надо будет отдать Иксу. Все готовы?

Мы молча кивнули.

Ну, вот и настал миг прощания с моим любимым автоматом. Одно я знал наверняка: кто бы ни стал его обладателем после меня, этот человек, совершенно точно, пройдет войну и на нем не будет ни единой царапины.

Я сбегал в расположение и забрал готовый рюкзак. Все то, что мне теперь было не нужно, отдал Студенту. Я ощущал себя ответственным за этого доброго светловолосого парня и очень хотел, чтобы у него все сложилось хорошо. Он с благодарностью взял мою плащ-палатку, средство от комаров, кое-какую одежду и пачку левых патронов, которую я прихватил тогда на линии окопов.

Вован обыденно забрал у меня автомат, и настало время прощаться. По легенде Белый должен был отвезти меня куда-нибудь в центр, где я смог бы взять такси до Донецка, а Малой с Аленой захотели меня проводить. Я любил этих людей. Всех. И в минуту настоящего, теперь, расставания самые теплые чувства и пожелания переполняли меня.

Вот затарахтел наш старенький серый «Шанс» и Белый окликнул меня. Я закинул рюкзак в багажник, сел рядом с ним на пассажирское сидение.

Белый сидел за рулем, в разгрузке и тельнике. В ногах у него стоял автомат. Дежуривший у ворот ополченец – мой бывший заключенный, имени которого я не знал, но про себя называл «Черным», кивнул мне и открыл ворота. База потерялась в надрываемой ветром июльской зелени.

...Солнце едва заметно двинулось в сторону одного из горизонтов. Взорванный мост великолепными жирными мазками был вписан в обрамленный границами республики военный пейзаж. Линии окопов расползались в обе стороны от дороги. Проложенные по дну оврага железнодорожные пути сиротливо молчали. Размазанная по холсту серая, с позолотой, степь уплывала в пространство. Величественная Румянцевская шахта манифестировала волю и силу живущих здесь людей. Оборванная взрывом дорога продолжалась за изувеченным открытым переломом мостом и убегала через густо застроенный малоэтажными домиками район куда-то в бесконечность, минуя на своем пути оставленный Майорский блокпост.

Белый красиво остановил автомобиль у самого обрыва. Я быстро вышел из машины и, порывшись в багажнике, достал камеру. Щелк! Окопы, в которых я с благоговением ждал свою войну, обрели свой метафизический образ на карте памяти. Я увидел группу людей, идущих в сторону дороги. Медленно переступая с ноги на ногу, четверо стариков покидали насиженные места, брели прочь от прекрасной юной войны, беспощадно менявшей их поколение на свое. Скудные пожитки, которые они тащили с собой, были наспех собраны в старинные чемоданы и хозяйственные сумки. Тропинка, ведшая вглубь поселка Румянцево, продиралась через пышную июльскую зелень, а ветер ласково шумел в кронах высоченных дубов, под которыми притаился наш маленький блиндаж. Земля покорно деформировалась под их подошвами, и каждый шаг отпечатывался на полотне истории.

Воздух, проникавший в меня через ноздри и отдававший мне жизненно необходимый кислород, оставлял на рецепторах запах свободы и сидевшей в очереди в поликлинику осени.

Я включил камеру и, подбежав к старикам, начал снимать:

– Здравствуйте! Вы оставили свои дома?

Они молча шли дальше, не глядя на меня.

– Подождите, расскажите, пожалуйста, почему вы уходите?

– Ой, мы не знаем ничего. Не снимайте. Не надо, – дед беззубо улыбался и говорил, казалось, сам с собой.

В этот момент я ощутил себя репортером в самом отвратительном из значений этого слова. Эти люди, сами того не понимая, стыдились своего побега. Да и побегом это одряхлевшее шествие назвать не поворачивался язык. Они не вполне представляли себе политическую обстановку, глобальные катаклизмы и бескомпромиссную борьбу суперсистем. Они просто слышали выстрелы и уходили от них.

– Убирайтесь! – раздался визгливый голос у меня за спиной.

– Бабушка, вы поймите… – в ответ послышался твердый мужской баритон.

– Ничего не хочу знать! – продолжался визг. – Они из-за вас стреляют по нам!

– Вы поймите, что если мы уйдем…

– Ничего не хочу слышать!

Я обернулся на крики. Рассерженная пожилая женщина шла в поселок, потряхивая головой. Ее красное платье развевалось на ветру и походило на советский флаг. Невысокий загорелый парень стоял, опустив голову. На нем был простой камуфляж и белые кроссовки. Через несколько секунд он с досадой сплюнул и пошел в сторону окопа, поправляя норовивший то и дело соскользнуть с плеча ремень автомата. Я направился к блиндажу, где вокруг тихого костра сидели солдаты.

– Мужики, кто у вас старший?

– А шо надо-то?

– Да я для «Вестей» интервью хочу сделать. С передовой, так сказать. А вообще-то до вас мы на этих окопах стояли…

– А, ну так… – начал было рослый ополченец, но его перебили.

– Я старший, и шо? – тот самый невысокий парень оказался их командиром.

– Я хочу взять у вас интервью. С передовой. Для программы «Вести». Можете закрыть лицо, если хотите…

– Та не, пусть видят. Я не боюсь ничего.

– Вы согласны? Давайте, тогда в окопы пойдем, там вид получше будет.

– Добро.

Я поднимался на возвышенность, за которой теперь была вражеская территория, и вспоминал, как всего два дня назад сидел здесь и ждал нападения. Без особой надежды, потому что к этому моменту успел окончательно поверить в «Проклятие Прессы». А вот здесь мы со Студентом слушали музыку и смотрели ночное шоу гольмовских зенитчиков.

– Так пойдет? Я про фон.

– А? Да-да, все просто отлично! Только ветрено очень, говорите, пожалуйста, громче.

Парень с позывным Гектор рассказал мне, что пришел в ополчение воевать за свою землю. Он был из Дзержинска, как я и предположил ранее. Гектор рассказал про своих убитых друзей, про мирных жителей, которые пострадали при артиллерийском обстреле, про ненависть к фашизму и про готовность стоять за Донбасс до последнего. Я выключил камеру, пожал ему руку, поблагодарил, пожелал удачи и быстро зашагал к припаркованному на самом краю земли автомобилю. Малой выбросил окурок с обрыва и обратился ко мне:

– Ну, шо, все? Едем, надеюсь, уже?

– Да, да. Спасибо, что подождали!

Сев в машину и захлопнув дверь, я посмотрел на Белого:

– Ну, все. Теперь какой план?

– Пока ты там развлекался, мы обзвонили все службы такси. Никто нас в Донецк не повезет.

– И что же делать? – мне, определенно, не нравился такой поворот.

– Надо съездить на вокзал, может быть, там найдем кого-нибудь.

– Ну, давайте попробуем…

И вновь старенький автомобиль повез нас через городские лабиринты.

– Вот, Ален, как ты думаешь, – обратился я, – мирные как сейчас к нам относятся? Когда я только приехал, помню, все нас любили. А сейчас я видел, как бабка орала на того пацана, и мне стало как-то не по себе.

– Ну так, а шо, они ж не понимают, что если мы…

– Тут все очень просто, Пресса, – перебил ее Белый, – укры просто нагнетают обстановку в городе. Все правильно делают. Я бы поступил точно так же. Держать в страхе и иногда слегка постреливать, чтобы мы батоны не расслабляли. В атаку на город они точно не пойдут – в Горловке просто завязнут – и все. Хотели бы разбомбить – выкатили бы два дивизиона ГРАДов и за ночь сравняли бы нас с землей. Но тогда можно и от России по зубам получить так, что до Львова лететь будут. Их план в действии ты как раз сегодня и наблюдал. Местные начинают гнать на ополчение. Но ничего, думаю, что люди разбираются в обстановке не хуже моего, и все наладится.

– Ты прав. Я тоже так подумал, просто не хотел говорить. Слишком просто и цинично.

Вокзал был переполнен людьми. Мужчины, женщины, дети и старики с сумками, чемоданами и узлами из простыней толпились на площади перед зданием. Несколько человек в форме лениво прогуливались взад-вперед, патрулируя территорию.

– У-у-у… Ну, ясно все. – Аленка презрительно скривилась.

Протолкнувшись-таки вовнутрь, мы с Белым подошли к кассе. Огромная анаконда очереди раздраженно зашевелилась, но вслух недовольства никто не высказал. Выяснилось, что на сегодня все давно раскуплено и очередь стоит за билетами на неделю вперед. Разочарованно посмотрев друг на друга, мы вышли на улицу, сели в машину. Я погрузился в переписку в Интернете, а Белый взялся терзать телефон. Через несколько минут разговора он положил трубку и заявил:

– В общем. Мой кум нас отвезет. Заправим его и накинем чутка сверху. Так что сейчас едем до меня, там я переодеваюсь, и оттуда он нас заберет.

– Отлично! – мы сказали это почти хором и улыбнулись, посмотрев друг на друга.

Через десять минут мы выехали на пустынную вечернюю улицу, проходившую по самому краю города и упиравшуюся в небольшой жилой квартал. Горловка здесь заканчивалась резко, как, пожалуй, нигде в другом месте. Дорога, а за ней – поле и больше ничего. Мы оставили свой «Шанс» на пустой парковке и подошли к подъезду серой девятиэтажки. Поднявшись на второй этаж, остановились перед безликой металлической дверью.

– У меня тут лифт не работает. И света нет. Вода есть, так что если кому надо умыться – проходите, – сказал Белый, поворачивая ключ.

Мы вошли в тихую, светлую и пустынную квартиру. Казалось, здесь никого не было уже много-много дней. Рыжая кошка мяукнула, Белый взял ее на руки. Голоса звучали тише, а время как будто провалилось в какую-то воронку от взрыва и не текло здесь вовсе.

Андрей ушел переодеваться, мы вышли покурить на балкон. Вновь свежий ветер донес отголоски разрывов, запахи далекой войны и бесконечной свободы. Солнце клонилось к закату, сигаретный дым рассеивался в прозрачном вечернем воздухе. Вернувшись в комнату, я впервые увидел Белого без формы – в белой рубашке и белых же штанах.

– Товарищ Белый, разрешите обратиться! – Малой откровенно заржал. Остальные тоже улыбнулись. – Как у нас со временем?

– Да я позвонил, кум вроде минут через двадцать должен подъехать. Давайте чаю выпьем.

На кухонном столе лежал красивый пистолет неизвестной мне модели.

– Это у тебя шо? – Малой опередил меня, задав логично напрашивающийся вопрос.

– «Глок».

– Да ну? Я когда в «Контру» играл, его больше «Десерта» любил. А рабочий? – я взял пистолет в руки.

– Конечно, только патронов нет.

– Блин, а откуда он у тебя? – Я в восторге вертел в руках это чудо.

– Из темного прошлого, Пресса, из темного прошлого. Думаю вот, куда его спрятать. Какие-нибудь черти если взлезут, не хочу, чтобы забрали. В вентиляцию что ли?

Алена поставила чайник, мы сидели за столом и говорили о России. Белый должен был поехать со мной в мой старый родной город, где находилась его семья, а Малой с Аленкой – в Москву к ее дальним родственникам. Чай в кружках, подобно водяным часам, отмерял последние минуты до отъезда. Андрей взял пистолет и вышел из кухни. Вернувшись из туалета, где он спрятал «Глок» в трубе вентиляции, допил свой чай. Держа на руках кошку, он закрыл за нами дверь и позвонил в соседнюю.

На улице возле нашего «Шанса» стоял синий «Авео» Артемовска. В нем сидели Икс и Батман. Завидев нас, они вышли из машины. Взгляды их были мрачными, хотя мужики все прекрасно понимали. Они сами планировали уходить из батальона и служить в других подразделениях. Наш комбат стремительно терял авторитет, и бойцы разбегались от него кто куда. Белый отдал ключи от машины Иксу, они пожали друг другу руки. Сдержанно, по-деловому. Из-за поворота показался типовой горловский «Ланос» серого цвета. Остановился возле нас и покорно ждал, пока закончится этот мрачный, но честный разговор.

 

 

Глава VII

 

…Мы ехали по вражеской территории. Я слушал нудную легенду с адресами, именами, названиями улиц. У меня была отвратительная память, и сейчас это пугало меня. Стеклоомыватели брызнули ароматной химией на лобовуху. Дворники мерно оттикали пять секунд. Секунда, минута, вдох. Кислород расползался по кровеносной системе. Я слушал и запоминал. Мариуполь. Андрей Евгеньевич Иванчук. В фотоаппарате нету флешки, потому что сепаратисты сказали, что надо выкинуть, а то украинцы посадят. Изящно, но без перегибов, притворяемся лаптем. Проехал через Изварино, поэтому нет миграционной карточки. На этом моменте включаем дурочку на полную мощность и вообще не знаем, что такие бывают в природе, потому что всю жизнь все ездили через границу по внутренним паспортам. Сигарета уронила пепел на резиновый коврик, прижатый к полу синими кедами. В поле зрения появился какой-то крупный населенный пункт.

– Так, уже Амвросиевка. Дай мне все свои сигареты. – Я, не споря, передал ему две нераспечатанных пачки. – И держись.

Из-за поворота, как из-под земли, внезапно выскочила прямо на нас хищная бетонная махина хорошо укрепленного блокпоста. Над фортификацией реял украинский флаг. В кустах притаилась хищная БМП, направив пушку на дорогу. Люди, казалось, были везде. Слышались голоса. Много голосов. Пост располагался на развилке, окруженной лесом, где трасса раздваивалась. Посреди дороги стоял постовой.

Роман выверено сбросил скорость: зачем провоцировать человека с оружием? Нужно дать ему понять, что мы готовы остановиться по первому требованию, но и не боимся его. Бытовые картины в его уставшей за день голове ни в коем случае не должны смениться на боевые. Он махнул рукой. Вторая рука покоилась на АКСУ, висящем на шее. Он был в хорошем камуфляже, из разгрузки торчало восемь магазинов. Рация мигала зловещей зеленой лампочкой. Злое лицо смотрело прямо на меня.

– Не говори ничего, если не спросят. Импровизируй, но не переиграй. Ты меня понял, в общем.

– Угу, – я промычал это с невероятным боевым или даже театральным настроем, не открывая рта. Страх испугался и забился куда-то в бессознательное.

Мы остановились, и машина замигала аварийкой.

Игра началась. Солдат шел к нам. Не дожидаясь его команды, но и не предвосхищая ее, Роман открыл дверь и вышел наружу. Я последовал примеру водителя. Роман сразу сунул бойцу свой синий паспорт гражданина Украины. Здесь он атаковал первым. Всем известно, что документы будут проверять, и это не вызвало в постовом никаких подозрений, но инициативу сразу же перехватил мой товарищ. Миллиграммовая гирька упала с ненужной чаши весов подозрительности. Тюк! Лязгнула чугунным боком об асфальт моего сознания и затихла.

– Как у вас тут? Товарищ с границы возил позавчера клиентов, говорил, что вроде тихо. Многие сейчас возвращаются, – Рома говорил устало.

Правильно. Страх и усталость – вещи редкосовместимые. Показать усталость, значит намекнуть на отсутствие страха. Успокоить. Спи, укропчик, спи, родной. Тук! Еще пару миллиграммов долой. Многие возвращаются? Красавчик, Ромка! Так и надо: полтора человека в день – это не очень много, но суть не в этом. Она в том, что Украина – спокойная страна, потому что такие, как вот этот, ее охраняют. Следовательно, он должен был сейчас почувствовать немного робкой гордости за себя. Слегка нажали на вымоченный в пропаганде патриотизм. Самую малость, ведь передавить нельзя. Пи-ик! Весы скрипнули. Солдат внимательно изучал документы: водительское удостоверение, паспорт, бумаги на машину, из книжки с которыми торчали визитки популярного в донецкой области такси. Класс.

– Нормально все тут у нас. Держите, – он угрюмо протянул таксисту документы.

– Кстати, передай, пожалуйста, парню, который стоял здесь позавчера, – Рома достал первую пачку сигарет и вручил удивленному солдату. – Друг с Мариуполя попросил меня закинуть гостинец. Он не вдавался в подробности, и я не знаю, кому точно, но он все равно попросил отдать. Тот солдат ему помог чем-то по мелочи, а мы – таксисты – народ благодарный.

Ай да Ромка! Да это трехочковый просто! Таксисты ездят туда-сюда, и это совершенно нормально. Подчеркни слово таксист, правильно! В нужной огранке подчеркни! Пальцы противника соприкоснулись с тоненькой пленкой, которой обтянута любая пачка сигарет. Он, конечно, не будет никому и ничего передавать. Сигареты – ресурс крайне ценный. Особенно – на блокпостах. Так что по всем законам физики постовой просто сунет эту пачку в кармашек разгрузки, обогатившись сразу и морально и материально. Весы качнулись. Я стоял и смотрел на происходящее, пытаясь всеми силами изобразить смирение, страх, облегчение и полное непонимание происходящего. Солдат перевел взгляд на меня. Подарок Старого – футболка с надписью «USA Boss» огромными неоновыми буквами во тьме ночного мегаполиса высвечивала мои политические взгляды.

– Паспорт предъявите.

Я, в меру замявшись, порылся в карманах и достал оттуда российский бордовый паспорт. Я ведь тут проездом, по глупости и вообще не понимаю, что документы нужно готовить заранее.

– Вот.

Он вскинул левую бровь и быстрым движением развернул документ.

– Где миграционная карточка? – весы замерли.

– Так я, это, понимаете, не знал, что там эти, ну, повстанцы, стоят, на Изварино. Они не выдали ничего. Всегда же ездили по внутренним паспортам.

Я старательно мялся, выискивал те места в своих фразах, где можно и нужно было слегка заикнуться, заламывал руки и вещал, как выяснилось, прекрасно осевшую в памяти идиотскую легенду. С небольшими импровизациями, конечно, но канву я держал ровно. Он переводил взгляд с паспорта на меня. Он переводил взгляд с меня на паспорт. Весы задрожали. Надо было срочно что-то предпринять.

– Я не думал, что у вас тут такое… Андрей Евгенич – дядька по отцу моего друга хорошего, который в больнице сейчас. Мне нужно было приехать к нему – старенький он уже. Ну и приехал вот. А тут… Телевизору не очень верю так-то. Ну, вы сами понимаете.

Я перешел в наступление. Человек подсознательно редко бывает готов признать, что он чего-то не понимает. И эта чудодейственная фраза заставила весы на микрон качнуться в нужную сторону. Он всматривался в меня. Все правильно. Умничка я. Российская пропаганда – это чистейшее, концентрированное зло прямо из самых темных уголков преисподней. Не верить российскому телевидению – это очень по-европейски и вообще со всех сторон замечательно. Окурок, подобно отстрелянной гильзе, глухо упал в дорожную пыль, утянув за собой еще один миллиграмм.

– Достаньте вещи свои. У вас ведь есть вещи?

– Да-да, сейчас, багажник открою, подождите, – Роман стоял с максимально отсутствующим видом, чтобы показать, что он совершенно никак не связан со мной и, в случае чего, легко будет готов меня бросить. Прием был рискованным, но сейчас уже не было никакой возможности играть наверняка. Мы начали, не сговариваясь, аккуратно искать точки для давления на жалость. Перебравшись в лагерь качественных украинцев, Роман должен будет напасть на солдата сзади, если что-то выйдет из-под контроля, в то время как я буду пробовать фронтальную атаку. На асфальте выстроились мой рюкзак, пакет с несвежей одеждой и желтая сумка-холодильник. Как только боец прикоснулся к вещам, Рома перешел в наступление с тыла:

– А вообще, я сам тоже удивляюсь иногда, – начал он издалека, еще раз подчеркнув словом «тоже» свою позицию, – насколько эта война всем поперек стоит. Пацан, вот, тоже чуть под замес не попал.

Рома сыграл хорошо, слегка кивнув на меня. Употребив заветное «тоже» во второй раз, он и меня незаметно записал в большие друзья Украины. Он бил в нужные точки короткими ударами. Я решил подыграть ему и изобразил спокойствие, которое, по сценарию, пришло ко мне после того, как правдивые слова таксиста достигли цели. Расчет был сделан на то, что солдат почувствует мою интуитивную уверенность в правоте Романа, сидящего в с ним в одном дискуссионном окопе, и, подсознательно согласившись с ним, согласится и со мной. Но весы все равно были еще далеки от того положения, которое бы обеспечило нам возможность ехать дальше без лишних вопросов. Наш «Фольксваген» считал свои нестандартные секунды, тикая аварийкой. В этот момент война прислала нам подкрепление: раздался гул моторов, и солдат быстрым движением повернул голову на звук. Колонна, которую мы недавно обогнали, только сейчас подползала к блокпосту. Постовой явно на нее отвлекся. Роман чуть выждал, изловчился и нанес ему сокрушительный удар, сунув вторую пачку сигарет со словами:

– Спасибо за понимание. Я когда обратно поеду, ну как парня отвезу на границу, покурим, поболтаем, если время будет.

Мысли нашего оппонента теперь были целиком и полностью поглощены приближающейся колонной и всем тем геморроем, который это приближение сулило лично ему, и удар пришелся в самый центр его бессознательного, не защищенного кевларом критического мышления. Бросив на нужную чашу весов пудовую гирю, Роман просто решил все за солдата, загрузив прямо в подсознание, не воспринимающее отрицательных частиц, элементарную программу действий. Сомнения, подозрения и прочие мелкие злокачественные эмоции разлетелись, подброшенные вверх, и рассыпались по дороге мелкими чугунными градинками. В моем детстве так рассыпалась бы баночка желтых витаминок.

– Так, сейчас колонна пойдет, – что-то все равно не давало солдату выдавить нужные слова. От резкого удара о металлический стол, нужная чаша весов отскочила от него и на неделимую долю миллиардов лет зависла в бесконечном пространстве между моей войной и его.

– Вы уж как-нибудь сделайте так, чтобы война закончилась… – нужен был срочный контрольный выстрел из дробовика в агонизирующие нейроны побежденного врага. Я хотел вызвать в нем раздражение, которое, и я знал это наверняка, заставит его захотеть немедленно избавиться от тупого либерастического москаля, который тут рассуждает о судьбах его личной войны, не нюхавши не то, что пороху, но и вообще ничего, кроме мамкиной титьки.

– Мы тут сами разберемся, что и когда нам заканчивать, хорошо? – я попал в десятку: укроп источал осязаемую брезгливость, пренебрежение и глубинную уверенность в собственном превосходстве. – Вещи соберите, и быстро, пока колонна не подошла, уезжайте, а то пробку мне тут устроите. Разъездились!

 «Фольксваген» плавно набирал скорость, а я серьезно смотрел на Романа.

– У меня хорошо получилось? – Я зауважал его быстро и бесповоротно.

– Переиграл немного, но в целом – молодец. Про войну зря сказал. Он мог воспринять не правильно.

– Я знаю. Но так было нужно.

– Блин, раз сработало, значит было нужно! – Он с облегчением курил в открытое окно и снова улыбался, как в первые минуты нашего знакомства.

По телу приятными, расслабляющими волнами расползался запоздалый адреналин. Партия не отняла у нас и десяти стандартных земных минут. Мы победили. Она ждала.

 

 

Глава VIII

 

Я успел сгруппироваться и приземлился на ноги. Яма была не глубже двух метров. На дне лицом вниз лежал мужчина – голова перемотана скотчем, руки связаны за спиной. На нем была грязная голубая рубашка и темно-серые брюки. Он прерывисто дышал. Сверху на нас лился непрерывный поток ругательств. Через какое-то время он иссяк: видимо, солдаты разошлись по своим делам. Я присел и оперся спиной об отвесную земляную стену. Человек застонал. Прошло неопределенное время, и я услышал голос:

– Вылезайте, суки!

Кусок серого монтажного скотча, который был наклеен мне на глаза, держался плохо. Потный лоб отторгал инородное тело, и мне приходилось периодически поправлять ленту, чтобы она не отвалилась совсем. Я наклонился над другим пленником и обратился к нему. Он попросил помочь ему подняться. Я помог. Нас с силой выдернули из ямы, и через несколько минут мы уже сидели на заднем диване того же черного «Паджеро», на котором меня привезли в этот небольшой лагерь. Сидевший за рулем парень с позывным «Тезка» громко разговаривал по телефону. Я отметил про себя его интересную манеру речи: чистейший русский, без акцента и даже без типичных местных «шо» и «гэ», но в ней то и дело проскальзывали украинские слова. Солнце выходило в зенит, когда мы снова остановились.

– Выходите пока что, – голос второго солдата не подразумевал ненависти, – покурите.

Нас вывели и посадили на скамейку. Я ничего не видел, кроме полоски реального мира шириной в пару сантиметров, показывавшей, в основном ноги. Ног было много. В армейских берцах и разных камуфляжах, они обступили нас и замерли.

– Так, вот за этого я головой отвечаю! С него ни один волос не должен упасть. А с этим можете пообщаться на разные, если хотите, – голос Тезки обозначил для собравшихся положение вещей.

И снова я не получу никаких физических повреждений. Это вызвало у меня кривую усмешку, которую тут же заметил один из обступивших нас солдат:

– Шо лыбишься? – тяжелый голос прозвучал над ухом.

Я быстро нашелся с ответом:

– Радуюсь, что живой!

– Ну да, ничего тебе, гаду, не сделается. Я бы вообще таких отпускал. Чтобы возвращались и рассказывали, что здесь происходит.

– А что здесь происходит?

– Снимай скотч с глаз, я тебе расскажу, – голос стал осязаемо мягче. Я снял скотч, и он продолжил: – Смотри на меня. Хочешь курить?

– Да. – Я увидел перед собой внушительных размеров человека, как две капли воды похожего на казаков с агитационных плакатов: чубатого, бородатого, крепкого. Взял у него предложенную сигарету, благодарно кивнул и затянулся.

– У меня семья и двое детей. Вы на кой-то хрен лезете к нам, и я здесь нахожусь, вместо того, чтобы работать на своей земле. Смотри внимательно, я не американец какой. Я хохол. Самый обычный. Я здесь за свою землю стою и никому не позволю на ней хозяйничать! Запомни это, москаль. И своим расскажи там, когда домой вернешься. Здесь только мы, и только мы здесь и останемся.

– Расскажу, обязательно расскажу, – я заразился от него простой человеческой верой и говорил искренне.

– Да не ссы ты, никто тебя тут бить не собирается. Надурили вас там, вот вы сюда и лезете.

– Да, – вступать с ним в политический дискурс было чревато, и я соглашался.

– Только не забудь, обязательно расскажи.

Я окинул взглядом небольшой лагерь: аккуратный АГС, припаркованный недалеко от меня, был обложен тремя улитками с гранатами, стоявший поодаль БТР пыхтел и рычал уставшим советским двигателем, солдаты бродили по траве, увешанные гранатами и семьдесят четвертыми калашниковыми. Оснащены они были значительно лучше нас, и это вызвало во мне запоздалый приступ зависти. Почему у нас на пограничном блоке не было такого оружия? В голове раскладывался зловещий пазл: этот человек искренне верил, что стоит за свою землю против неведомого агрессора, а мои сослуживцы стояли за свою землю против этого солдата, пришедшего их освобождать.

Мои размышления прервал Тезка, сообщивший, что мы заправились и можно ехать дальше. Машина вырвалась на дорогу из небольшого полесья и понесла нас в неизвестном направлении. Я поднял голову: в полоске реальности проступил со всех сторон облепивший дорогу реальный мир.

– А что, у вас тут, несмотря на войну, все поля – засеяны? – я обратился к сидевшему рядом с Тезкой парню.

– Да, а что? – было приятно слышать спокойствие в его голосе.

– Ну, как-то странно. Скажи, а что с нами будет?

– Не знаю, думаю – ничего страшного.

– В лес нас везете – расстреливать? – подал голос второй пленник.

– Не будет никто вас расстреливать, успокойся, – голос второго солдата звучал мягко.

– Да, согласись, они не стали бы жечь соляру, чтобы нас куда-то везти, а шмальнули бы прямо в посадке, – я подхватил обнадеживающую мысль. – Ну и зарыли бы, да и дело с концом.

– Наверное… Можно попить? – голос пленника был измученным.

Я задрал голову и посмотрел на него. У него на голове был серый мешок, перетянутый на уровне глаз тугим тонким скотчем. Это очень больно. После попытки побега меня так же перемотали, и глаза болели несколько часов. А ведь с меня тонкий скотч срезали через несколько минут, когда пришел подполковник и приказал меня развязать. Что испытывал этот человек, я мог только догадываться. Или он уже привык… Меня передернуло. К такому привыкнуть… Его руки по прежнему были связаны за спиной, и я взял у второго солдата бутылку с водой, чтобы напоить пленника. После сам сделал несколько глотков. Мы ехали уже часа два. Ровная дорога увлекала черный джип обратно, вглубь неведомой Украины.

– Скажите, а почему вы воюете?

– Не могу ответить тебе на этот вопрос, – он на секунду задумался. – Я не очень верю в российскую агрессию. Ну, в такую, которую по ящику пытаются впарить. Разумеется, ваши тут есть. Ты, хотя бы. Но я верю в своих друзей, верю в свою землю и верю в своих командиров. Поэтому и воюю. Недавно попали с Тезкой. Под ваши ГРАДы, кстати. Знаешь, я философски отношусь к разорванным телам, но когда такое видишь... Ты на войне что видел?

– Разбомбили с самолета разок нашу базу, да минами блокпост закидали. В целом, ничего такого страшного, наверное. Пацана без половины головы видел разок – не впечатлился. – Мне вдруг захотелось поделиться с этим солдатом своими настоящими чувствами. – Ну и у молодого одного ранение в жопу было. Всем взводом ржали.

– Это да, бывает! – он рассмеялся. – А что ваши про все это думают?

– Ну… – я снова стал для кого-то голосом целой огромной страны. – В целом народ не хочет, чтобы у вас война была. Почти у всех – друзья или родственники на Украине. У меня друг в Одессе, и для меня второе мая стало последней каплей. Много добровольцев на Донбасс едет. Но мы это видим как нападение на русскоговорящих жителей и массовые убийства мирных. Сердце кровью обливается – вот правильное определение того, что Россия думает. Это настолько просто и, в то же время, настолько сложно, что я боюсь говорить за всех. Но если бы мне пришлось, я бы повторил эту свою мысль: кровью сердце обливается.

– У нас то же самое. И в точно такой же формулировке. Я сам с Запорожья, на мове даже не размовляю. А вот все равно сердце за Донбасс кровью плачет.

– Тогда почему? Почему вы бомбите Донецк?

– Мы по сепарам стрелять стараемся. Да и я никогда не был под Донецком во время войны. Мы все больше на границе. Что происходит – бес его разберет. Я просто здесь. Просто с братьями и просто остаюсь человеком. И на Майдане был. Знаешь, классно там было. Свобода такая, что ее запах ноздрями втянешь и понимаешь – вот же она, власть народа. Мы тогда взяли, и поменяли все к чертовой матери. Не знаю, к лучшему ли, но поменяли. У вас вот такое не пройдет. А мы сумели, и хотя бы только этим фактом я уже горжусь.

– А как же эти «европейские» ценности? Ну, всякие гей-парады и прочее… Вам этого хочется?

– Какие гей-парады? Которые мы в Киеве разгоняли? Я не знаю, что вам там вешают на уши, но нам эти парады совершенно не нужны.

– Хм… – я не нашелся, что ему ответить.

– Вот, смотри, – он полез во внутренний карман под броник и достал оттуда выцветшую фотографию: – Это я на Майдане с друзьями. Вот этого, – он показал пальцем на улыбающегося молодого парня, – убило во время обстрела ГРАДами. Вашими, между прочим. Но я, наверное, скажу странную вещь… – он замолчал. – Я не испытываю ненависти. Никакой. И к тебе – в том числе. Я понимаю, почему ты здесь. И я бы на твоем месте поступил точно так же.

– Слушай, давай после войны встретимся, а? Вот сядем, прям на границе, возьмем бутылку водки и выпьем за этого пацана?

– А давай. Ты есть в Интернете? – он снова полез в карман и достал синий маркер.

– Конечно.

– Пиши, как тебя найти. Так. А бумаги-то нет! Пиши здесь, – он перевернул фотографию.

Дрожащими руками я взял у него фломастер и аккуратно, насколько позволял мой отвратительный почерк, вывел на ней свой электронный адрес. Внизу приписал простое и светлое слово «Спасибо». Острая душевная боль прошла волной через все мое существо, когда я выводил синие буквы на сердце этого человека.

– Вот, – мой голос дрогнул.

– Ну, значит, теперь не потеряемся, – он улыбнулся и убрал фотографию обратно в карман.

– Я рад, что познакомился с вами. Знаешь, меня на границе пугали: в «Правый сектор», говорят, сдадим – и пипец тебе.

То, что произошло сразу после моих слов, уложилось в голове не сразу: парень снова улыбнулся, полез в карман штанов и достал оттуда черно-красный шеврон самого кровавого подразделения украинских войск.

– Что?

– Мы с Тезкой их не носим. А так да, я самый, что ни на есть, кровожадный правосек. С утра скушал пару православных младенцев – и весь день свободен.

– Н-да… Неисповедимы пути твои… А Яроша ты видел?

– Да. Он сам в атаку с нами ходил. Уважаю.

Мы свернули с трассы на какую-то грунтовую дорогу, и мой товарищ по несчастью снова запричитал, что нас привезли в лес и сейчас будут убивать. Но мое настроение уже перевалило за фарватер ожидания скорой смерти и я, насколько это было возможно, радостно его утешал. Впереди на дороге замаячил блокпост. Тезка, всматриваясь в запыленную даль, обратился к своему товарищу:

– Наши?

– Не вижу. Кстати, не обязательно наши. Тут сепары вполне могут стоять.

– Прорвемся? – Тезка, казалось, совершенно не боялся.

– Куда ж мы денемся! – Второй солдат достал АКС и взвел его.

Время замерло. Так, вот оно, вот. Сейчас все закончится! Во мне ожила быстрая надежда на то, что на блокпосту стоят наши и нас освободят. Напряжение нарастало с каждым сантиметром проносившейся под нами грунтовой дороги. Над простыми невысокими укреплениями стало видно флаг. Красного цвета.

– Сепары. Жми!

И Тезка нажал на газ. Из-за отвратительной дороги больше шестидесяти километров в час ехать мы не могли. Пульс участился, картинки в голове неслись с безумной скоростью, и я машинально сжимал кулаки, ожидая нужного момента. Вот сейчас можно попробовать выпрыгнуть наружу. Сейчас. Нет, чуть-чуть еще. Вот, да. И ни секундой позже! Пусть мы мчимся, пусть я что-то себе даже сломаю. Но я смогу убежать. Или нет? Поймают и точно убьют. Не важно, как мы с ним поговорили – он мой враг. Я бы убил его в бою, а он – меня. Поэтому нужно выпрыгивать и бежать. Они очень заняты и точно не сразу сообразят, что произошло. Я осторожно попробовал открыть дверь. Нет же! Ну, нет! Черт! Автоматическая блокировка дверей беспощадно удерживала фиксатор на месте.

Колеса джипа разматывали катушку с моментами, которые я мог бы использовать для побега, и время неумолимо бежало впереди нас. А блокпост приближался, и по нам могли начать стрелять в любой момент: на джипе был украинский флаг. На фоне всего бытового дорожного многоголосия звуков я начал различать стук своего сердца. Прошло неопределенное количество секунд, и второй солдат расслабился: красный флаг оказался не новороссийским, а красно-черным. Кадавр надежды затих после краткой агонии. Сердце перестало простукивать сквозь вновь оживший разговор правосеков и гравийное шипение земли под колесами. Снова накатило тяжелое ожидание, быстро заняв место ореола призрачного шанса на спасение, посмевшего показать свой краешек из-за пыльного горизонта. Мрачно ползло по небу расплавленное солнце, тихо сидел рядом со мной мужчина в голубой рубашке с коротким рукавом. Я молчал. Несколько часов, отведенных мне злым богом на томительное, жестокое ожидание конца, ползли медленно и тошнотворно. Муляж надежды потерялся где-то в зеркале заднего вида.

Вечерняя мгла переросла в настоящую, непроглядную ночь, когда машина, наконец, остановилась. Солдаты вышли. Мы остались вдвоем.

– Нас… Я знаю, зачем нас так далеко везли. Не убивать. Нас будут резать на органы. Нас разберут здесь на запчасти.

– Брось, думаю, все обойдется. Ну что за дикость? – Я успокаивал себя, не его.

– Что ты видишь? Дома есть жилые? Где мы?

– Здание какое-то. Вытянутое. Три этажа. Очень темно, друг, я мало что могу разобрать, – тихо сказал я, задрав голову и осматриваясь по сторонам.

– Говорю тебе, больница это!

– Да успокойся! – шикнул я на него.

А ужасающая цепочка событий, тем не менее, имела некий стойкий запах реальности. Ну да, во-первых, меня не избили даже после попытки побега. Во-вторых, Тезка строго-настрого запретил тем солдатам «разговаривать со мной на разные темы». В зловещую логику эти моменты вполне укладывались.

– Если выберешься, найди в Амвросиевке жену начальника УВД. Таня ее зовут. И скажи, скажи ей…

– Так, выходим! – второй правосек открыл пассажирскую дверь с моей стороны.

– Удачи, друг, – с этими словами я шагнул в бесконечность ночи.

Голову поднимать я не решался, и поэтому не видел ничего, кроме растрескавшегося от времени асфальта под ногами. Я слышал голоса. Несколько человек разговаривали о чем-то, и вот речь зашла обо мне.

– Это его?

– Да, вот рюкзак и сумка.

– Давайте.

– Так, иди сюда, – усталый голос явно обращался ко мне.

Я осторожно зашагал. Меня подхватили под руку и повели. Шаг. Два. Сердце сжималось кулаком, с силой выдавливая из себя кровь и вновь накачиваясь ею. Где она? Я ее не видел. В этот момент ее снова не было рядом. Я отчетливо слышал цикад, играющих кульминацию симфонии ночи. Звуки волнами врезались в мой раскаленный разум, каждый байт которого сейчас работал на построение оптимального логического объяснения происходящего.

– Залезай, давай, – все тот же голос прозвучал совсем рядом.

Меня обходительно погрузили в багажник автомобиля и захлопнули крышку. Полотенце и рубашка, которые я так и держал в руках, пришлись очень кстати: я подложил их под голову. Темнота сомкнулась. Так. Органы отпадают. Нас же зачем-то разделили. Следовательно, не органы. Значит, я нужен живым. Почему не избили ни разу? Самый очевидный и самый обнадеживающий для меня вариант был заключен в бордовом прямоугольнике моего паспорта. Я был из России, и использовать меня по полной программе можно было только в одной области – в пропаганде. Так, так, так. Придется стать агентом ФСБ, наверное. Жить. Я должен жить. В любом случае. Агентом, разведчиком, террористом, кем угодно. Выжить. Я чувствовал каждую кочку своей затекшей спиной. Скрючившись, запрокинув голову, я старался дышать ровно и сосредоточить все свое внимание на этом процессе.

Так, теперь она. Что будет делать она? Она была где-то далеко, но осязаемо беспокоилась за меня. Второй день я не выхожу на связь. Последний раз общался с кем-то из своих на границе. Тогда все казалось несерьезным. А сейчас… Я снова ощутил абсолютную несерьезность происходящего. Мое проклятье теперь начнет работать на меня. Я знал это, как знал свое имя или то, какой сейчас год. Мне стало ужасно интересно посмотреть, как злой бог умудрится выстроить дальнейшие события так, что я снова окажусь в ненавистной безопасности, в тошнотворной квартире, вдали от войны и самых лучших людей, влюбленных в эту войну.

Я сбился со счета секунд и уже не знал, как долго мы едем. Приглушенно играла музыка из колонок, располагавшихся прямо надо мной. Бежать сейчас не представлялось возможным и сколь-нибудь рациональным. Разумеется, приличный кусок моей оперативной памяти до сих пор работал на то, чтобы шельмовать самого себя за необдуманный бросок на границу, продиктованный совершеннейшим из всех хаосов, который объял тогда, казалось, весь Донецк с эпицентром в моей голове. Но, сжав волю в кулак, я старался заглушить этот мерзкий и надоедливый внутренний голос мыслями о том, что если я умру – а умру я вряд ли, – то совершенно точно сумею оставить о себе память. А чего еще может желать человек? Хорошая мысль, ее стоит подумать, пока есть время. Интуиция взбесилась в своей секции, и я совершенно четко осознал, что времени у меня осталось мало. Н-да, что же ты такое – моя интуиция? Что я знаю о тебе? Ну, во-первых, ты строго материальна. Мерзкий внутренний голос придумывал совершенно невообразимые ругательства и крыл меня пятистопным ямбом за Донецк и психическую невозможность просидеть там несколько дней. Так вот, во-вторых, ты совершенно точно имеешь какой-то несознательный характер, потому что я не всегда понимаю, почему ты принимаешь те или иные решения. Следовательно, ты проводишь автономный анализ входящих данных и выдаешь на его основе различные прогнозы или констатации. Магия. Я искал тебя всю жизнь, магия. А ты вот, оказывается, во мне. И нет тебя вовсе, потому что все можно объяснить…

Ай! Блин! Автомобиль с разгона въехал в глубокую яму, и я услышал характерный комментарий из салона. Меня вез один человек. Либо больше, но только один из них обладал нервной системой. Стало трудно дышать. Простой человеческий страх находился строго на своей периферии. От совершенно несовместимых с жизнью условий моего теперешнего положения, он, кажется, сам испытывал свой собственный страх. Я снова увидел себя со стороны. Все мои сенсоры, вбирающие и впитывающие всю возможную информацию, строили для меня аутоскопическую картину. Нереальность происходящего мешалась с настоящим, неподдельным ужасом. Но все-таки перевес был в пользу нереальности. Опять, снова, в который раз – в кровь не выбрасывало долбаный адреналин, и это меня раздражало.

Что-то скрипнуло. Металлическое. Мы куда-то заехали. Ворота? Да, должно быть, ворота. Думай. Думай! Объект с металлическими воротами. Военная база? Мысль об извлечении из меня внутренних органов снова пробилась через убаюкивающие мысли о злом боге и моем бессмертии. Хоть бы сделали укол, хоть бы не было больно. Просто уснуть, и гори оно все огнем. Лишь бы не пытали. Физических страданий я не любил никогда и в последние минуты жизни совершенно не хотел их испытывать.

Лязг раздался снова. Ворота закрылись. Оставшиеся во мне нотки оптимизма таяли подобно маслу на сковороде. И снова перегрев, снова вылет предохранителей. Я плюнул на все и представил себе ее. Под колесами захрустел гравий. Мое дыхание участилось. Сердце колотилось, подобно электродвигателю и страх, наконец, выждав правильный момент, набросился на меня и стал жрать.

Я вновь считал секунды. Раз. Поворот колеса вздыбил покрытую камешками землю. Два. Отцовский китель с маленькими золотистыми звездочками теперь навсегда останется у Романа. Три. Она обязательно найдет меня, где бы я ни был потом закопан. Четыре. Мы победим. Не смотря ни на что, мы победим. Пять. Пусть порадуются все те, кто считал меня дураком. Пусть подведут закономерный итог моей жизни, пусть стыдливо молчат. Я оставил ей распоряжения касательно того, какой именно скот не должен был оказаться на моих похоронах. Шесть. А вот кота пусть заберет мама. Я старался, мам, я очень старался. Прости. Семь. Я … Машина остановилась. Мягко щелкнула ручка двери. Один раз. Значит, меня вез один человек. Раздался какой-то совершенно уж неживой металлический лязг. У меня не хватило фантазии, чтобы с чем-то его ассоциировать. Багажник плавно открылся. Мне никто ничего не сказал. Я выбрался и встал на ноги, не решаясь задрать голову и посмотреть, что происходит вокруг.

– Приехали, развязывайся. Глаза можешь открывать, – произнес тот самый уставший голос.

Без усилий я освободил руки: липкая лента была номинальной условностью. Сжимая скрученное полотенце и рубашку левой рукой, я отклеил от лица кусок серого скотча. Классическая сцена убийства и боевика про девяностые. Предательски шелестела листва, тихо плескалось ночное озеро, к берегу которого меня привезли этой последней ночью. Оно было огромным и отражало, казалось, сразу все звезды во вселенной. Краем глаза я заметил деревья, растущие у меня за спиной. Все-таки застрелят. На меня смотрели два человека. Один был невысокого роста, седой, с большими и очень добрыми глазами. Я сразу догадался, что это его уставший голос я слышал. Он держал в руке небольшой пистолет Макарова. Для меня во время войны все пистолеты стали небольшими, и я не воспринимал их всерьез. Второй мужчина высился башней невероятных размеров. Он был бородатым, его относительно длинные волосы обрамляли круглые щеки и пронзительные маленькие глаза. Он был и полным, и высоким, и мускулистым. Его пистолет был в кобуре. На первом была простая полевая офицерская форма, на втором – камуфляжная футболка типа «пустыня» и темно-зеленые штаны.

– Все? – коротко спросил я.

– Так, заходи, давай. Там все тебе расскажут, – второй человек произнес эти слова совершенно не сочетающимся с его габаритами голосом.

Я повернулся и увидел справа от себя металлическую дверь. Что это было за здание, я рассмотреть не успел. Дверь за мной закрылась, и я оказался в идеальной, совершенной темноте. Раздался раздирающий душу, уши и печень металлический лязг. Ловушка захлопнулась.

– Кто здесь? – мой голос потонул в темноте.

– Это мы. Нас четверо.

– Кто вы?

– Комендатура Донецка. А ты?

– Горловка, блокпост. Но сам с России.

– Ясно. Меня Дима зовут. Это – Валера, наш командир, а это – Шаман. В дальнем углу – Рома. Он из другой части. И самый среди нас переломанный.

Я, разумеется, никого не видел, а только услышал такие же тихие и сдавленные приветствия. Представившись своим невидимым собеседникам, я присел на корточки.

– А-а-а! Уг-гх-х-х! – из дальнего угла раздался измученный стон.

Пол был очень странным. Мне сразу же пришла ассоциация с трамвайными рельсами, уложенными в ряд на равном расстоянии друг от друга так, что ширина прорехи составляла половину такой рельсы. Удушающе воняло тухлым мясом. Мясом, однозначно. Здесь нас будут отстаивать, прежде чем разберут на запчасти. Интересно, сколько здесь уже побывало народу? Медленно двинувшись вперед, я нащупал рукой что-то твердое. Похожее на какую-то огромную емкость, и именно отсюда шла омерзительная вонь.

– Что это такое? – я постучал рукой по неопознанному объекту.

– Ванна, – Дима говорил тихо, и густой коричневый воздух впитывал его слова.

– Ванна?

– Да, мы спим в них. Занимай место. Четыре ванны здесь. По два человека помещается в каждой.

– Где мы? – я не спешил занимать свое «место». – И чем так воняет?

– Не знаю. Где-то недалеко от Авдеевки. На берегу озера или водохранилища. Воняет, скорее всего, рыбой.

– Как долго вы уже здесь?

– Второй день.

– А что это за комната?

– Контейнер. Рыбный. Похоже, мы на каком-то рыбхозе. Как тебя приняли?

– Я на границе попался. А вы?

– Под Авдеевкой на танк нарвались. Ромка по другой теме, его в Донецке схватили.

Из разговора с Димой я узнал, что их комендантский взвод патрулировал какую-то неведомую мне деревню Авдеевку и случайно заехал на подконтрольную противнику территорию. Что они сидят здесь второй день, и никто ничего не знает. Что каждый раз, когда открывается дверь, трижды стучат по стенке и нужно лечь в ванну и поднять руки вверх. Что воду дают раз в день в большом пятилитровом пластиковом баллоне. Что в полиэтиленовом мешочке есть немного сала и хлеба.

Я аккуратно снял футболку, подарок Старого, и завернул ее в полотенце – пусть будет чистой и сохранит запах жизни. Буду иногда разворачивать и нюхать. Я положил эту небольшую подушку в изголовье, залез в огромную текстолитовую ванну и, надев синюю рубашку с коротким рукавом на голое тело, закрыл глаза. Я был настолько измотан и уничтожен, что каким-то непостижимым образом почти сразу уснул нервным, обреченным сном. Мне снились дорога, небо и родина…

Солнце скрылось за горизонтом, когда мы остановились неподалеку от границы. Очень и очень многие бежали в Россию от войны, и очередь из машин растянулась на добрую сотню метров. Накатившая вдруг усталость сменила тревогу. Роман пожелал мне счастливого пути, помог достать из багажника вещи и уехал, лихо развернувшись на узкой дороге. Я надел рюкзак и побрел мимо стоявших в очереди машин к пропускному пункту. Опустошенный недавней психологической дуэлью на украинском блоке, я уже не совсем соображал, что происходило вокруг.

Только подойдя вплотную к пограничникам, я заметил на рукаве одного из них желто-синюю нашивку. Нет. Ну, нет же! Почему здесь укропы? Ведь вроде бы наши занимали этот пункт… Перед глазами поплыли серые очертания зданий КПП. Люди сливались в какую-то очерченную яркими лампами химеру и текли вперед.

Она стояла в сотне метров от меня. Там, где проходила линия жизни между остервеневшей войной и хрупким, осажденным миром моей страны. Вот она подняла руку и помахала мне. Нужно было идти вперед. Я устал. Смертельно. Страшно. Все. Сейчас я буду прорываться, держаться своей глупой легенды и обязательно перейду границу. Сейчас. Я больше не могу. Не могу я больше этого всего. Не могу. Так, стоп. Трассер. Надо скинуть. Я аккуратно, не привлекая внимания, присел зашнуровать кеды и вытащил заветный патрон из прострочки штанины. Выбросив его вместе с окурком в кусты, глубоко вдохнул и слился с толпой идущих к спасению людей.

Передо мной шли два молодых парня и пожилая женщина. Процедура проверки документов не занимала более двух минут. Очередь довольно быстро добралась до меня. Я начал ошибаться. Сразу и непростительно грубо: вместо того, чтобы бежать вперед, в надежде на то, что они не станут стрелять, я протянул в окошко свой паспорт. Моя обувь как будто прилипла к асфальту, не давая мне совершить этот последний рывок. Нет, они не будут в меня стрелять прямо здесь, в двух шагах от российской территории. Собаки не успеют. Я успею… Но что-то сковало меня, и я принял отвратительное решение довериться судьбе. На закономерный вопрос о том, почему у меня нет миграционной карточки, я дежурно ответил, что проезжал через Изварино, где стояли кровожадные террористы, и никто ничего мне не выдал. Подозрения прочиталось на лице мужчины средних лет. Бежать! Вот, он сейчас отвлекся! Беги, идиот! Они не будут в тебя стрелять! Я смотрел на себя со стороны и не мог ничего сказать. Тяжелая, мутная картина переливалась и плыла. Голоса звучали приглушенно и тонули в ватной, тягостной густоте. Краешком подсознания я отметил, что здесь совершенно не должно пахнуть рыбой. С чего бы? Беги, придурок! Вот она, граница, же! Я точно знаю, что они не станут в тебя стрелять! Все вещи при тебе, хрен с ним, с этим паспортом! Ну же! Тот мерзкий подполковник сейчас в небольшой будке, он ничего не знает, а пока тревога поднимется, ты уже будешь под защитой своей страны, и никакой укроп никогда не посмеет в тебя выстрелить! Беги же, господи, беги сейчас! Но идиот стоял и измождено смотрел в окошко. Я был в параллельной реальности, в другом мире и в другом времени. Я не мог ничем ему помочь.

Вот я вошел в небольшую комнатку, где стояли высокая стойка, скамеечка и тумбочка. Я увидел сонного, уставшего человека за компьютером. А вот ввели его. Он говорил им что-то. Его начали обыскивать. Слишком тщательно. Обувь. Там же флешка! А, нет, молодец! Ловко он их! Двумя пальцами сжав маленькую карточку, передал пустой кед вошедшему с ним толстому пограничнику. Так, теперь взял кед, и, надевая его, снова положил флешку на прежнее место. Теперь с чистой совестью – второй кед. Смотри родной, ни в чем себе не отказывай! Я радовался за него. Он переигрывал, я видел это отчетливо: выглядел слишком испуганно. Но я точно знал, что ему не страшно. Я помнил, каково ему было: он смотрел на себя со стороны, как я смотрю на него сейчас. И управлял собой с помощью джойстика, вводя текст своей речи через невидимую клавиатуру. Что ни говори, но трусом он не был. Вот вторая серебристая флешка, висевшая у него на поясе на кольце вместе с талисманом, изображавшем какого-то ацтекского бога, отправилась в соседнюю комнату на проверку. Как же хорошо, что ему хватило ума проверить, что было на ней записано, после того, как он забрал ее у рыжей подруги Майора! Карта Амвросиевки с обозначенными свастиками позициями украинских войск однозначно не добавила бы ему положительных впечатлений от общения с погранцами. Голос вернувшегося лейтенанта сообщил: «Все чисто. А это ты занимаешься ресторанами?», – на что он ответил, что это его друг. И что флешку подарил ему друг. И это была чистая правда. Злодеи полезли в книжки. Ах, ты ж! Почему он забыл про эту бумажку?! Выпав на пол, листочек с приглашением на референдум о независимости ДНР превратился в белый флаг…

Повисла мертвящая, тягучая пауза. Он стоял как дурак и все рассказывал и рассказывал свою легенду, которая не выдерживала никакой критики при таком глубинном хирургическом исследовании. Почему у него нет номера телефона того деда, к которому он ездил? Ах, у него нет сотового? А городской? Да ну-у-у? На бумажку записал, а потом потерял? Верим, отчего же. Адрес! Он выдумал первый попавшийся номер дома и квартиры. Возраст! Он назвал первую попавшуюся цифру. Ты был на референдуме? Когда ты приехал в Украину? Адрес! Возраст! Что на флешке? Почему нет карточки? На какой улице живет этот дед? Возраст! Где работаешь? Он сказал правду. А, так ты телекомом занимаешься? Он кивнул. Сука! Ты помогал террористам отключать украинские каналы в Луганске? Да тебе конец, тварь! Он держался молодцом. Я висел в пространстве рядом с ним и шептал ему на ухо спасительные фразы. Я знал все наверняка и больше всего на свете хотел помочь ему. Она стояла рядом со мной и держала меня за руку. Она пыталась коснуться его, но все было напрасно. Адрес! Возраст! Что ты делал в стране? Откуда листок? Ищите лучше, все проверить! Ищите носители информации. Что с планшетом? Разбил? Не работает? Разрядился? Сейчас зарядим. С этими словами омерзительный подполковник вышел в соседнюю комнату. Я проследовал за ним. Там на столах стояло несколько компьютеров. Он последовательно подключал несчастное окошко в мир к юэсби-разъемам двух компьютеров, пытаясь оживить потрескавшееся устройство. А он, все-таки, молодец, с этим планшетом, правда? Она кивнула, глядя на меня, и улыбнулась. Боже, как же давно я не видел ее улыбки… А пограничник, тем временем, вернулся в допросную и разочарованно бросил планшет на стойку. Он все так же стоял на своем месте. Попросил разрешения присесть. Присел. А вот потянулся к обуви. Шнурки, да. А как же иначе?

И тут я снова попытался схватить его за руку, но у меня не получилось. Моя рука вновь прошла сквозь расщепленное пространство и материю. Я с ужасом наблюдал, как он незаметно достал из кеда затертую карту моей памяти, на которой были нанесены все дороги, города, страны и моря его жизни и его войны. Незаметным движением пальцев карточка полетела под тяжелую, толстую тумбу, которую, по его замыслу, никто и никогда не будет двигать, и память окажется похороненной под ней навсегда. Нет! Нет же! Не туда, боже, не туда! Зачем! Ар-р-р-рг-гх-х-х!!! Я бессильно бился в истерике, пытаясь докричаться до него, но ничего не помогало. Он рассчитал все по-своему. Снова голос подполковника вгрызся в мое сознание мерзкой, слизкой текстурой. А это что у тебя такое? Опа! Донецкая Народная Республика! Мое несуществующее сердце упало на пол. Блокнот же он забыл выкинуть, черт, черт! Почему он не выкинул этот долбаный блокнот с наклейкой?! Я давился слезами и сжимал ее руку до хруста. Она стояла молча и видела, наверное, то же, что и я. Снова раздались голоса пограничников. Ну, ясно все с тобой. Шпион, значит. Вошел какой-то животного вида ублюдок и сходу наставил на него нож. Что ты делал в Украине? Что ты тут делал? Из его рта воняло так, что я ощущал запах даже через временное искажение. К его горлу приблизилось острое лезвие. Не бойся! Не бойся же! Он не сделает тебе ничего! Нет, не говори! Нет! Да, молодец, правильно, молчи! Прикинься испуганным, чего бы тебе этого не стоило, испугайся! Но он плохо справлялся со своей ролью и плыл. Он не понимал, что происходит и управлял собой от третьего лица. Оказавшись в непонятной ситуации, он давил на все кнопки подряд, его тело выдавало бессвязные реакции, что окончательно усугубило его тяжелое положение. Я осел на пол. Коричневые тона этой маленькой комнаты смешивались перед визуальными сенсорами моего фантома, как в чашке с горячим шоколадом. Глухой удар. Ему не было больно. Совсем. Удар под дых. Он стоял рядом со мной, в еще одном измерении и бил по клавиатуре изо всех сил. Он не чувствовал своей боли и не знал, как управлять собой. Вообще. Вот его начали связывать серым монтажным скотчем. Руки. Ноги. Глаза.

Я вышел. Я не хотел больше видеть этого. Потемневшее до черноты, небо терялось в свете ярких ламп. Я бесцельно брел, глядя прямо перед собой и держа ее за руку. Она молчала и не смотрела на меня. Мы шли обратно по дороге, которую он с таким трудом прошел несколько часов назад. Пронесся зеленый армейский УАЗик. В момент, когда он проезжал сквозь нас, я заметил на заднем сидении двоих избитых и пьяных мужчин. Глухие, серые в ночи поля стелились по левую сторону дороги. Мы шли какими-то урывками. Сотнями метров в секунду. Злой бог смотрел на нас откуда-то снизу, с самой яркой звезды, и тщательно собирал капельки нашей боли в лабораторную посуду. Справа, в посадке, стояли лагерем украинские войска. Два ГРАДа на базе УРАЛов, БТРы, ГАЗоны, УАЗики… Колонна, которую мы с Романом обогнали здесь несколько дней или минут назад, стояла здесь, обозначив боевую формацию. Я держал ее за руку, и мне было хорошо.

Темная ночь.

Ее голос глушил все радиопомехи и отдаленные крики горящих где-то заживо людей. Все было не важным рядом с ней. Горловка. Парк имени Горького. Неказистая, старая и высокая арка, возвышающаяся на входе в сквер, покрашенная в облупившийся зеленый цвет.

Только пули свистят по степи.

Белый. Он молча курит, глядя на небо. Я не вижу его, но он совсем рядом с нами, на базе ГО, где до сих пор стоит на столе фотография Большого на фоне российского триколора. Огромный мохнатый пес сидит рядом и воет на полную луну, внезапно разбившую черное блюдце беззвездного неба.

Только ветер гудит в проводах.

Мы идем, преодолевая сотни, а может быть и тысячи метров за каждый шаг. Кузьмич задумчиво пьет чай под навесом у себя на «Горыныче». Славик чистит автомат и точно знает – скоро начнется мясорубка. Он уехал. Теперь начнется.

Тускло звезды мерцают.

Старый спит. Его сломанное ребро уже заживает, но он все равно подсознательно боится повернуться на бок и храпит, лежа на спине. Армейская фляга лежит на большом столе неподалеку. Буквы на ней мерцают необъяснимым голубоватым светом. Янина сидит с мамой за столом и разговаривает о работе. Мягкий кухонный свет не в состоянии перебить тусклые блики невидимых звезд. Вот вздрогнул и зашумел холодильник у нее за спиной. Элла Николаевна глубоко вздохнула, взяв дочь за руку. За окном раздался отдаленный взрыв, на мгновение окрасивший небольшой участок ночи алым маревом.

Смерть не страшна.

Мы шли по осколкам стекол и не касались их. Стоявший в тени старый танк тоже, казалось, спал и взрывы давно уже не могли потревожить его сон. Склонившись над большой картой, разложенной на столе, стоял Игорь Николаевич Безлер и глядел в пустоту. Он уже знал, чем закончится эта война. В пепельнице, стоявшей неподалеку от Киева, дотлевала сигарета, так и не удостоенная затяжки.

С ней встречались не раз мы в степи.

Ее голос держал мой фантом на какой-то неведомой мне доселе частоте. Я вибрировал в такт этим всепоглощающим волнам священной музыки. Шаг. Я шагнул чуть раньше нее, и она на долю мгновения исчезла в нескольких километрах позади меня. Но вот она снова рядом. Мы стояли неподалеку от румянцевской линии окопов и смотрели на огонь. Монах со Студентом сидели возле небольшого, прирученного костра и, как в сказочном детстве, жарили на палочках сосиски. Монах, когда на него находило, был большим любителем поболтать, а Студент умел слушать, что делало их просто идеальными напарниками. Старая «семерка» Монаха стояла рядом, прислоненная к высокому дубу. В окопе дежурил сонный Космонавт, а в маленьком аккуратном блиндаже храпел и видел десятый сон Адмирал.

Вот и теперь надо мною она кружится.

Мы летели куда-то вперед, без точного определения этого понятия. Малой сидел на скамейке во дворе Аленкиного дома и обнимал ее правой рукой за плечо. Маленькая, но, порой, очень громкая собачонка копошилась возле них и нюхала подозрительный окурок черной сигареты Белого, который лежал здесь уже много-много лет и никак не хотел разлагаться. Я слышал, шо повязали его. На границе. Малой говорил тихо и вдумчиво всматривался в черно-красное небо. Та не, брешут. Все хорошо с ним будет. Ты забыл? Он же заговоренный у нас. Она закурила. Зарычав на неведомую угрозу, гавкнула маленькая собачонка. В соседском сарае засуетились куры. И землю снова укутала темнота.

Ты меня ждешь и у детской кроватки не спишь, и, поэтому, знаю, со мной ничего не случится. Ее голос вдруг стал грубым, отрывистым, металлическим, резким и очень громким. Она исчезла в берущей за самые внутренности вони. Бах! Бах! Бах! Гулкий, пробивающий время стук звучал, казалось, отовсюду. Неживой, отвратительный и калечащий барабанные перепонки железный лязг вдребезги разбил мой мистический сон. В лицо ударил кулак свежего воздуха и яркого, выжигающего через глаза самую душу, солнечного света. Дверь открылась.

 

 

Глава IX

 

– Так, все на месте? Хотя, куда вы денетесь, – ехидный смешок. – Москаль, давай, на выход.

Я лежал с поднятыми вверх руками, зажмурившись. Свет заполнил помещение мгновенно, как это всегда с ним бывает, а холодный, как мне показалось, летний воздух настиг его спустя несколько секунд. Бордовые стены контейнера изнутри были ребристыми. Вход был завешан тонкими полосками грязной, телесного цвета резины, видимо, для сохранения температуры внутри.

– Ну, мне долго ждать? Выходи, – я открыл глаза и разглядел вчерашнего знакомца – медведеподобного человека с длинными волосами.

Опершись руками на края ванны, я встал и медленно пошел к выходу, щурясь и глупо приоткрывая рот. Шаг. Что теперь будет? Не убьют, наверное. Я глубоко, продуманно вдохнул полной грудью. Тело благодарно принимало обогащенный кислородом воздух, переводя процессы в нормальный режим работы. Я медленно подошел к дверям и остановился, ожидая распоряжений.

– Выходи, присядь вот тут, – он указал на старые промышленные весы, видимо использовавшиеся когда-то для нужд рыбхоза.

Сев и обхватив колени руками, я вскинул голову и убито посмотрел на своих надзирателей. Второй, флегматичный седой мужчина, был в майке и шортах. Пистолет точно так же смотрел стволом в землю.

– Значит, смотри, – начал большой, – ты жить хочешь?

– Да, – снова я отвечал на идиотский вопрос.

– Тогда ты сделаешь то, что мы тебе скажем. Дашь интервью, скажешь, что прибыл из Крыма, где тебя завербовали.

– Когда?

– На днях, – заговорил второй. – Твой паспорт уехал в Мариуполь, без него ничего не получится, так что придется подождать.

– А что будет дальше?

– Ну, это уже как суд решит, – снова заговорил первый. – Наемничество, терроризм, сепаратизм. Должен же кто-то Славянск восстанавливать, да, москалик?

– Если я не соглашусь?

– Мы тебя убьем. – Если бы я был внимательнее, я бы уловил в его словах тень сомнения и неуверенности.

– Ясно.

Он заглянул в контейнер и крикнул остальным:

– Так, банда, выходим!

Я впервые рассмотрел своих новых знакомых. Дима был невысокого роста, щуплый, с короткими светлыми волосами и живыми серыми глазами. На вид ему было не больше двадцати-двадцати трех лет. Футболка, простой китель и зеленые штаны – вот и вся его одежда. Валера – намного старше, его слипшиеся черные волосы плавно переходили в недельную щетину, обрамлявшую угловатое, смуглое лицо. Большие карие глаза смотрели отсутствующе. У него не хватало нескольких зубов, а его голос был надрывным, грубоватым и высоким. Грязная, испачканная кровью форма. Рома сидел скрючившись. На нем были только камуфляжные штаны. По спине ужасными жилами расползлись багровые синяки. Несколько ребер у него были сломаны, и он все время держался за левый бок. Шаман, кого на самом деле звали Виталий, был очень похож на Диму – такой же тихий, улыбчивый парень, которого злой бог с размаху ударил о броню вражеского танка, размазав не плоть, но душу. Такая же одежда, те же короткие светлые волосы, те же ясные серые глаза. Во всех четырех парах глаз читалось одно единственное слово – безнадега. Страха уже не было. Человек не в состоянии долго чего-то бояться. Страх подобен молнии, которая исчезает, оставляя за собой разодранные облака, раскатывающийся по небосводу гром и серый, пробирающий до костей дождь. Как много я бы сейчас отдал за дождь, который мог принести нам вожделенную прохладу и остудить раскаленные металлические листы нашего проклятого ящика.

Я внимательно осмотрелся. Озеро было очень большим. На горизонте виднелся длинный, прямой мост, по нему мерно двигались маленькие фигурки автомобилей. На водной глади, обдуваемой ровным прохладным ветром, виднелись лодки и точечки купающихся людей. Слева, метрах в десяти стояло компактное двухэтажное здание, прямо перед нами протянулся причал, у которого покорно покачивались на волнах несколько лодок. Скелет небольшого подъемного крана, ржавевшего здесь уже очень давно, безмолвно нависал над укромной заводью. По правую руку, вдалеке, виднелись ворота. Там же виднелись какие-то здания, относительно свежей постройки. Пейзаж дополнял коричневый двухэтажный коттедж в стиле зажиточного торгаша. Такие обычно снимают выпускники, чтобы до потери человеческого облика нажраться и вступить во взрослую жизнь. Пахло летом, пляжем и водой. Полуденный зной постепенно переставал казаться спасительной прохладой, ярко контрастирующей с нагревшимся на солнце металлическим ящиком.

Мы сделали все свои дела, по очереди помылись, взяли приготовленный для нас пластиковый баллон с водой и по одному зашли в темную комнату. Полоска света между дверью и крышей не хотела исчезать, пока кто-то с силой не толкнул створку. Раздался лязг и железные штыри, служившие затворным механизмом, врезались в ушедшие за годы в землю пазы у основания контейнера.

Повисла тяжелая, черная тишина. Успевший набиться в душную темноту береговой воздух постепенно превращался в воду. Дышать становилось все труднее, говорить совершенно не хотелось. Я решил провести инвентаризацию. Ошметки серого скотча, которым были связаны мои руки, футболка, завернутся в полотенце, протухшие носки и пыльные кеды. Часы неизмеримо гнали беспристрастные стрелки по небесному циферблату. Жара становилась невыносимой. Сняв одежду, я остался в одних трусах, но все равно обливался потоками соленого, не желавшего испаряться пота. Да ему просто некуда было испаряться, воздух, наверное, содержал уже предельно возможную концентрацию влаги. Я начал искать. Что-то. Заползая под ванны и отвечая на смазанные вопросы Димы о своей жизни и службе, шарил руками по рельсовому полу в поисках чего угодно. Полиэтилен. Его было много, но применения ему я придумать не смог. Кусок веревки. Так, это уже ближе. Пластиковые ящики для рыбы. Хм, не знаю, что с ними делать. Пусть будут, пока что. Я встал и подошел к двери. Какие-то гайки выпирали из безупречно гладкой плоскости металлических дверей. Их необходимо открутить просто потому, что они есть. Пальцы скользят. Не получается! Дышать, дышать же! Боже, почему я не могу дышать? Где воздух?! Руки дрожали. Внезапный прилив агонических сил я использовал, чтобы в два шага дойти до своей ванны, взять один из гнилых носков и с его помощью попытаться открутить гайку. Я собрал воедино все оставшиеся силы истощенного организма и сжал пальцами восьмиугольник. А-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-агх! Я снова видел аутоскопическое изображение и управлял собой от третьего лица. Это – компьютерная игра, не более. Просто квест, который необходимо выполнить. Воспользоваться имеющимися в распоряжении предметами для достижения поставленной цели. Цель простая – добыть кислорода и не сойти с ума. Гайка, укрепленная вековой, казалось, ржавчиной, сдирала с пальцев кожу через вонявший всеми брошенными трупами носок. А-а-а-а-а-а-а-а-аг-г-г-гх-х-х-х-х! Поддалась! Она поддалась! Теперь – я терзал джойстик – крутить. Все, поддалась, гадина, сейчас я вдохну! Мерными, автоматическими движениями, я открутил ее и положил в свой инвентарь. Оголенный болт торчал перед моим виртуальным взором. Я толкнул его, и несколько кварков света ворвались в испепеляющий все и вся локальный ад. Мизинец слишком толстый. У меня не получилось выдавить болт совсем. Но теперь кислород поступал внутрь быстрее, чем раньше. На йоту, на кубический нанометр в секунду быстрее. Я остервенело припал к отверстию и, обжигая кожу о горячий металл двери, жадно всасывал холодный воздух, которого снаружи было бесконечно много. Раскаленная звезда превращала нашу тюрьму в ад, но священный воздух тонкой струйкой сочился сквозь пространство и время, наполняя меня энергией для продолжения жизни. Опа, а гаек-то этих – много! Я принялся изо всех сил пытать каждую, но, несмотря на все мои усилия, стоны и разорванные, казалось, от напряжения мышцы – поддалась еще только одна. Максимально вытолкнув наружу второй толстый болт, я впустил внутрь еще какое-то количество свежего воздуха. Пожираемый необъяснимым чувством вины, я жрал этот кислород, не делясь со своими друзьями, и, только вдоволь надышавшись, сообщил им о своем маленьком подвиге. По очереди подышав, мы разошлись по своим ваннам.

Итак, скотч, полиэтилен. Не густо. Руки автоматически скрутили пленку в жгут. Бессознательно я сделал петлю. Я не могу больше. Совсем не могу. Выдержит? Думаю – да. Куда ее можно прикрепить, чтобы выдержала?.. Некуда. Хотя, говорят, кто-то вешался и на дверной ручке. Просто нужна сила воли. А хватит ли ее у меня? Я обмотал жгут скотчем, чтобы он сохранял форму веревки.

– Я тут подумал… Не хочу больше. Повешусь тут. Не спасайте, ладно? Скажите потом, что спали и не видели ничего… – глядя на своих невидимых собеседников, я говорил тихо и обреченно.

Темная комната вдруг втянула в себя всю тишину из внешнего мира так, как если бы случилась разгерметизация, а мы были не самолетом, а атмосферой. Никто ничего мне не ответил. Мерное, тяжелое дыхание слышалось из углов. Мужики, видимо, обдумывали этот вариант спасения отсюда. Обдумывали всерьез.

 

(Продолжение следует)

Из архива: май 2026 г.