Камиль Гремио. Муза в камуфляже. Продолжение

Глава III

 

..ыв. Накрыло так же, если не сильнее. Но мы были уже готовы. Закрыв головы руками, дружно повалились ничком. Везде погас свет, и запилил по ушам омерзительный школьный звонок.

– Воздух!!! – орал кто-то из коридора. – Воздух!!!

Я бросился к шкафу, где хранились противогазы. Еще свежи были воспоминания о нашумевших бомбардировках с применением фосфорных боеприпасов. Монах поднялся и выдернул из бойницы подушку. Выставив наружу голодный ствол пулемета в боевом положении и сдвинув флажок предохранителя, всматривался в золотящийся рассвет. Бетонная пыль стояла сплошной стеной, и нарождающийся солнечный свет словно застывал в ней. Киса бросился со своим РПК в коморку, где тоже было оборудовано пулеметное гнездо. Я вскочил и крикнул:

– Я побежал!

И, не дождавшись ответа, кинулся вслед за Кисой в свою комнатушку за фотоаппаратом. Нащупав в темноте кнопку включения, нажал ее, словно спусковой крючок, перевел камеру в режим записи видео, повесил ее на шею и выбежал в темный коридор. В голове продолжали роиться мысли о том, что, наконец, я нахожусь в центре событий и теперь по-настоящему смогу что-то сделать. Я говорил вслух со своими будущими зрителями, рассказывая им что-то об авиаударе. Там, где была лестница, горел дежурный свет. Я бежал вперед. Туда. Навстречу мне попался какой-то парень. Мы встретились в узком проходе между сейфом и стеной так, что кому-то пришлось бы уступить дорогу.

– Раненые еще есть здесь, нет?

– Проходи! Проходи! Проходи! – его голос срывался, в каждом вдохе чувствовался пульсирующий страх.

– Давай, ты проходи! Я-то нормальный!

– А я шо? – мой ответ как будто выдернул бойца из его собственной пылающей вселенной, заставив даже в этой критической ситуации опровергнуть собственную ненормальность.

– Ну, в смысле, может, раненый, я не знаю!

И он растаял где-то во тьме за моей спиной. Я нацепил старенький противогаз и побежал вперед, мысленно проклиная дурные сейфы, расставленные в проходе в шахматном порядке. Добрался до лестницы. Сверху массово, но, надо отметить, без какой бы то ни было истерики, спускались ополченцы.

– Наверху есть кто? Помощь нужна? – я говорил очень громко, но через противогаз меня слышали плохо.

– Вверх! Вверх! Срочно!

– Там, – я сдвинул резину противогаза с лица, – помощь нужна?

– Там… Там нужно, шобы с противогазом были, тушили!

И я зашагал вверх по лестнице, двигаясь против уже разреженного течения людей. С улицы вовсю светило ехидное солнце, отражая мутные лучи, отфильтрованные запыленным стеклом в кровавых пятнах. Лестница была залита кровью. Алый след тянулся откуда-то сверху, с четвертого этажа. Стоял шум, гомон, люди громко обсуждали что-то, но я не вникал. Остановился на площадке между этажами и спросил проходивших мимо ребят:

– Наверху есть еще кто-то? Раненые есть наверху?

– Не знаю!

– Не зна… – голос второго утонул где-то в нескольких метрах подо мной.

Я снова побежал. Поднявшись на четвертый этаж, закричал:

– Пацаны! Где?

– Да вот они, вот…

– Я не з…

Голоса звучали со всех сторон. Взволнованные, испуганные, спокойные. Я вошел в пылающее ярко оранжевым огнем помещение. В прошлом это был актовый зал УВД, а сейчас – самая большая во всем здании комната отдыха ополченцев. Навскидку я бы предположил, что здесь могло запросто поместиться больше тридцати человек. Справа в стене зияла огромная дыра, больше похожая на рану, в которую зловеще заползал ветер, раздувавший пламя. Пыль, взвившаяся в воздух и причудливо кружившая под потолком, принимала в себя лучи, прорывавшиеся внутрь сквозь изрешеченную крышу. Это создавало эффект разверзающихся небес и лившегося на грешную землю эдемского света. Я подбежал к пробоине в стене и посмотрел вниз: уже ставший для меня привычным пейзаж был грубыми, но основательными мазками перекрашен в бурый цвет.

– Раненые есть тут? Голос подайте! Есть кто живой? – я кричал это скорее себе самому.

Я самозабвенно, на чем свет стоит, крыл пилотов, украинскую армию и всех, кто попадал в мое поле дежурной ненависти. Скорее за то, что мне было совсем не страшно. Война! Где ты, война моя? Почему даже здесь, среди плавленого бетона, паники и ужаса, ты не даешь мне почувствовать себя? Я метался по пылающей зале, искал огнетушители, перекидывался рублеными фразами с остальными ребятами, которые пытались победить адское пламя. Камера неистово билась о мою грудь, выхватывая случайные эпизоды выжившего из ума утра. Я требовал подать давление на пожарный рукав, остервенело дыша через противогаз воздухом, который казался жидким.

– Зачем снимать? – огорошила меня вопросом какая-то девушка, стоявшая возле лестницы, когда я кричал кому-то внизу, чтобы увеличили давление воды.

– Я с этой целью здесь нахожусь.

– Понимаю, но лица не снимайте, не надо, – она, как-то умудрялась думать об этом, стоя на забрызганном кровью полу в горящем здании.

Я побежал вниз по лестнице. По кровавому следу. На втором этаже было много народа. Вторая ракета, как оказалось, попала прямиком в оружейную. Самая заселенная комната и оружейка – отличный выбор целей, отметил я про себя. В комнате толпились солдаты. Кто-то искал телефон, кто-то собирал патроны, рассыпавшиеся по полу, кто-то держал в руках несколько автоматов. По счастливой случайности гранаты не взорвались. Окна были вырваны с мясом из развороченной бетонной стены, а на полу валялся кусок батареи, скрученный в спираль ДНК. Филина нигде не было видно. За спиной раздался голос:

– Все выходим, выходим!

– На первый этаж бежим! – подхватил кто-то другой.

И мы побежали. Быстро. Стремительно. Кажется, снова была объявлена воздушная тревога. Или что-то другое случилось – я тогда не знал и просто бежал вместе со всеми, сняв, наконец, надоевший противогаз. На простыне, возле выхода во внутренний дворик, лежал парень. Лужа крови больше не расползалась по полу: какая-то девушка умело боролась за его жизнь и побеждала. Бедренная артерия его была вспорота и, видимо, это он оставил за собой темно-бордовый след, когда его спускали вниз, под защиту прочных несущих стен. Бинты были пропитаны кровью и перекисью водорода. Рядом на коленях стоял Славик и помогал накладывать повязки. Несмотря на то, что рассвет уже почти перерос в световой день, здесь все еще было очень темно. Я сунул Славику свой фонарик – больше ничем помочь раненому я просто не мог. Мы сидели вдоль стен, когда парня положили на носилки и понесли на улицу к ожидавшей его карете скорой помощи.

– Где, бля, трехсотый, сука?! – Юра, тот самый безбашенный водитель «семерки», с которым я выезжал на задержание в самом начале, потерял голос и теперь просто хрипел.

– Четвертый этаж, большой зал наш! Который – зал актовый, – кто-то ответил ему из темноты.

– Да шо ты, это, там один только. Заваленный, – раздался еще один голос.

– Один, да, – отозвался первый.

– Мы его не нашли! Не нашли его! – громко возразил я.

– Ну, пожарники сказали, он там! – первый голос настаивал на своем.

– Сейчас, воздух отменят – сбегаем, – сказал я, – а то нас там тоже накроет.

– Скажите им, что горит третий этаж, правое крыло, – это был новый голос.

– Третий этаж, правое крыло? – я не знал об этом.

– Да, горит там…

– А где у нас пожарники? – и, не дождавшись ответа и отбоя тревоги, я побежал их искать.

Никто не отзывался. Я закричал куда-то вверх, и на мгновение наступила какая-то нездоровая тишина. На лестнице никого не было, когда я поднимался на четвертый этаж. Там работали двое или трое мужчин, и я рассказал им про новый очаг пожара.

Я снова натянул на лицо резиновую маску и двинулся вглубь залитой алым солнечным маревом комнаты. Раненых здесь не было. Был один погибший; он лежал под обломками стены. Вокруг валялись матрасы, какие-то доски, тряпки и книжки, а у этого парня не было половины головы. Выкрученная рука торчала из-под завала. Первая смерть, которую показала мне эта война. Я хотел ее прочувствовать. Прожить эту смерть до конца, до последнего вздоха, заглянуть к ней в архив. Чтобы как-то, пусть рвано, нескладно и плохо попытаться ее написать для других.

Небо вновь сотряслось взрывами, но кто-то крикнул, что это стреляют наши. Видимо, самолеты зашли на второй круг для новой атаки. Сквозь шум, уже спустившись вниз, я услышал рев Большого. Он перекрывал голоса и разрывы. «Воздух, бля!» – кричал он. И снова, это снова случилось: из относительной безопасности первого этажа нужно было бежать в зеленку. Я вышел из бурлящего здания и остановился, прижавшись к стене, справа от выхода. Мимо меня прошел перебинтованный парень, которого я немного знал. Его посекло осколками, но, судя по тому, что он передвигался самостоятельно, не было ничего серьезного.

«Короткими перебежками! Раненого пропустить! Короткими перебежками уходим в зеленку!» – раскаты рыка Большого снова заглушили голоса войны, беспорядочно звучащие, казалось, отовсюду. «Без паники!». Люди шли и шли мимо, а я вновь говорил что-то, но никто не слышал меня. Завывала сирена пожарной машины, наперебой звучали разные команды, а люди шли. Я думал о том, что сегодня ничего не поменялось: что вчера, что позавчера, что сейчас – все одно. Неопытная война сегодня училась держать в руках оружие, останавливать кровь, спасая кому-то жизнь, ломать бетонные стены и литься эдемским светом через изрешеченную крышу. Выбежав на проезжую часть, я рассматривал нашу базу через призму объектива камеры. Батарейка почти села. По крыше прогуливался одинокий солдат, держащий в боевом положении голодный до самолетов ПЗРК. Сделанный из баннерной ткани флаг республики переливался на солнце и пульсировал на ветру. Батарейка села.

Я курил, стоя под елью возле большого рекламного щита, на котором был изображен товарищ Сталин, как центральная фигура типового антифашистского сюжета. Рядом стоял Монах и тоже курил. Мы молчали. Но тут я заметил, как возле крепостной стены остановился командирский «Ланос».

– Так, дружище, извиняй, я побежал.

Я нутром почуял, что намечается что-то интересное. Когда я оказался возле машины, из ворот выбежал Майор, а за ним – Таня. За рулем сидел Большой.

– Командир, разрешите с вами! – я потряс камерой, не уточняя, что она разряжена.

– Разрешаю.

И я прыгнул в машину. Завыла сирена, Дима втопил педаль в пол. Я до конца еще не понимал, что происходит, но сидел с чрезвычайно умным видом, превратившись в слух.

– Командир, куда?

– На Веровку.

– Понял.

–Сушка в ту сторону куда-то упала.

Ага! Значит, все-таки, сбили, подумал я, доставая планшет, где еще была жива батарейка. Я надеялся хотя бы в невысоком качестве заснять вожделенную охоту на катапультировавшегося пилота. Мы неслись по городу, жившему своей жизнью, несмотря на утреннее нападение. Вырвавшись же из его объятий и на одном дыхании пролетев одноэтажный квартал, машина остановилась. Солнце уже вовсю поливало землю ультрафиолетом. Комбат с Димой торопливо вылезли из «Ланоса» и к ним тут же подбежал командир Веровки. После короткого разговора выяснилось, что с траекторией падения самолета мы немного ошиблись, и нужно ехать на Майорский блокпост. Прогремел емкий матюк, и мужики бегом бросились обратно к машине. Димка крутанул ее практически на месте, и мы, поднимая пыль и визжа покрышками, рванули по дороге в сторону города. Через какое-то время мотор начал чихать.

– Что такое?

– Да осколок, видимо, что-то там повредил! – Большой безуспешно насиловал педаль газа – автомобиль терял скорость.

Теперь мы двигались не быстрее сорока километров в час, что злило комбата до какого-то невиданного мной до сих пор предела. Он постоянно с кем-то говорил по телефону, видимо, связываясь со всеми блокпостами по очереди. Минут за тридцать доползли до Майорского блока. Там нас уже ждала «шестерка», приготовленная на смену подраненному «Ланосу». Ребята, несшие службу на этом отдаленном посту, живо жестикулируя и размахивая руками, подтверждали, что видели, как самолет падал куда-то в сторону Артемовска. Это была, как я узнал уже потом, нейтральная территория, но мы, все равно, без колебаний рванули вперед. Майор взвел свой автомат. С обеих сторон мелькала беспросветная зелень, а когда она закончилась, мы начали всматриваться в безликие поля, то тут, то там утыканные одинокими постройками. Черного столба дыма, который должен был указывать на место падения истребителя, видно не было. Мы около часа петляли по лабиринтам дорожной сети, останавливались, чтобы пообщаться с местными жителями, постоянно держали на связи десятки людей и до боли измозолили глаза о бескрайние пейзажи, накрытые куполом чистейшего неба, но все было напрасно: самолет как сквозь землю провалился.

Дорога была перекрыта змейкой из автомобильных покрышек. Над укреплениями из мешков с песком развевался российский флаг. На Майорском блокпосту. Кстати, названному не в честь нашего комбата, а соответственно названию ближайшего поселка – Майорска. Нас встретил высокий заспанный мужчина с автоматом.

– Не нашли? – он обратился к вышедшему из машины Большому.

– Да черт его разберет, куда он делся, – Дима был зол и раздосадован.

– Глянь – мы тут замотали патрубок… – он повел Большого к стоявшему на обочине «Ланосу».

Мы тоже вылезли из «шестерки». Я закурил и обратился к Тане:

– Вот, я, как только жахнуло, сразу начал снимать. Не знаю, что получилось – не смотрел еще. Батарейка дохлая, сейчас глянуть не получится. На компьютер переброшу – вместе посмотрим, хорошо? Кадры, должно быть, просто бомба!

– Конечно, конечно, я зайду, как ты закончишь переписывать.

– Ну и надо подумать, как будем распространять. Это уже не бытовуха с беженцами – это гораздо круче. У нас есть выходы на российские СМИ?

– Ой, я не знаю. Надо будет поспрашивать. Хотя бы на youtube сперва выложим, а там разберемся, хорошо?

– Ну ладно, дело ваше. Но такой материал просто так в стол убирать нельзя.

– Поехали! – Большой окликнул нас, приглашая перебираться в подлатанный «Шевроле».

Подходя к машине, я увидел, что капот был грубо вспорот в двух местах. Сантиметров по семь отверстия, и правда, больше всего походили на следы попадания шальных осколков.

«Ланос» пополз в сторону города. Зазвонил телефон комбата.

– Взяли?! – Майор явно испытывал разочарование напополам с радостью от этого известия. – Ага, ага, добро!

Из этого разговора я понял лишь, что более расторопная группа поиска из другого подразделения умудрилась нас обставить и что мы все-таки шли по ложному следу.

У стены по-прежнему кипел настоящий шухер. Пожарные машины еще не уехали, ополченцы в броуновском движении циркулировали туда-сюда, у входа стояло несколько машин без номерных знаков, перекрашенных в защитные цвета с помощью аэрозольных красок.

Поднявшись к себе, я первым делом поставил камеру на зарядку. Дрожащими от нетерпения руками даже не сразу сумел извлечь из нее карту памяти. Пока загружался компьютер, я поставил чайник, открыл окно и закурил. Как только на дисплее проступили обои рабочего стола, я щелкнул на иконку браузера и тут же вставил флэшку в кард-ридер. Связи не было. Да что ж такое! Неужели кабель перебит? Связь именно сейчас была необходима как воздух, ведь такие материалы – это продукт скоропортящийся. Я запустил копирование видео на жесткий диск и достал планшетный компьютер, прикурив от дотлевающего окурка новую сигарету. Мобильная связь, как всегда отвратительная, все-таки была. Первым делом я написал небольшую заметку на нашей новостной страничке:

«Сегодня, в 4:20 утра (символично, правда?) фашистская хунта нанесла авиаудар по базе Народного ополчения ДНР в бывш. УВД г. Горловка. В результате подлой атаки погиб один доброволец. Шестеро получили ранения и находятся в больнице. В здании начался пожар. Он был быстро потушен ополченцами и прибывшим на место пожарным расчетом. Один из двух самолетов, которые совершили этот акт террора, был сбит бойцами ополчения. Убийца, называющий себя летчиком, будет пойман. Официально обращаемся к жителям города: Горловка живет спокойной жизнью, пусть так продолжается и дальше. Не давайте террористам того, чего они хотят. Не давайте им почуять ваш страх. Не бойтесь врага, мы встретим его достойно.

Фашист! Если ты читаешь это, то знай – тебе не победить народ! Никогда!

Полный отчет будет позже».

Уронив в дымящуюся кипятком кружку пакетик чая, я включил уже успевшую к этому времени скопироваться на винчестер запись. Слышать свой голос со стороны – всегда необычно. На экране мелькал огонь, камера прыгала и дергалась. Очень многие превосходные моменты, к моему глубочайшему сожалению, были, как оказалось, проглочены беспощадным полумраком этого утра.

Я сделал маленький глоток. Горячий чай обжег язык.

Свое сообщение для нее я начал словами: «Нас разбомбили. Все хорошо, я жив, здоров, не ранен, работаю над материалом». Я понимал, что новость о сегодняшнем инциденте не скоро доберется до моего города: подумаешь, врезали по какой-то Горловке. Ерунда в сравнении с аэропортом Донецка или Славянском. Но в эти секунды мне срочно нужно было поговорить с ней. Несмотря на шум и водовороты людей за дверью, я был абсолютно, космически один в эти минуты. Но каждый раз она оказывалась рядом. И каждый раз я находил в себе силы двигаться дальше. Наш разговор был кратким и емким. Успокаивать ее было не нужно: она была из тех женщин, которые часто и много плачут по пустякам, но когда происходит что-то действительно из ряда вон выходящее, способны вести себя собранно и быть настоящей опорой для своих мужчин. Большего мне было и не нужно. Допив чай и прикурив очередную сигарету, я вышел из комнаты, взяв с собой уже успевшую чуть подзарядиться камеру.

Первым делом я поднялся на четвертый этаж. В бетонного цвета хаосе понуро копались ополченцы, видимо, в поисках каких-то своих вещей, брошенных при срочной эвакуации. Пыль все никак не оседала, подбрасываемая к потолку завывающим в ранах здания ветром. Я фотографировал развалины, дыры в стенах и потолке. У сцены стоял невысокий, совсем молодой парнишка и о чем-то рассказывал Старому, рисуя руками в воздухе. Я подошел ближе, но диалог уже завершился. Старый выглядел невероятно подавленным, но – и это было отличительной чертой его личности, – увидев меня, искренне и тепло улыбнулся:

– Как ты, братик?

– Да в порядке все. Вот, материал готовим для общественности, так сказать. В этот раз я хочу шума.

– Ну, так ты это, с Шуриком вот пообщайся – он как раз на дежурстве был. Видел многое.

– Правда? – я был очень обрадован и удивлен.

– Ну конечно, он тебе все расскажет. Ну, давай, – зазвучали первые ноты песни «Моя любовь» группы «Би-2» и замкомбата вытащил из кармана сотовый телефон, уже шагая в сторону выхода.

Я подошел к пацаненку и поздоровался.

– Привет. Старый сказал, что ты видел, как все происходило. Расскажешь на камеру?

– Ну… – он замялся, – а лицо можно не показывать?

– Давай вот как поступим, – с этими словами я снял свою серую панамку и отдал ему, – ты на глаза сдвинь, а я ракурс такой возьму, что ничего видно не будет, добро?

– Ну, если так, то я согласен, – парень оживился. Было видно, что он не прочь рассказать о пережитом на камеру.

И я включил запись. Он рассказывал про то, как самолеты заходили в атаку, что их было два, один прикрывал другой, сбросив фаеры, как называли тепловые ракеты, сбивающие с толку системы теплового наведения, используемые в подавляющем большинстве моделей противовоздушных ракет, как ребята успели вовремя подать тревогу, чем, видимо, спасли очень много жизней. Мы подошли к пробоине, потом я показал крупным планом осколки кассет, которые, между прочим, были запрещенным видом оружия. Закончили же мы интервью словами «Наше дело – правое!». Я забрал у смущенного бойца панамку, искренне его поблагодарил, угостил сигареткой и отправился к лестнице. Поднявшись наверх, на крышу, я ненадолго замер, закрыл глаза, подставив лицо ветру. Запах городского лета ласкал ноздри. Я гулял по крыше, искренне любуясь примитивными пейзажами промышленного шахтерского городка. Вдалеке, среди бушующего зеленого моря, сияли отраженным полуденным солнцем купола. Кадр. Еще кадр. Через дыры в крыше был виден актовый зал. Потянувшись и громко зевнув, расправив руки до хруста в плечах, я спустился к себе в кабинет. Интернета по-прежнему не было. Зашла Таня. Мы вместе пересмотрели запись.

– Это очень сильно у тебя получилось. Не страшно было?

– Страшно то, что нет сети. Кабель перебило, видимо. Я не могу это выложить.

– Так на втором этаже есть же Интернет.

– А где там?

– Да везде. Знаешь, сходи в двести пятую комнату, там должен быть местный газетчик, Эдуард Павлович зовут. У него сможешь спокойно все выложить в Интернет. Только сперва надо будет снять во дворе осколки ракет, ребята собрали.

– Это запросто, спасибо!

Допив уже остывший чай, я спускался вниз по лестнице. Мимо меня то и дело проходили люди в нетипичной для нашего подразделения экипировке: отличные разгрузки, туго набитые амуницией и увешанные гранатами, дорогие боевые шлемы, стрелковые очки и новенькие импортные радиостанции. Видимо, приехали из центрального горловского штаба, где находились подразделения таинственного Беса.

Во внутреннем дворе, прямо возле выхода, лежала груда металла. Куски ракет: осколки двигательных и поражающих элементов с нанесенными маркировками. На плацу собрали, наверное, весь наш личный состав. Но меня все происходящее опять не касалось, ведь я был занят делом. Никто мне не мешал, и слава богу. Но я все-таки, засняв короткий ролик с обломками и повреждениями здания, встал чуть поодаль и стал наблюдать за происходящим.

Бойцы замерли непривычно ровными рядами. Лица были серьезные, никто не хихикал, никто не прятал за спиной дымящиеся сигареты. Напротив, ровно по центру плаца, стоял, держа руки за спиной, невысокий, какой-то малохольный даже, мужчина лет пятидесяти пяти. Высокая армейская кепка с козырьком, простая камуфляжная футболка и обычные штаны – но взгляд… Не пронзительный, не гипнотический, не стальной. Я бы его охарактеризовал избитым словосочетанием «леденящий душу». Мужик стоял молча. Непропорционально большие, как мне показалось тогда, аккуратно подстриженные усы слегка дергались. Было видно, что он напряжен. Майор орал на какого-то несчастного жутким матом. Большой басом требовал немедленного расстрела, а Бес просто стоял. От этого человека исходила аура силы. В его присутствии было сразу понятно – он главный. Я впервые увидел его вживую, но многое о нем слышал. Например, то, что когда он пришел к власти в городе, а иначе, как приходом к власти, это назвать было нельзя, его бойцы объявили жесткую войну наркоторговцам. Со слов своих товарищей я узнал, что за две недели в Горловке не осталось наркотиков. В принципе. Каленым железом выжигались с тела серого депрессивного городка любые проявления этого безусловного зла. И вообще воцарился порядок, которого раньше тут не видел никто. Разумеется, рассказывали и о перегибах, отжимах бизнесов и прочих ужасах передела власти, но в целом население Игоря Безлера поддерживало безусловно. Говорили, что он лично разработал и провел огромное количество военных операций ополчения по всей территории мятежных республик и что его бойцы никогда не знали поражений. Собственно, именно его, Беса, подразделения и являлись основной боевой силой Горловки. Наш же батальон занимался только и исключительно блокпостами. Ну и милицейской работой, если требовалось.

– Арестовать, б..! – Майор сорвался на хрип.

– Твари! Да они бухали полночи! – Большой не отставал от командира в шельмовании провинившихся.

– На подвал! – комбат пылал несдерживаемой ненавистью.

Жуткая брань, как я понял, относилась к командиру расчета ПЗРК, дежурившего этой ночью. Я ни у кого ничего не спрашивал. И все мое представление о событиях той ночи зиждется исключительно на бесконечном разнообразии слухов. Но я восстановил для себя примерно следующую картину: наши зенитчики пили и проворонили самолеты, а потерь избежать удалось потому, что дозорные вовремя подняли тревогу, и потому, что первый удар пришелся по оружейке, а не по казармам. Раз самолет все-таки удалось сбить, значит, либо он зашел на второй круг и подставился, либо работали не наши, а безлеровские ПВОшники. Вот какого-то парня, грубо подгоняя, повели в здание. Видимо, это был самый старший расчета. Сухой закон властвовал неумолимо, и что с этим парнем случилось дальше, я не знаю.

И вот все стоят по стойке смирно, немного успокоившийся комбат что-то говорит, а в ответ откуда-то из второй шеренги бойцов звучит мерзкий такой, гнусавый голосишко:

– Пошел на…! – прямым текстом, на три буквы.

Наступила гробовая тишина. Бес по-прежнему молчал. Через несколько секунд фразу повторили. Тем же самым омерзительным голосом. То ли шок, то ли какое-то нечеловеческое спокойствие, которое вдруг нахлынуло на командиров, заняв место утренних треволнений, заставило Майора просто продолжать свою речь, не заостряя внимания на невообразимой суицидальной выходке.

Я же отправился обратно в здание, поднялся на второй этаж и постучал в дверь комнаты номер двести пять.

– Да-да, войдите!

– Добрый день, Эдуард! я работаю в… вернее я – отдел пропаганды нашего батальона, – начал я, войдя в прохладный кабинет, скрытый от зноя еловыми ветвями за окном.

– Здравствуйте. И чем я могу вам помочь?

– У меня в кабинете кабель перебило интернетовский, могу я вас попросить предоставить мне доступ в сеть? Я очень хороший материал сделал, его нужно смонтировать и выложить, а у меня даже и видеоредактора нет.

– Ну, вы можете скачать программу у меня, а потом работать уже у себя, потому что мне пора уже уходить. Срочное дело. Попозже, через часика полтора, заходите. Тогда и загрузите в Интернет.

– Спасибо вам большое. Тогда вот на эту флэшку мне программу закачайте…

Он аккуратно взял у меня маленькую черную карту памяти и подключил к своему компьютеру.

– Хотите чаю выпить? – лениво водя мышкой по столу, не глядя на меня, спросил он.

– Нет, вы знаете, я тоже спешу. Очень много дел.

– А что вы наснимали-то хоть? – Эдуард, который был уже опытным, но местечковым журналистом, с напускным равнодушием посмотрел на меня.

– О, так самое пекло и наснимал. Хотите глянуть? – я присел на свободный стул и стер со лба пот рукавом. Мне вдруг захотелось похвастаться перед коллегой своим успехом.

– Пожалуй, давайте попозже. Мне, правда, пора. О, записалось уже. Возьмите.

Он вернул мне флэшку, и мы пожали друг другу руки.

– Ну, тогда до встречи! – я уже стоял в дверях.

Он кивнул и улыбнулся мне на прощание.

Видеомонтаж никогда не был моим коньком. Но примерно за два часа я сумел склеить более или менее удобоваримый и хронологически верный ролик. Поставив видео на обработку, которая должна была, по расчетам программы, занять не менее сорока пяти минут, я пошел в столовую. Есть хотелось просто жутко. За столами сидели все те же хорошо экипированные суровые бойцы Безлера. У стен стояли какие-то футуристические калашниковы, явно не 74-й серии, укутанные бутафорскими листьями снайперские винтовки Драгунова и, кажется, даже, один Винторез. Я чувствовал себя неуютно среди этих своих-но-чужих бойцов. Я завидовал им. Но эту зависть компенсировал страх смерти, риск встречи с которой у них был несравнимо выше моего. На планшете коротко мигала зеленая лампочка, оповещая меня о новом входящем сообщении. Какой-то парень, который представился администратором новостного горловского сайта, очень хотел поснимать внутри УВД. Я согласился провести его внутрь и показать все интересные моменты взамен на его содействие в продвижении нашей батальонной страницы в социальной сети. Мы договорились встретиться через полчаса у входа на территорию. Вернувшись к себе, я еще некоторое время ждал, пока видеоролик будет готов. И вот я уже спешил вниз, на второй этаж, в комнату номер двести пять.

В кабинете, помимо Эдуарда, был еще какой-то мужчина. В двух словах я бы охарактеризовал его как человека с прошлым. Когда мы вышли покурить в коридор, он представился:

– Владимир. Я координатор от ДНР по Горловке.

Пожал мне руку, я представился в ответ.

– У вас очень… интересное прошлое, не так ли? – я вел себя достаточно нагло и он, видимо, это оценил.

– Интересное, – кратко, емко, без тени стыда, но и без налета гордости согласился Владимир, медленно кивая головой и всматриваясь в меня.

– Знаете, раз вы представляете республику, давайте я с вами посоветуюсь. Когда только прилетело, я начал видео снимать. Вот нарезал, смонтировал, сейчас будем в сеть выливать. Мое непосредственное руководство материал устраивает. Давайте с вами вместе бегло проглядим, может быть имеет смысл что-то доработать или убрать. Там ужасно много матерщины.

Мы докурили и зашли в кабинет. Просмотрев первые пять минут ролика, Владимир одобрительно закивал. Он был солидным мужиком еще из поколения афганцев. Улыбка на его лице готова была вмиг уступить место ярости. Выживший в мясорубке девяностых и ставший уважаемым человеком в республике, он производил сильное впечатление.

– Знаешь, а надо оставить. Все как есть. Правда в чистом виде. Эдакая правда-матка. Мы сейчас с Палычем мое обращение записали. Его нужно добавить куда-то в начало ролика и смело можно выкидывать в Интернет. Республика одобряет. Вот еще что. Нужно пойти по городу погулять. Поснимать мирную жизнь, деток малых, женщин, машины, улицы, все что угодно. Смысл – показать, что мы не боимся, что нас не запугать и наш город будет дальше жить своей жизнью. Не в службу, а в дружбу, сделаешь?

– Ладно, тогда, давайте я в город, а Эдуард с вашей речью поработает. И еще парни, местные журналисты, просились ко мне в гости – поснимать руины. Они уже, наверное, подошли. Как вы думаете, сколько времени займет монтаж вашего обращения?

– Сколько? – Владимир перевел взгляд на полного, невысокого и лысоватого Эдуарда, который деловито водил по столу мышкой.

– Да не больше сорока минут.

– Отлично! Значит, все успею сделать и вернусь к вам вовремя!

Махнув рукой, я выбежал в коридор. С серьезным видом пройдя КПП и заметив двух неуверенно стоявших у стены молодых ребят, жестом пригласил их следовать за мной. Впервые я почувствовал себя настоящей частью ополчения, когда коротко бросил дежурившим на входе «Они со мной» и, не вдаваясь в подробности, прошел во дворик. Волшебное чувство – причастность. Интуитивное общение, взаимная идентификация в качестве «своего». Скольких война завлекла этим чувством? Думать об этом не было времени. Мы поднялись в разбомбленный актовый зал. Пыль улеглась, самые упорные угольки перестали сочиться струйками дыма.

– Н-да…

– Вы снимайте, снимайте. Вот сюда прилетело, – я указал рукой на пробоину и тут же обратил их внимание на потолок, – вот здесь следы от кассеты. Уже подтверждено, что они кассетой врезали. Осколки все собрали, лежат во дворе. Идемте на крышу, там красиво!

– Хорошо, – несколько заторможено ответил один из ребят.

Высокий и худощавый брюнет явно не понимал моего отношения к происходящему. Он выдерживал какой-то торжественно-печальный тон, и мои простые определения его заметно коробили. Но эту свою мысль я тоже решил додумать потом. Сейчас нужно было оперативно провести экскурсию и вернуться к своей работе. Я совсем забыл про вылазку в город. Время поджимало.

– И еще, мужики. Давайте поступим по-джентельменски. Не выкладывайте в сеть этот материал раньше меня. Моя работа еще не совсем закончена. Мне нужно съездить в город. Через час я напишу, когда все будет готово. И тогда выкладывайте свой материал, хорошо?

– Ну, не вопрос… – в воздухе буквально запахло разочарованием. Но я был непреклонен.

Ударив по рукам, мы попрощались. Я не стал сопровождать парней до выхода – не маленькие, сами разберутся. Мне предстояла вылазка в город. Заскочив в столовую, и наполнив флягу холодной водой, я выбежал во двор.

– А вы, да, снимали внутри пожар?

– Да, – я обернулся на голос. Его обладателем был мужчина с черными короткими волосами, в рубашке без рукавов.

– Меня Евгений зовут. Комбат сказал, что у вас материал интересный есть. На меня вышли с московских «Вестей» – хотят сделать сюжет про сегодняшнее.

– Замечательно. Как с ними связаться?

– Девушку Татьяна зовут, я ей отправлю ваш номер телефона, и она сама позвонит. А то, я боюсь, вам дороговато будет.

– Воистину! – я выбросил окурок в переполненную урну. – Скажите, а вы сейчас в город не едете?

– Еду.

– Подкиньте до новой церкви, пожалуйста.

Мы ехали по живому городу. Вечерело. Машина остановилась напротив храма, все еще хранившего полноценный дневной свет. Женя отправил куда-то мой номер телефона, и мы попрощались. Взмыленный, уставший, в потной футболке и мятом кителе, с растрепанными войной волосами и висящей на шее уставшей камерой, я шел по вечернему городку. С этого дня я буду всем громко говорить: «Я – горловский!». И, черт побери, это звучало гордо! Я очень давно не спал и, как всегда это со мной бывает, у меня открылось второе восприятие: я четче видел мир, чутче слышал людей, чаще дышал и чище мыслил. Запоздалая свадьба гуляла в парке возле церкви. Мизансцена была как нельзя кстати, но камера предательски издохла на первом же кадре. «Епископ греческий и константинопольский!» – экзотически выругался я, доставая планшет. О качестве фотографий пришлось забыть. Но мне уже было, если честно, все равно. Побродив немного по городу и нащелкав несколько унылых однотипных натюрмортов мирной жизни, я поймал такси и за несколько минут долетел до базы.

Эдуард Павлович уже закончил монтаж и явно пребывал в нетерпении. Когда я вошел, он был занят пролистыванием ленты новостей в обратном порядке.

– Ну, наконец-то!

– Извиняйте, задержался немного.

– Садитесь, доделывайте.

Я устроился в его удобном кресле с высокой спинкой и, достав из планшета карту памяти, скопировал последние штрихи нашего ролика на компьютер. Через десять минут видеозапись появилась в сети. Мы выложили ее синхронно: он на своем канале в youtube, а я, сидя за соседним стареньким компьютером с пузатым монитором, – на новостной странице «Витязей». Получился достаточно длинный, но вполне содержательный материал. Сразу же следом в сеть отправились несколько байт информации, дающие отмашку тем двум парням.

– Эдуард, я уже вообще не соображаю, что происходит. Спасибо за содействие, всего вам доброго, родина не забудет, рад был знакомству, пойду к себе отдыхать.

Он улыбнулся, понимающе кивнул, пожал протянутую мной руку и тоже засобирался домой. Стоило мне закрыть дверь в его кабинет, как планшетник в кармане завибрировал и издал звук, отдаленно похожий на старинный телефонный звонок. На дисплее отобразился российский номер телефона.

– Алло.

– Здравствуйте! Меня зовут Татьяна, я работаю на телевидении, в программе «Вести».

– Да-да-да, мне передали уже, что вы позвоните, – я тоже представился и очень разволновался, – скажите, чем я могу вам помочь?

– У вас есть видеозаписи сегодняшнего инцидента?

– Так точно, из самой преисподней.

– А я могу получить эти записи? В принципе, вы можете рассчитывать на гонорар.

– Знаете, все находится в свободном доступе в Интернете. Пожалуйста, берите, пользуйтесь.

– Закройте, пожалуйста, публичный доступ к этому видео! Хотя бы на пару часов!

– Так, давайте найдем компромисс. У меня там аудитория, прости господи, человек сто пятьдесят. Я просто пока не буду распространять дальше. Идет? Насчет гонорара давайте так: этот материал используйте, как вам нравится, а вот на будущее, если еще что-то интересное получится снять, то мы к этому разговору вернемся.

– Хорошо. Как вас найти в Интернете?

Я продиктовал адрес своей страницы, попрощался и нажал на сброс.

Поднявшись к себе, я застал мужиков за тем, как они выносили из нашей комнаты все, что только можно было унести.

– Ой! А что здесь творится? Грабите? – я шутливо поднял руки вверх.

– Поэт, давай уже собирайся. Мы твои вещи трогать не стали. И давай оперативнее, и так мы последние остались, – Киса как раз отключал от сети телевизор.

– Так что происходит-то?

– Переезжаем мы, неужели не видно? – с двумя пулеметами за спиной и большой коробкой в руках Монах показался мне очень маленьким, но в то же время достаточно грозным.

– Куда еще?

– Увидишь. Собирайся.

Я устало осел на стул возле тумбочки. Неспешно выкурив какую-то совершенно отвратительную сигарету, принялся собираться. Это не заняло много времени. И вот я с рюкзаком и большой коробкой в руках спускаюсь по лестнице уже ставшего мне родным здания горловского УВД.

Во внутреннем дворике нас ожидал небольшой микроавтобус. Киса деловито копался в вещах, проверяя, ничего ли он не забыл.

– Мужики, мне надо к себе сбегать. Минут на десять. В кабинете куча всего осталась!

– Ну, давай, давай, давай. Только не задерживайся!

В последний раз, взбежав по лестнице на третий этаж, я толкнул дверь своего кабинета. Сгребая со стола всю мелочевку в черный полиэтиленовый пакет, я не заметил, как в комнату вошел Славик.

– Шо, сваливаем?

– А ты? Остаешься, что ли?

– Та не, я тож переезжаю. Компьютер забрать надо.

– Да, думаю, пригодится в хозяйстве, – я как-то об этом не подумал, считая его собственностью милиции. Но какая, к черту, собственность милиции? Война.

– Давай я системник возьму, а ты монитор. А провода вот в пакет можно сложить.

Через десять минут мы тряслись в микроавтобусе, за рулем которого сидел брат Монаха, а за окном медленно плыл остывающий после длинного, раскаленного дня тихий промышленный городок. В портале мигали сообщения от Татьяны – в вечернем выпуске должны будут появиться мои кадры. Я сейчас же зашел на страницу нашего батальона и дал отмашку максимально распространять сегодняшнюю новость. Мы повернули с центральной улицы куда-то вправо. Потом еще раз. Вокруг были деревья, одноэтажные домики – от совсем простеньких деревенских до вполне убедительных коттеджей. Перед нами выросли высокие металлические ворота. День с трудом пробивался последними лучами сквозь густые кроны леса.

Первое, что я увидел, выйдя из машины, – высокая, метров двадцати пяти, металлическая вышка. Она росла прямо в центре обнесенной невысокой, местами с трещинами и пробоинами, – но какая уж есть – стеной территории нашей новой базы. На выпуклой, округлой, поросшей травой, кустами и деревцами поляне. Прямо под ней, если верить словам Монаха, было бомбоубежище. Мы стояли возле вытянутого двухэтажного корпуса, который вырастал из стены слева от ворот, до угла заменял ее, а дальше выпускал из себя стену, уходящую вглубь окружавшего нас леса. В здании уже вовсю шли работы по переустройству городского пункта гражданской обороны в воинскую часть. Справа от ворот до самого конца базы тянулись хозяйственные блоки, тоже вписанные в стену, перемежаясь с ней в неравномерном порядке. По левую же руку серыми коробками возвышались гаражи, которые, пожалуй, могли бы укрыть от посторонних глаз по два танка каждый. Огромный мохнатый пес метался по двору, явно обалдев от количества людей и суматохи, совершенно до этого не свойственной этому тихому месту. Он не пытался лаять на людей в форме. Наверное, хотел бы залаять на то, что вынудило их нарушить его привычный образ жизни и покой. Но ее здесь не было. Война сейчас, скорее всего, бежала по полосе препятствий с автоматом за спиной, или подтягивалась на турнике под громкие окрики жирного прапорщика.

Ко мне подошел Джонни. Мы очень мало с ним общались, не смотря на то, что оба были россиянами. Он был молод, не старше двадцати трех лет. Коротко стриженый, чуть смуглый. Черные глаза под густыми бровями, разделенными римской переносицей, смотрели то вопросительно, то въедливо, то весело. Он был жилистый, чуть выше среднего роста.

– Как ты?

– Отлично, не поверишь. Такого наснимал! У тебя как со связью? У меня вообще беда-биде. Сможем видео посмотреть?

– Ну, вроде да, я смотрю ютуб, все нормально. А что?

– Так сегодня в «Вестях» сюжет будет, где мои кадры использованы!

– О, а во сколько?

– Так… Ну, в вечерних «Вестях», – я поймал себя на мысли, что не уточнил эту информацию у Тани.

– Да ладно, посмотрим, конечно, не вопрос. Давай, к нам в комнату заезжай.

– А Монах с Кисой куда?

– Киса теперь заместо Филина – оружейник. Вот сейчас они оружейку как раз оборудуют. Он там и жить будет. А Монах… Вроде где-то на втором этаже. Давай, не грузись, вместе будем жить.

– Что с Филином? Жив? – Я не больно-то знал Филина, но спросить было надо.

– Да, но его посекло осколками и рука, кажется, сломана. В больнице. Так что пока без него.

– Хорошо, показывай дорогу.

Я надел рюкзак и взял в руки коробку с пакетом. Компьютер уже успел куда-то деться. Мы вошли внутрь. Пол из длинных советских досок скрипел под нашими тяжелыми ботинками. Коридор увел нас направо, и Джонни остановился напротив третьей по счету от входа двери. По старинке выкрашенные наполовину стены упирались в потолок своей побеленной частью. Простые плафоны преломляли и даже прятали мягкий, домашний электрический свет лампочек. Комната, разделенная на две, пара советских офисных столов, шкаф, стулья – все было как обычно на этой войне. На полу уже были разложены матрасы, но в комнате был только вечерний полумрак, разбавленный суетой и армейской неприхотливостью уклада.

– Короче, смотри: закрываем дверь на ключ, ключ сдаем в оружейку. Ну, мало ли.

– Принял. Ты куда сейчас?

– Жрать хочу. Посмотрим, что там с кухней делается.

– Хорошо, я тебя догоню.

И я остался один. Сняв с шеи фотоаппарат в чехле и положив его на стол, я присел на матрас и закрыл глаза. Спать не хотелось вовсе, просто нужно было немного отдохнуть.

Народное ополчение Донбасса. Это волшебное словосочетание неоновыми буквами светилось во тьме моего уставшего сознания. В этот вечер я ощутил, что настало время подвести первый итог. Сколько всего я видел в новостях, в Интернете, в газетах. Героически вставшие на защиту своей земли от взбесившегося после Майдана правительства Украины люди представали глянцевыми, непобедимыми, непогрешимыми. Но, в первую очередь, они были людьми. В ополчение приходили разные люди: искатели приключений, патриоты, правдолюбы, отчаявшиеся, защитники своих домов и семей, оппортунисты, солдаты. Моя микроскопическая война лежала сейчас на стекле объективов видеокамер, которые, в отличие от беспристрастного микроскопа, иногда показывали совсем не полную картину. В контексте борьбы суперсистем она была закономерной, логичной и находилась в самом центре глобальной линии фронта. Пульсация полотна истории ощущалась здесь, как нигде в другой точке земного шара. Во мне стремительно осыпались обломки школьных о ней представлений: мирная жизнь, оказывается, никуда не девается: все так же идут в школы дети, все так же ползут ранним утром по истерзанным дорогам грузовики с надписью «Хлеб». А в каждом отдельном человеке продолжают работать его личные приоритеты: жизнь, семья, безопасность, достаток, уважение и далее, далее, далее. Главное для войны – поставить эти приоритеты под угрозу, грамотно показать эту угрозу и обязательно предложить общедоступный путь к ее устранению. Так всегда работала и, уверен, всегда будет работать военная пропаганда. Первое ее правило – отрицать саму себя, представляясь монопольной владелицей и глашатаем правды. А между тем, правды давным-давно уже не существует. Она навсегда похоронена в тысячелетней летописи бесконечных войн. Ни одну из них в обозримом учебниками истории или углеродным анализом прошлом не начал кто-то конкретный. Она началась очень и очень давно и просто никогда не заканчивалась. Война является всего лишь одним из проявлений беспристрастной, жестокой и прекрасной жизни, подобно тому, как река обрывается водопадом и снова становится рекой, чтобы однажды встретиться со всеми другими реками в мировом океане. Она не имеет правых, не имеет виноватых. Их просто нет, и не может быть, потому, что понятия вины не существует в природе. Это всего лишь часть того самого общественного договора. Борьбу систем можно маскировать как угодно. Ввиду ограниченности продолжительности человеческой жизни, таким, как я, приходится закрывать глаза на эти глубинные, вековые, сложные для восприятия вещи. Нам нужно выдумывать пугала, создавать их, обязательно показывать всему миру и обвинять во всех смертных грехах, призывая людей на борьбу с ними. Когда каждый отдельный человек принимает в сердце понимание того, что нужно взять в руки оружие и защищаться, толпа становится армией, а армия становится непобедимой. Моей профессией было, как раз, находить нужные слова для обрамления этой угрозы. И меня терзало вымышленное чувство вины за то, что я физически не могу взять за грудки каждого отдельного человека, будь то украинец, русский, американец, француз, немец или китаец и вдолбить в его голову понимание того, почему мы сейчас держим в руках оружие. Не лозунгами и не плакатами. Я хотел, чтобы каждый из моих братьев, которых, как известно, не выбирают, твердо понимал, во имя чего, на самом деле, он будет умирать и убивать. Чтобы каждый проникся понимаем отсутствия виновных и плохих, справедливости и правоты, чтобы с хладнокровием палача и смирением приговоренного шел на эту войну бороться не за правду, а за ту систему, в которой ему выпало жить. Я, наверное, никогда не смогу точно сформулировать для себя, почему же я, оставив лучшую из ныне живущих женщин, сбежал на эту войну в поисках своей музы в камуфляже.

«Не спать!» – мысленно шикнул я на себя, с усилием открывая глаза.

Я вышел в коридор, закрыл за собой дверь на ключ и направился в оружейку. Киса был полностью поглощен переделыванием бывшего гардероба под хранение оружия. Ему помогали двое бойцов. Закуток, отделенный от внешнего мира перегородкой, продолженной фанерой, идеально отвечал новым требованиям: быстрый доступ к оружию, удобное расположение на пути к выходу, возможность подбежать к нему со всех сторон. Наш новый оружейник, засучив рукава, выпиливал из брусков подставки под автоматы и параллельно раздавал указания. Что уж говорить, человек попал в свою стихию хозяйственника. Типовые железные вешалки на шарнирах, движущиеся влево-вправо, какие всегда ставили в старых школьных раздевалках, были сняты и убраны. А металлоконструкцию мужики решили оставить и немного доработать. Справа стояли шкафы и вечные советские сейфы, а у левой стены закутка расположилась аккуратно заправленная койка.

– Давай я у тебя ключ оставлю, если что – пацанам отдашь, хорошо?

– Не вопрос, Поэт. Ты на ужин? – он повесил ключ на гвоздик.

– Да, наверное, схожу. А ты?

– Да куда там! Дел тут – сам видишь. К двенадцати закончить надо, проверять будут.

Я вышел на улицу. Слева от входа росло несколько советских административных елей. Между ними была натянута веревка для сушки белья, на которой кто-то уже умудрился развесить выстиранные носки. В сторонке, еще глубже в тени деревьев, мужики смастерили П-образную скамейку и организовали курилку, поставив посредине загаженное десятилитровое металлическое ведро. Я пошел в другую сторону. В дальнем правом углу базы, возле душевых и склада, расположился между лип и дубов обеденный стол. От асфальтовой дорожки, бегущей вдоль стены, к нему тянулась тропинка, выложенная на скорую руку кирпичами. Джонни с аппетитом уплетал борщ. На столе стояла коробка с хлебом и пара тарелок с нарезанной колбасой, сыром и овощами. Хаотично разбросанные по клеенке упаковки майонеза, горчицы, соуса и хреновины переходили из рук в руки. Возле стола поставили палатку, в которой разместилась нехитрая полевая кухня: две газовые плитки, красный пузатый баллон с пропаном и три стола с посудой, всевозможными продуктами, досками для нарезки хлеба, мяса и овощей, бутылочками, скляночками, мисочками и банкой с ложками-вилками. Огромная кастрюля борща, величественно возвышавшаяся на одной плитке и целиком ее закрывавшая, безусловно, была в этот вечер в центре всеобщего внимания. Две девушки, хозяйничавшие там, резали хлеб, контролировали поток ополченцев, что-то солили, перчили, пробовали и были для нас настоящими королевами. Взяв чистую тарелку, я налил себе супа и вернулся за стол.

– Вроде бы уже через десять минут начало. Попробуй сайт «Вестей» открыть.

– Я пробовал, не получается что-то! – Джонни забавно говорил с набитым ртом.

– Да ну нафиг? Почему?

– Не знаю я, такое впечатление, что сам сайт лежит, – он проглотил, наконец, тщательно прожеванный бутерброд с колбасой.

– Быть такого не может, – я очень хотел посмотреть этот выпуск.

– Ну, не знаю, что делать. Проклятье какое-то!

Мы были за столом не одни, прямо напротив нас сидел светловолосый сероглазый парень и скромно ел борщ.

– Кстати, вы же с Серегой не знакомы? – Джонни повернулся ко мне.

– Нет. Но я очень много кого не знаю здесь. Не общительный я.

– Так познакомься. Он с Ростова. Так же, как и мы, сюда приехал. Через Димона. Местные Студентом его прозвали.

– О, а ты давно здесь? – я представился и пожал парню руку через стол.

– Да нет, пару дней. Мы же виделись с тобой, я дежурил на третьем этаже позавчера.

– Ну, прости, я плохо запоминаю людей. Не помню тебя, если честно.

– Ну, ладно.

– А ты где был, когда прилетело по нам? – я смотрел на него дружелюбно.

– Так в актовом зале и был.

– А почему тот пацан-то не убежал? Все же убежали, а вот он – нет.

– Ну, там темно было… Я не…

– О-о-о… – вмешался в разговор Джонни, – там история вообще, закачаешься. Этот чувак пришел к нам в пятницу, тринадцатого. Позывной выбрал себе интересный – «Двухсотый». Отдежурил на этаже одну ночь, лег спать – и единственный не проснулся от первого взрыва. Вот и не верь теперь во всякое.

– Н-да-а-а… – протянул я. – Я до конца в этой истории не разобрался, но, когда только ебнуло и я там снимал, он под завалами лежал. Как будто бы, правда, не просыпался. Половины головы не было. Не сказать, что прям вот жуткое зрелище, но приятного мало.

Мы замолчали. Я достал флягу и допил воду, оставшуюся еще с той поездки к храму со Славиком. В результате мы так и не смогли посмотреть сегодняшние новости, и я был очень этим опечален. Ночь, наконец, придавила незаметно для меня затихший городок. Застрекотали цикады, засвистели соловьи. Над столом горела одинокая лампочка, выхватывая нас из обступающей со всех сторон темноты. В казармы я шел один: ребята куда-то делись. В курилке я заметил Большого с женой и еще нескольких человек. Подошел к ним.

– Видели уже новости? В Интернете полная версия.

– Да, вообще супер! – Большой был явно очень доволен увиденным.

– И по «Вестям» показывали, и по «Лайф-Ньюсу». Но там кусками. А в Интернете я целиком, да, посмотрела, – Оля говорила взволнованно. – Только знаешь, есть один нюанс нехороший.

– В чем дело?

– Ну, там, на видео, когда ты осколки снимал, было слышно как Дима орал на тех идиотов. Ну в ролике, в смысле, слышен его голос, что те ночью пили. Нехорошо это. Не должен у нас никто пить, понимаешь? Можно как-то вырезать?

– Нет, сейчас уже ничего не сделать. Я по своим каналам в таком уж виде распространил. Поздно. Но знаете, давайте мы как-нибудь это спишем на укропов, что ли.

– Как ты это сделаешь?

– Слабенько, конечно, но… Попробуем сделать так: пилота взяли? Взяли. Вот мы и напишем заметочку, что летчик был пьян. И что ты это и имел ввиду, когда говорил про «бухали полночи», – закончил я, поворачиваясь к Большому.

– Ха! Ну, если больше ничего нельзя сделать, то давай, хотя бы так.

– А мне нравится идея. Так и поступим, хорошо? – его жена явно еще не отошла от всех треволнений и говорила очень возбужденно, – Дим, я поехала, давай, до завтра!

Она обняла мужа, села в машину и завела двигатель. Я сощурился от острого света фар.

– Ладно, я почивать отбываю, счастливо! – я пожал Большому руку и отправился в казарму.

– Поэт! Зацени, как тебе? – на пути в нашу комнату я проходил мимо оружейки, и Киса меня окликнул.

– Что, закончили?

– А ты как думал? Гляди! – и он открыл дверь в свою обитель. В центре комнаты шалашиком стояли автоматы, упираясь в только что выпиленное деревянное основание старой вешалки.

– Ну, вы красавцы! А надежно стоят-то?

– Обижаешь, все по высшему разряду. Вот сюда вешаем сумки с БК, – он любовно водил рукой, показывая свою работу, – здесь – запчасти, наборы для чистки, всякие разные патроны и прочая мелочевка, а здесь у меня чайник. Хочешь, кстати, чаю?

– Нет, дружище, спасибо, конечно, но я спать.

 

 

Глава IV

 

…Распахнув глаза, я резко сделал глубокий вдох. Сон. Таких нехороших и цепляющих за самые внутренности кошмаров я не видел уже минимум лет пятнадцать. Кто-то топтался в комнате, что-то передвигал, с кем-то разговаривал.

– О, проснулся. Мы переезжаем! – Джонни стоял с пакетом в руке и смотрел на меня.

– Что, опять? – внутри меня трясло, но я старательно контролировал каждую мышцу и, вроде бы, мне удалось скрыть это от него.

– В другую комнату. Там все гораздо круче, не боись!

– Блин… – только и смог выдавить я.

Понуро взяв за лямку рюкзак и, чуть не волоча его по полу, я пошел за товарищем по коридору. Вокруг стоял раздражающий гомон. Образы нехорошего сна все еще витали где-то на границе сознательного и бессознательного. Солнечный свет врывался в распахнутую входную дверь и отскакивал от свежевымытого пола в соответствии с законами оптики. Лучи отражались в моих зрачках и дарили мне способность видеть. Я зажмурился и снова открыл глаза. Едкое бежевое облако нехорошего сна отвело свои силы от границ. Стало легче дышать. Мы зашли в комнату номер десять, которая располагалась прямо напротив выхода из корпуса. У правой стены лежали рядами четыре матраса, в углу был невысокий столик, а слева к стене прижимался высокий плоский шкаф. Рядом с ним валялся еще один матрас.

– Так, здесь все занято. Пойдем дальше, – Джонни жестом указал на спрятавшуюся за шкафом дверь, ведущую во вторую комнату.

– Вот, здесь как раз место есть. Располагайся! А я пойду съем кого-нибудь.

– Бывай, – я отпустил лямки рюкзака, он, перекатившись, затих на полу.

Сквозь вертикальные жалюзи в комнату лился яркий свет. Бывший офис, который снимал в здании ГО какой-то частный предприниматель, теперь тоже стал частью войны. Директорский угловой стол стоял прямо у входа. За ним у стены – шкаф-стенка. Я вспомнил, что забыл принести свой матрас. У выхода столкнулся с Юрой.

– Привет. С нами теперь?

– Да, в дальней комнате. А кто там сейчас живет?

– Старый, Кузьмич и Сват.

– О, Старый – это замечательно. А вот двух других чего-то не знаю.

– Кузьмич - седой такой, а Сват – на «Гезальке» нашей ездит.

– А, тогда я его видел. Остался Кузьмич. В общем, разберемся.

Юра прошмыгнул в комнату и начал возиться с вещами, лежавшими на его матрасе. Он был невысокого роста, относительно молод, хронически небрит и обладал одной особенностью – вечно осипшим голосом. Я же, вернувшись с матрасом, приступил к обустройству своего спального места. В комнате на шкафу стоял музыкальный центр. Я перерыл все ящики в поисках дисков с музыкой и нашел несколько. Среди них, помимо простенькой попсы и блатных песен местного разлива, я, к глубочайшему своему удивлению, нашел один с записями Лучано Паваротти. Через минуту комнату уже заполнял его тенор. Остальные диски я сложил в мешок и закинул подальше за шкаф, чтобы, в случае возникновения у ребят вопросов в духе «А есть чо современное?» я смело мог отвечать: «Нету, и не надо. Просвещайтесь, пока я жив».

Окна выходили прямо на улицу: нужно было озаботиться светомаскировкой. Я вышел в коридор в поисках подходящих по размеру досок или чего-то в этом роде. Стены в холле были завешаны фанерными щитами с разными инструкциями на все чрезвычайные случаи жизни. Русский текст на них, оставшийся еще со времен Союза, был аккуратно заклеен листками с украинским переводом, что меня всерьез раздражало. Мне резали глаз таблички на домах, вывески на магазинах, описания на продуктах питания. Принудительная украинизация, обо всех ужасах которой я много читал, проявлялась на каждом шагу. Парочкой таких вот щитов я и заставил окна, для верности заклеив щели черной пленкой, которую взял у Кисы. Комната погрузилась в приятный полумрак. Я зажег настольную лампу и почувствовал себя дома. На столе стоял мой фотоаппарат, заряжался планшетник, лежали какие-то документы, видимо, оставшиеся от прошлого владельца офиса. Нужно было теперь найти, куда Славик подевал компьютер, и уточнить у Майора или у Тани, что тут с Интернетом.

…Опустился мягкий июньский вечер. Я лежал на своем матрасе и ковырялся в интернете, хватая каждый новостной блок, каждую статью и каждый комментарий к ней. Информационный вакуум, в котором я находился, не позволял мне воспринимать эту войну спокойно. В комнату вошел Старый.

– Братик! Привет.

– Станислав Иванович, здравствуйте! Я с вами жить буду, в общем.

– Да не выкай ты мне, ради бога!

– Ой, да неудобно как-то…

– Спать на потолке неудобно. И штаны через голову надевать, – он улыбнулся.

Старый принес с собой пузатый чайник и включил его в розетку. Этот человек настолько покорил меня своим отношением, что я признал в нем своего истинного командира. Мы пили чай и разговаривали. Каждые пять минут наш разговор прерывался песней «Моя любовь», звучавшей из его телефона, и эта мелодия въедалась и въедалась в мое подсознание. Он допил чай и присел около своей кровати. Перебирая одежду и принадлежности для бритья, Станислав Иванович создавал вокруг себя атмосферу домашнего уюта и семьи. Его автомат был оснащен подствольным гранатометом и пулеметным магазином на сорок пять патронов, на котором белыми буквами была выведена надпись: «Старому от Гюрзы». В этот момент мне захотелось, чтобы однажды у него появилась какая-то вещь, на которой было бы написано «Старому от Поэта».

– Иваныч, а когда на Веровку продукты повезем-то?

– Кузьмич, давай завтра. Сейчас уже поздно.

Я обернулся на голос. В комнату вошел седой старик лет, наверное, шестидесяти. Худой и морщинистый, он бы идеально смотрелся на какой-нибудь выцветшей фотографии. Мое удивление не будет знать предела, когда я потом узнаю, что ему еще нет и пятидесяти…

– Оп-ана. А ты кто такой? – он обратился ко мне. – Расстрелять?

– Есть расстреляться! – я сразу перешел в наступление. – Журналист я ваш.

– Молодец! – Кузьмич усмехнулся и протянул мне руку.

В соседнюю комнату вошло несколько человек. Среди звучавших голосов я различил и голос Джонни.

– Кузьмич, на сегодня уже отбой. Я буду спать.

– Расстрелять! Саня, это ты?

В комнату вошел крупный, круглолицый и бритоголовый парень лет тридцати.

– Я, я. О, чайник? Отлично. Привет, ты кто? – он перевел взгляд на меня.

Я представился. Вновь закипевший чайник быстро обеспечил горячим чаем всех присутствующих. Я познакомился с остальными парнями из группы быстрого реагирования, которые теперь стали моими соседями. Круглолицего звали Добрый, его брата – кудрявого и улыбчивого парня – Мясник, а последнего – Владимир. Он показался мне застенчивым и робким. Среднего роста, полноватый, с пронзительными черными глазами, спрятанными под нависающим невысоким лбом, хранившим следы морщин.

 

Компьютер стоял в кабинете Майора на втором этаже.

– Забирай тогда его к себе. Интернет надо будет провести. Кстати, разберись, что тут и как работает.

– Есть, товарищ Майор!

– Ой, да брось ты это, ей-богу! – он чуть заметно улыбнулся.

В мирной жизни я некоторое время работал в инженерной компании, и моих скромных знаний оказалось вполне достаточно, чтобы выполнять функции администратора небольшой сети, которую я построил в расположении части. Наша комната находилась достаточно далеко от центрального роутера, и мне пришлось изрядно помучиться с прокладкой кабеля. Мне помогал Киса, явно преследовавший свои интересы. И когда, наконец, все было готово, и компьютер, бывший некогда собственностью Горловского УВД, отрапортовал о наличии сети, я с готовностью пообещал Кисе скачать хороший, высокохудожественный фильм.

Обеденный стол теперь был укрыт от дождя и ветра полиэтиленом торговой палатки, и на нем поселился пузатый телевизор с DVD-плеером. По вечерам мужики собирались там, пили чай, ужинали и смотрели фильмы про войну. Я записывал свои мысли и наблюдения в виртуальный блокнот, который покорно появлялся по моему велению в типовом черном окошке в иное мировосприятие.

 

Запись первая.

Сегодня хоронили парня, убитого кассетной бомбой. С утра я бродил по городу. Потом посмотрел на часы, поймал такси и рванул в неизвестном направлении. По дороге набрал Джонни, уточнил адрес. Подъехал, сходу вытащил камеру. Процессия была довольно скромная: десяток ополченцев и где-то двадцать гражданских. Славик шел впереди и нес портрет. Тогда я впервые и увидел убитого. Простое, как будто вопрошающее выражение лица, большие голубые глаза. Удивленные. Я сделал пару кадров. Подъехала ритуальная «Газелька». Погрузились, поехали. Я сел в автобус со всеми остальными. Кладбище. Тихое такое, знаете. Пустое. Это первый человек, оставленный здесь новой войной. Будут и другие. Ох, как же много их здесь будет. Так, что-то я раскровожадничался… Боже, куда я попал? Опять этот вопрос. Мне, наверное, надо что-то с собой сделать: я уверенно полагаю окружающих совершенно не достойными своего общества. Не могу отделаться от ощущения, что я лучше, избраннее, что я – россиянин. Что у меня свое дело, своя война и своя смерть. И чего они все плачут? Ну, убили, ну и что, в конце концов?! Быстро умер – повезло. Во сне умер. Нас, может быть, заживо сварят или кожу сдерут. Говорят, тут такое делают с людьми…

Процессия двигалась медленно. Гроб несли сотрудники похоронного агентства. Шесть мрачных мужиков. Наши молчали. У меня было неловкое ощущение того, что я виноват. Виноват в том, что я не такой. Хотя, бес его разбери, почему. Столкновение со смертью всегда вызывало во мне интерес и желание прикоснуться, приблизиться к ней. Это – всего лишь очередной опыт моего знакомства с ней на пути в могилу и ничего более. Я не соболезновал. Не страдал. И ненавидел себя за это. Захотелось вскочить на ближайший памятник и заорать: «Что вы делаете, люди?!». И дальше – все. Больше бы я не сказал им ничего. Во мне бурлили мысли, но я прогнал их прочь. Потом. Я выстрою их потом. Сейчас – могила, гроб и фотокамера.

Я вглядывался в лица и не мог прочесть в них столь желанной лжи. Неловкое молчание – да. Но притворство, которое выдало бы в ком-то мою породу, – нет. Гроб поставили на две специально для этих целей возимые табуретки. Многоразовые табуретки для гробов – повторил я про себя. Женщины плакали, мужчины стояли молча. Я просто фотографировал.

С надеждой глядя по сторонам, я неумело имитировал поведение окружающих. Я боялся выделиться. Так, наверное, вел бы себя некрофил на похоронах юной девушки, на которую у него были виды. Осознавая свое больное пристрастие, он бы тоже не выделялся из толпы, иногда бросая взгляды на окружающих его людей. Но я… Я был другим. Я просто фотографировал.

Вот пожилая женщина плачет над замотанной белыми бинтами головой молодого парня, лежащего в скромном деревянном ящике. Видимо, мать. Опять ничего не шелохнулось во мне, кроме страха, что меня раскусят. Гроб медленно полз вниз по могильной ординате. Его звали Денис. На деревянном лакированном кресте была типовая табличка с именем. Привет, Денис. Ну, что же так, в самом деле?.. Могилу закопали. И сразу – до свидания.

 

Запись вторая.

Джонни сегодня был таким же, каким и всегда. Мы с ним пошли в больницу к нашему оружейнику Филину, которого серьезно ранило осколками во время бомбежки. Я его не знаю. Филин и Филин. Но сходить было надо, да и сделать какой-никакой материал для нашего сайта не помешало бы. Знойное лето выжирало дышабельный воздух из атмосферы, тополиным пухом все заметало вокруг. Зима, блин. Поднявшись на центральную улицу, которая, фиг знает, как называется, мы пошли куда-то, обсуждая баб. Да, наш Димон – большой охотник до женского полу, тут ничего не поделаешь. Юрка на эту тему постоянно что-то новое выдумывал. Но я не помню точно, да и не смешно будет это пересказывать. То ли дело – слышать, видеть мимику, жесты и реакцию подопытного. Мы были в легкой гражданской одежде. Представить страшно, с какой скоростью закипели бы носки в тяжелых берцах. Город приятно лоснился плавленым асфальтом, и мороженое таяло во рту, оставляя на языке привкус детства. Мы несли с собой большой мешок с продуктами. Бананы, яблоки, шоколад, сигареты и сок. Что еще нужно для быстрого выздоровления? Больница – старое здание, советские деревянные окна. Вообще, Горловка – островок девяностых. Джонни, пообщавшись с пожилой женщиной в окошке регистратуры, уверенно пошел куда-то вглубь запутанных лабиринтов больничных коридоров. Я просто шагал за ним.

Войдя в палату, я увидел обычные больничные стены, выкрашенные в зеленый, простые койки и милую девчушку, сидевшую подле одной из кроватей. Филин был немного похож на реального филина. Совиные глаза, чуть крючковатый нос и отлежавшаяся прическа, стоявшая хохолком. Он был весь перебинтован, рука – в гипсе. Мы поздоровались, вручили ему гостинцы, и я попросил дать мне интервью. Блин, почему к моей камере не подключается микрофон, а? Сейчас опять же херня получится. Мой голос снова громко, а Филина будет еле слышно. Я попросил ребят выйти, чему Джонни был несказанно рад. Дочка Филина – чертовски симпатичная. Он мне заговорщически улыбнулся и чуть ли не за руку вытащил девчонку за собой.

Я подумал, что правильнее будет, если мой собеседник будет смотреть не в камеру, а куда-то вдаль. Ну, как бы показывая некое отрешенное состояние, как бы воскрешая воспоминания о недавно пережитом кошмаре. Он рассказывал мне о своих чувствах, о том, что видел и что слышал в момент взрыва. О том, как его придавило батареей. Отметил, что лечат здесь не очень, потому что не хватает персонала, ведь народ бежит от войны. А вот в реанимации, по его словам, все было значительно лучше, чем в общей палате. Мы закончили съемку на том, что он пообещал шоколадному королю, как называли иногда новоиспеченного президента Украины, лично кое-что объяснить. Выйдя в коридор, я не без удовольствия прервал нежное воркование Джонни. Он так на меня посмотрел, что мне показалось, что прямо сейчас вот набросится и станет зубами грызть. Не без ехидства я потребовал немедленного отбытия на базу с целью срочного монтажа и выкладки интервью в Интернет.

По дороге домой Джонни всерьез советовался со мной, как лучше подбить клинья к этой прелестной юной особе. Я поинтересовался, насколько он серьезно настроен. Когда тот сказал, что вполне серьезно, я посоветовал пойти сперва к Филину и попросить руки его дочери. Мне показалось, что наш товарищ бы это оценил. Вот таких я патриархальных нравов. Вернувшись на базу, мы отправились прямиком в столовую, где был уже почти готов прекрасный украинский борщ.

Вечером в нашей комнате появился черный блок неведомых сигарет «GEM». Их принес Старый и сказал всем брать, если надо. Они были очень крепкими, жутко контрабандными и по-своему вкусными. Не знаю, почему я решил это для себя отметить.

 

Запись третья.

Олег. Сегодня я пойду к нему в гости. Олег – это товарищ моего друга из Одессы, с которым он меня познакомил через Интернет и который жил в Горловке. Мы встретились на перекрестке и решили пройтись пешком. Прогуляться. Он был высоким, типовым мужчиной за сорок. Непринужденность, с которой мы общались, радовала меня. И его душа. Мы вообще не были знакомы. Мы толком и в сети не общались. Но я был его гостем, и все было для меня. Мы шли, говорили. Он рассказывал про город, про места, про людей. Та же Россия, подумалось мне тогда. Отставшая немного, но та же самая. Конечно же, центральной темой нашего разговора была война. Референдум, ДНР и прочее насущное. Мы дошли до частого сектора, где в тени плодовых деревьев прятались аккуратные домики местных жителей.

В доме меня сразу пригласили за стол. Вежливо отказываясь от еды, я выведывал у Олега, что думают местные по всему этому поводу. В целом, картина была следующая: поголовное, абсолютное большинство людей в Горловке мечтало о вступлении в состав России. Собственно, ради этого, в их понимании, все и началось. Референдум о независимости подразумевал именно это. Все были полны патриотизма, радостного ожидания, готовности выстоять под огнем и вернуться, наконец, на свою большую родину. Мы курили на веранде и пили вкусный зерновой кофе, а Олег все рассказывал и рассказывал мне о людях. О том, как многие уехали на Майдан, чтобы там заработать, а потом полным составом проходили лечение в наркодиспансере. Как потом семьями и целыми кварталами выстраивались в очереди на референдум. Как теперь ждут и надеются, что все произойдет быстро и кончится хорошо.

Он предложил мне бокал домашнего вина, но я снова отказался. Я был ополченцем, а ополченец не пьет. Снова случилось страшное: я стал Россией. Для Олега и его жены – простой и милой по-своему женщины. Казалось, что она смотрит на меня вопросительно и ждет ответа, когда мой президент, наконец, объявит Горловку российским городом.

Солнце сорвалось с отвесного небосвода и стремительно рухнуло за сцену. Я попросил таксиста остановиться на перекрестке, потому что кто-то еще верил, что наша база на ГО до сих пор секретна. Пьяный киномеханик погасил свет, потому что планета совершала свой очередной оборот вокруг солнца и все объективные причины были для этого созданы.

 

Запись четвертая.

Ничего не происходит. Война вроде бы есть, а вроде ее и нет. Надо рвать в Славянск. Встретил сегодня у столовой одного чувака: «Как ты думаешь, сперва помыться, а потом поесть, или наоборот?». Вот такие сложные решения и принимаем. До признания ДНР осталось совсем немного. Потом миротворцы, потом постепенный переход республики в состав России. Все ждут крымского сценария. Славянград не сдадут – точно совершенно. Стрелков – наше знамя и наша икона. Сошедший откуда-то с картины царских времен герой великого прошлого. Стрелок, Бес и Мозговой – гарант непобедимости республик. Я жду каждый день какого-нибудь движняка. Хоть чего-то, что можно было бы назвать боевым выходом. Старый сегодня куда-то сорвался. Вроде бы техника какая-то с Донецка идет, они ее сопровождают. Я прощелкал. В столовке просидел…

 

Запись пятая.

Быт у нас ладился. Я иногда ощущал себя ботаником, который находится под покровительством дворовых гопников и помогает им с компьютерами и математикой. Интересное было чувство, смешанное. Первым делом мои новые соседи отвадили от компа вездесущего Славика. Между собой они его называли наркоманкой-лесбиянкой, на что он всерьез злился. История была, оказывается, такая: кто-то из ГБРовцев пошел в аптеку, и продавщица без задней мысли спросила «А вот девочка заходила, только что, не у вас служит? Она не наркоманка?» Как только выяснили, что это был Славик, злая шутка разошлась огромным тиражом. Лично мне это не очень нравилось, но в каких-то аспектах я был совершенно ведомым и просто смеялся вместе со всеми. Мы почти не общались. Уровень компьютерной безграмотности местных меня сперва настораживал, а потом я стал извлекать из этого выгоду. Будучи для всех основным источником информации, я пользовался безусловной популярностью и мне это нравилось. Кузьмич прозвал меня Вирусом. Оказывается, у них так всяких программистов и компьютерщиков называют. Юрка звал меня Хакером. Между раздачами веселых пиздюлей за немытые чашки и угрозами расстрела от Кузьмича мы радовались жизни и прекрасным армейским будням. Безусловно сейчас у меня – золотое время. Радуйся, Поэт!

Среди нас было не так много женщин: две девушки занимались кухней – Натаха и Аня, две по медицинской части – Алена и еще одна, имени которой я так и не узнал, и еще была уже совсем взрослая дама. Уверенная и общительная, сохранившая еще былую свою красоту. Ее звали Элла Николаевна. Как я потом понял – жена Старого. Она была высококлассным военным хирургом и заведовала медициной.

Как-то днем привезли много гуманитарки. В основном – лекарства. Мы со Славиком, несмотря на похолодевшие отношения, вместе помогали ее таскать. Решили все сложить в бомбоубежище. Элла Николавна бойко руководила сортировкой: перевязки в одну кучу, таблетки – в другую, системы для переливания крови – в третью, а в четвертую уходили смешанные коробки, которые она называла «Сборная СССР». Коробок было много. Очень. Я не без удовольствия отметил для себя пять больших и две маленькие, на которых был логотип моей политической партии.

С грехом пополам рассортировав все и расставив на полу в главном коридоре бомбоубежища, где уже был свет, я похлопал себя по карману: небольшой флакон медицинского спирта, который я без зазрения совести увел, приятно тяжелил ткань. Пить его я не собирался – сухой закон никто не отменял, но вот как подарок кому-нибудь – почему бы и нет? Ресурс полезный во всех отношениях. Второй откопанный мною пузырек я молча сунул Славику, чтобы хоть как-то подправить наши отношения.

Вечером я познал все ужасы сериала «Физрук». Старательно заткнув уши наушниками, я изо всех сил пытался перебить назойливые тупые шутки какими-то аналитическими обзорами и приятной моему слуху музыкой, но все было без толку. Через какое-то время я сдался и попытался посмотреть. Пацаны почему-то смеялись. Я даже понимал, почему, но старательно делал сам перед собой вид, что искренне не понимаю, что в этом, с позволения сказать, продукте киноиндустрии, может быть смешного. Я – надменная, высокомерная, эгоистичная сволочь. Как и все, в общем-то… Любил ли я этих людей? Да. Но ощущение того, что я во много раз сложнее устроен, меня не покидает. Стыдно.

 

Запись шестая.

Сегодня вечером пили чай с Кузьмичом. Я еще с утра заметил, что он как-то уж больно часто интересуется у меня, а есть ли в новостях что-то про некую деревню Амвросиевку. Оказалось, это город. Я спросил, что же там такого случилось, что обязательно должно быть в новостях? Он очень хитро на меня посмотрел. Обстреляли, говорит, ее ГРАДами. Ну, я такой: аки невидаль. Вдоль границы укропы сейчас как раз активно воюют. Немудрено, что обстреляли. Это мы тут в облаке спокойствия, как заговоренные. Но Кузьмич не унимался. Как думаешь, спрашивает, кто ее бомбит? Раз такой вопрос, значит не укропы. Нацики? Нет, говорит, думай. Правосеки? Нет. Россияне что ли? Такого вопроса он не ожидал, и я понял, что снова мимо. Наши, что ли? Он просиял и объяснил маневр: все равно все укросми и их западные покровители трубят каждый день, что сепаратисты обстреливают сами себя, так разок, для пользы дела, можно и обстрелять. Обстрел был липовый – летели не снаряды, а пустые болванки. И только по пустым зданиям. Никто не пострадал. Но вот тактическая обстановка сейчас просто очень была удобной для штурма и дать ополченцам хороший повод, хотя бы в глазах пророссийски настроенной общественности, было кровь из носа важно. Ну, вот и решили ребята так замутить. Я одобрительно кивнул и допил вкусный чай с сахаром. Покурил, выйдя на крылечко, потянулся, забрал с веревки носки, насупившись, деловито посмотрел на усыпанное беспилотниками небо и отправился спать.

 

Запись седьмая.

Не дает покоя мысль о войне. Каждый день мы ждем ввода российских войск. Каждый человек уверен, что вот-вот и все закончится оглушительной победой. Что надо только продержаться еще чуть-чуть, что Путину нужна всего-то еще пара-тройка убитых бомбежкой бабушек, и будет формальная возможность ввести хотя бы миротворцев. При словах «Русские идут!» враг просто побежит. И ООНовские педики не смогут сделать ничего, кроме заунывного кукареканья и условного расширения санкционных списков. Чуркин им такой пистон вставит, что впору будет думать о территориальной целостности ГДР и ФРГ, а не о какой-то там УССР. Все.

Но что-то идет не так. Самое страшное – пассивность людей. Как люди могут быть не с нами, а сидеть по домам, мне до сих пор не понятно. Вернее, как – непонятно. Очень даже понятно, принять я этого для себя не готов. Мужчина должен стоять за свое, иначе он – не мужчина.

Логика следующая. Любой конфликт иерархий, как и в целом любой конфликт, решается только и единственно силой. Дипломатии, оружия, духа – не важно. И кто силы больше приложит в нужном месте, в нужное время и в нужной концентрации – тот и побеждает. Один человек ничто против, скажем, армии. Пустое место. Но десять тысяч человек – это уже сила. А миллион человек – это значительно превосходящая сила.

За что я люблю Союз, так это за системность мышления. Каждый понимает, что он – винтик, и что это вовсе не плохо. Без системы человек выжить не может. Представим, что на заводе десять станков и десять рабочих. Все выполняют нормы, производят продукт, всем хватает, все довольны. В случае гибели одного рабочего на десять станков приходится уже девять рабочих, и каждый вынужден выполнять не одну, а одну и одну десятую единицы труда, чтобы производить необходимое количество продукта. Поэтому высшая ценность для элемента системы – это – внимание! – другой элемент его системы. Но не в этом суть. Она в том, что сейчас каждому внушают мысль – ты, человек, и есть система! Быть винтиком – это плохо и не нужно! Будь индивидуальностью! Будь не таким, как все! Играя на самых низменных гаммах чувств, завязанных на элементарных биологических инстинктах, происходит разобщение людей. Еще и бизнесы делают на этом – Выделись из толпы выделяющихся из толпы! Из человека изъяли понимание того, что без своей системы он – ничто. Беречь систему, заботиться о ней – первейшая догма, а ее заменили взятием от жизни всего и культом частной собственности.

У нас – то же самое: каждый думает, что лично его война не коснется, что лично он никому и ничего не должен, что лично от него ничего не зависит. Коллективное предательство самих себя – вот что сейчас происходит на Донбассе. Все ждут доброго дядю Вову с зелеными человечками. Олег соврать не даст – все мечтают просто войти в состав России, оказаться под могучим крылом и жить себе дальше, трудиться и быть счастливыми. Только вот разножопица вышла. Не берут покамест ДНР в к себе – и все тут. И что делать? Встань в строй даже каждый второй. Каждый десятый – встань в строй! С дубьем, с вилами, с чем угодно! Думаю, если наберется тысяч пятьдесят, то и старенькие АКМы найдутся на каждого…

Встань и иди на танковые клинья укропские! Не будут они стрелять по тебе, не будут, о каждый десятый! А если будут – какая разница? Пока все прячутся по норам, как мыши, нас будут здесь давить, вычищать и вырезать поодиночке. Только встав сразу всем вместе, можно противопоставить врагу объективную силу. Все мы должны понять одно, самое главное: мы – занимающие одну шестую часть суши, им поперек горла стоим. Они никогда не успокоятся. Выбьют сепаров с Донбасса – пойдут дальше. Загонят нас за Урал – пойдут дальше. Пока мы все не потонем в Тихом океане, они не остановятся! Никому мы там, в сытых штатах даром не сдались. Много в Ливии демократии стало, я посмотрю. Да и что такое – демократия? Это же зверинец! Право 51 % уничтожить 49 %. Не более. А выборы? Это совершенно ничем неприкрытый театр абсурда. С прозрачным таким занавесом и стеклянными декорациями. Заходи, смотри, умиляйся, тролль в сети! Только ручками не трогай, а то разово и жестоко силу приложат.

А вы, с той стороны? Одумайтесь, дорогие мои украинцы! Вас там, в парижах и лондонах, никто не ждет! Что ж вы жрете то всё это, а? Американец никогда не отличит украинца от русского. Вернее, даже так: американец никогда не отличит русского украинца от русского татарина или русского русского. Немец в сорок первом тоже не больно стремился отличать. Все помнят, чем урок закончился?

А вы… По своим стрелять продолжаете. Какие мы наемники, бандиты, сепаратисты? Денис – местный паренек, пришел помочь ополчению отстоять свою землю, на которой он родился. Вы ему полголовы снесли – и за что? Где здесь армии кровавого Путина? Почему здесь на весь батальон три россиянина, двое из которых в армии-то срочную не служили, а? И что ж ваш президент, раз Россия такой агрессор, фабрики свои шоколадные в Липецкой области никак не закроет? Почему газ клянчите? Мы с вами – один народ! Не братские ни фига, не родственные! Один мы народ! Да сдери с нас всех шевроны, раздень нас всех догола, перемешай и век будем разбираться, кто сепар, кто укроп, а кто москаль! Хватит! Хватит…

Я приехал не затем, чтобы убивать здесь своих. Я хочу, чтобы все было, как раньше. Я узнал, что Одесса – это, оказывается, Украина, только лет в двадцать. Или Харьков, или Днепропетровск. Это же все мое, родное! Может быть, хватит? Пока у каждого не появились личные счеты, пока убить своего брата не стало делом чести – может быть, хватит?

 

Запись восьмая.

Сидели ночью с Кисой и считали биплы. Насчитали двадцать девять. Ну, может быть, это одни и те же курсируют, но число – мое счастливое. Приятно. Монах живет в комнате с Серегой Малым – ушастым, молодым и веселым парнем и Орком – человеком в панаме. Круглолицый, улыбчивый и, по местным меркам, очень интеллигентный, бывший мент мне сразу понравился. Он тоже был посвященным в беспроводной интернет, но, видимо, ему хватило ума не трезвонить об этом и, как и прежде, с новостями все долбили только меня.

 

Запись девятая.

Борщ – это вкусно. Борщ – это полезно. Алена, оказывается – подруга Малого Сереги. Интересная парочка.

Здесь существует неведомое мне раньше понятие «кум». Все всем – кумовья. Методом опроса я выяснил, что это крестный отец. Для меня, человека глубоко атеистичного, все это кажется новым и непонятным. Леха, обладатель огромных глаз и выпученного взгляда, с которым мы в первую ночь ездили на оперативный выезд, оказался кумом темненького высокого парня по имени Андрей. Так вот, этот самый Андрей – кум Лехи. Черт ногу сломит, короче. Эту парочку все называли Лелик и Болик, потому что они всегда ходили вместе и были чем-то вроде личной охраны комбата. Леха, помимо невероятного взгляда, отличался интересной манерой поведения: во время разговора он, как правило, рассматривал мою экипировку и все время тянулся руками к понравившимся предметам. Желание отжать, казалось, было его основной движущей силой.

Он служил в Чечне и, как оказалось, знал моего брата. Мир тесен…

 

Запись десятая.

Утро. Я вышел покурить на крылечко. Солнечно, хорошо, птички поют, на бельевой веревке переливаются на ветру носки да штаны. Раздался чей-то голос. «Большой – двухсотый». Я не придал этой случайно услышанной фразе значения. Ну, мало ли кто и что ляпнет. Потом, когда я спокойно сидел за компом и писал, зашел Джонни и повторил то же самое: «Большой – двухсотый!». Убили Большого. Я так и не знаю, кто и как именно. Народ рассказывал разное. День был на самом деле страшный. Летний такой, яркий, теплый, солнечный. Майор изменился в лице. Машина Большого, сиреневый «Ланос», к вечеру стояла у нас перед казармой. Изрешеченная, одинокая, мертвая. Как я понял, какое-то другое подразделение ополченцев устроило борогоз в городе. Стрельба, попытка чего-то там отжать. Дима ничего не боялся. Он и еще какой-то один парень попытались их разоружить и были расстреляны в восемь стволов. А я опять был где-то в стороне от смерти. Она снова прошла мимо, лишь слегка коснувшись меня своей мантией. В части творилось нечто. Все бегали, суетились. Старый был занят организацией похорон. Вечером я вместе с ним пошел в кабинет комбата. Майор был разбитый, уставший. Только сейчас я увидел, как посерела его кожа и выцвели и без того серые глаза. Он выглядел тщедушным и ничтожным, сидя за большим офисным столом и давя очередной окурок в большой грязной пепельнице. На столе стояла бутылка коньяка. Периодически звонил его мобильник, и он отвлекался от мыслей о Большом, отвечая связно и деловито. А потом снова падал в бездну и становился маленьким и беззащитным. Он тогда сказал, что это первая потеря и дай Бог, – последняя. А я не верил в Бога. Я верил в злого бога, который ненавидит меня и только Она способна в моей жизни ему противостоять. Я пил, когда каждый из присутствующих поднимал свою рюмку. Кузьмич, Старый, Мясник, Вован, Леха-тяжелый-взгляд, Джонни и Добрый. Рыжая Таня, подруга Майора, сидела рядом с ним и молчала. Я обратил внимание, что окна ничем не завешаны и мы – легкая мишень для сидящего на улице стрелка. Но все это было не важным, когда не стало Большого. Дима. Добрый, громкий, бесстрашный, заботливый и до последней косточки наш – умер. Его убили. Не укропы, не фашисты. Его убили свои, ополченцы! Вроде бы их поймали, я точно не знаю. Наверное, расстреляли втихую, где-нибудь в лесу, и оставили там же. Какая разница – ничего не вернет к жизни Большого… Мы выпили. Бутылка разошлась по рюмкам в мгновение. Еще. Вторая бутылка жила дольше – мы не были привычны к спиртному и пили с трудом. Мерзкий дорогой коньяк с трудом лез в горло. Но память… Она важнее омерзотного чувства. Зачем-то на столе лежали гильзы калибра 7,62 мм. Я взял одну и сунул себе в карман. Видимо, так принято. Я долго беседовал с Вованом. Он оказался бывшим пограничником укропским. Интересный парень. Я отметил его про себя.

Вышли на улицу. Я, Старый и Добрый. На территории было тихо. Большинство ополченцев уже спали. Я почувствовал причастность к некому высшему сословию не спящих этой ночью. Мы пошли в столовую, зажгли свет над столом и сели на лавки. Старый рассказывал о своей жизни, о том, как он вытаскивал из шахт людей, работая спасателем, как видел смерти и как перестал их бояться. Добрый слушал его и понимал. Простой, недалекий и правда добрый парень был открыт для меня, как книга, и честен со своим старшим товарищем. Мы выпили еще водки и поели отменного жаркого, которое девчонки приготовили к ужину. В эту ночь я проникся Старым. Его простой улыбкой, нехитрыми увлечениями, вроде рыбалки, незамысловатыми матюками, которые он иногда отпускал. Кузьмич мне как-то сказал: «Держись Старого и все будет в поряде!» И сегодня ночью я понял, что этот человек – мой командир. Не какой-то там Майор, а именно он – Станислав Иваныч, Старый – мой настоящий командир.

Через несколько дней были похороны. Я приехал на машине с каким-то другими ополченцами к дому, где он жил. Его жена Оля, завернутая в черное, держалась молодцом. На крышах были снайперы, везде были вооруженные люди. Не меньше сотни людей пришло проводить нашего Димку. Моя камера стыдливо пряталась в черном кожухе при виде суровых людей. Я честно боялся снимать, чтобы не вызывать их раздражения. Я – трус.

Как же много людей! Как же много! Джонни с автоматом и умным лицом на перекрестке. Все нормально, говорит. Мы все контролируем! Угу, еще бы. Ехала огромная процессия. Я – в машине с какими-то незнакомыми людьми. Кладбище. То же кладбище, где теперь лежал и Денис. Мы шли бесконечным потоком и молчали. Мать Большого рыдала так, что выворачивало сердце. Лично мое – от раздражения. Я – бессердечная, жестокая и злобная тварь. Умер – умер. Все. Успокойся, женщина! А Оля – молодец. Ее заплаканные большие глаза смотрели твердо, железно и с вызовом. Большой лежал в роскошной деревянной коробке и не смотрел в небо. Там плохо! – кричала его безутешная мама, – там плохо! За что они тебя туда? Зачем? Не надо! – повторяла она десятки раз подряд…

Мне было жутко, стыдно и холодно. Фотоаппарат забился в кожух и сидел смирно, боясь оттуда показаться. Только, когда Старый дал отмашку и двенадцать человек разрядили по магазину в небо, камера робко захватила объективом последний салют.

Я в тот день пообещал Оле сделать прощальный ролик для Димки. Чтобы помнили. Она передала мне фотографии с ним, но я так и не сел за компьютер. Я боялся сделать плохо. Ей бы понравилось в любом случае, но в этот раз должно было понравиться мне. Я однажды доделаю этот ролик. Если выживу – сделаю так, как надо. Прощай, Дим, нам будет тебя не хватать.

 

Запись одиннадцатая.

Местный диалект меня поражает. Любой способ получения чего-либо называется «отжимом». Даже зарплату, судя по всему, местные у начальства отжимают. Велосипед у них – «лайба». Как и вообще любой индивидуальный транспорт. Гакание и шокание – это норма. Талалайский бык – это нечто очень глупое и упрямое. Речь изобилует ненормативной лексикой. Например, универсальное определение для любой неприятности – «пиздарез». Бьюсь об заклад – кесарево сечение здесь не причем.

Когда я услышал от Кисы фразу «Они скупляться поехали» – я спросил – с кем? К его ответу «С родителями!» я откровенно не был готов. Киса, говорю ему я, совокупление с родителями – это не по-христиански! Тут настала его очередь впасть в ступор. Он смотрел на меня долго, прежде чем заржать, аки талалайский конь. Скупляться – это мистический глагол, который имеет в предках слово «скупать». Скучают, знают и разговаривают они «за».

Отдельно требуется сказать о донбасском рэпчике. Из каждого мобильного телефона, из каждой машины и из каждого окна летят двухнотные биты прогрессивного рэпа про войну местного производства. Я даже не скажу, что я какой-то там высокомерный. Просто это настолько низкопробные фекалии, что мой слух подвергался регулярным сеансам музыкально-литературного изнасилования. Рифма в духе «война-пацана» и «будем-не-забудем» терзала мой расплавленный жарой мозг. Если я приду к власти, я законодательно запрещу это явление, как вредное и опасное.

 

Жаркие, пронизанные бесконечным ожиданием, дни летели беззаботно и быстро. Фотография Большого стояла в холле на фоне российского флага. Водка в стакане, увенчанном ломтиком черного хлеба, постепенно испарялась. Сиреневый «Ланос», изуродованный пулями, покрывался слоями времени, одиноко и монументально ночуя под деревом возле курилки. Его сменил белый красивый «Форд». Оля перестала к нам приезжать. Она носила черное, редко отвечала на сообщения в Интернете и проклинала эту войну, гремевшую все ближе и ближе к нам. Соседний Дзержинск уже почувствовал на своем горле ее нежные пальчики. Людей становилось все меньше: они перебирались на блокпосты и жили там. Старый все реже и реже ночевал на базе, а Элла Николавна, очаровательно называвшая мужа по его позывному, вздыхала глубже и глубже.

Я ложился поздно, много переписывался с ней. Стоя в кромешной темноте в курилке, я слушал «Песню про звезды» Высоцкого и «Темную ночь» Бернеса. Внутри меня пела она. Ее голос звучал так ясно, пронзительно и звонко, как будто бы она стояла рядом со мной, а за окном бушевал апрель. Киса прекрасно справлялся со своими обязанностями, но очень любил поворчать. Монах смотрел телевизор и с каждым днем все глубже уходил в себя. Джонни ездил с ребятами на задания, о которых ничего не рассказывал. Кузьмич гонял своих орлов и меня заодно. Водка постепенно испаряла часы и минуты, стакан Большого пустел. Майор сильно поменялся за это время. Он мог приехать ночью со своей охраной и пройти мимо нас, сидевших возле входа на стульях, даже не посмотрев в нашу сторону. Он ушел в какой-то другой, нехороший мир. Люди, которые пошли за ним и поверили ему, все чаще и чаще озвучивали друг другу свое недовольство. Воздушные тревоги иногда загоняли нас в бомбоубежище, а зенитчики из соседнего поселка устраивали нам красочные, завораживающие представления в небе. Я как-то раз отметил про себя, что сам комбат никогда не прятался вместе с нами под землей. Он стоял с отсутствующим взглядом, курил и не смотрел вверх. Небо его не интересовало.

Все ребята из соседней комнаты разъехались по блокпостам. Там теперь жил один Юрка. А со мной – только Кузьмич. Через два дня уехали Монах и Орк.

(Продолжение следует)

Из архива: март 2016 г.