Камиль Гремио. Муза в камуфляже

 

Снег. Пролог

 

Он лежал. Белый. Холодный. Ненужный, в общем-то, никому. То ли дело, скажем, бриллиант: когда его дарят, в нем уже обозначен, не побоюсь этого слова, эгрегореальный, намоленый поколениями символ обожания. И сам акт дарения становится таинством, ритуалом. Но всего каких-то шестьсот лет назад люди еще не владели искусством огранки алмазов. Следовательно, и ценить не умели тоже. И дарить, и все остальное. А когда-то, ну совсем давно, в дремучих потемках тысячелетий, алмазы были всего лишь камнями. Грязными. Холодными. Ненужными, в общем-то, никому.

 

Она шла быстро, будто боялась опоздать. Мягкая зимняя ночь искрилась праздничными огнями. Снежинки падали куда-то вбок, вместо привычного вниз, несмотря на то, что не было ветра. Каждый ее шаг географически приближал долгожданный момент.

Тени водили вокруг нее хороводы каждый раз, когда она проходила мимо фонарных столбов. Капюшон черной зимней куртки прятал ее лицо от прохожих, потому что она смотрела под ноги. Он лежал. Белый. Холодный. Ненужный, в общем-то, никому. Он податливо скрипел под ее сапогами, на какие-то считанные минуты сохраняя на тропинке отпечатки подошв.

Свернув во двор, она замедлила шаг, обернулась, быстро и грациозно вскинув голову. Так, что фары едущей где-то позади машины осветили до сих пор скрытое в тени лицо. Чуть прищуренными от яркого света глазами она устало оценила расстояние до автомобиля сквозь спутавшиеся от быстрой ходьбы русые пряди. Бледные губы слегка двигались, как будто она напряженно о чем-то думала. Вздохнул ветер, еще больше растрепав ее волосы. Она шмыгнула носом, и, неуклюже вынув из кармана левую руку в бежевой замшевой перчатке, отрепетированным движением поправила прическу, отступая на обочину. Машина не спеша проехала мимо, оставив на снегу ровные, великолепно прорисованные следы.

Почти. Вот уже виден нужный ей дом. Подойдя к подъездной двери, она резко остановилась. Все аккуратные проекты слов и предложений вдруг показались ей никуда не годными. Словно прячась от мыслей, она нервно начала рытья в сумочке, будто опасаясь, что выронила нечто по дороге.

И вот она сжимала в ладони маленькую коробочку и старалась заставить себя испытать фальшивое облегчение от того, что все на месте и все в порядке. Но она должна была принести с собой нечто большее, чем таблетки от бессонницы, на которую он так бесцветно жаловался несколько дней назад. Что-то, чему он поверит и через что он поверит ей, и даже в нее.

Дарить было нечего. И не потому, что у нее ничего не было, а потому, что ему ничего не было нужно. Она сделала неосознанный, протяжный шаг назад, как будто отступала от большой картины на стене музея, чтобы целиком охватить ее взглядом. Гордым движением головы сбросила капюшон и заворожённо стояла так, не двигаясь, позволяя снежинкам таять на ее волосах. Скованно, медленно, теряясь в причинах и следствиях, она сняла правую перчатку, опустилась на колено и зачерпнула пригоршню чистого, никому не нужного снега.

Встала, сжимая в кулачке холодные хлопья, и уверенно шагнула в темный проем подъезда, толкнув локтем дверь. За те несчастные десятки секунд, пока она шла вверх по лестнице, снег уплотнился и принял форму символа. Подобно бриллианту, рождающемуся из алмаза в руках искусного ювелира, он обретал грани в ее руке. Стекая по запястью, интенсивно вбирал в себя веру, доброту и чистые намерения. Белый. Холодный.

Дверь открылась сакральным движением его ключа. В прихожей ее встретил сонный пушистый кот. Было темно, и свет, льющийся из подъезда, обтекал ее фигуру, выжигая на стене совершенную тень. Она поставила сумку на тумбочку, не без труда сняла сапоги левой рукой, сжимая в правой неотвратимо меняющий свое агрегатное состояние бриллиант. Белый. Не снимая куртки, уверенно затворила дверь и нерешительно вошла в комнату, не включая света. Он сидел в большом старом кресле. Холодный. Подняв на нее безразличные глаза, прошевелил губами приветствие. Она села на стул напротив и протянула ему снег.

 

Он стекал на пол по ее и его рукам. Прозрачный. Теплый. Вернувший ему надежду. То ли дело, скажем, бриллиант: когда его дарят, в нем уже обозначен, не побоюсь этого слова, меркантильный, фальшивый, опробованный поколениями символ приобретения. И само дарение становится актом купли-продажи, наложением обязательств. Но всего каких-то десять часов назад он не представлял себе ее тайного искусства творить символы. Следовательно, и ценить этот снег не умел тоже. И верить, и оживать, и все остальное. А совсем недавно снег лежал возле подъезда. Белый. Холодный. Не нужный, в общем-то, никому.

 

 

Глава I

 

Снега уже не было. Алое от вздымающихся к небу дымовых столбов и кровавого марева солнце угрюмо излучало некое подобие света. Еще один день войны для гвардии капитана Георгия Шустовского ничего ровным счетом не значил. Девятое апреля. И все. Просто девятое число просто четвертого месяца просто сорок четвертого года. Измотанный, изнуренный мозг иногда отключался, и капитан проваливался в сладостное, неосязаемое нечто с тоннелем и светом в конце него. Разрывы глушили пульсации в висках, и он машинально отдавал короткие приказы изрядно поредевшей роте голодных, озлобленных, обезумевших от крови и таких великолепных товарищей. Красная Армия вошла в пределы города, и его, Шустовского, рота приняла на себя первый удар. Мужики кричали «За Сталина!» и бежали, бежали куда-то вперед на бессчетные дзоты, пулеметные гнезда и закопанные по самые башни танки с черными крестами.

Ночь, передышка, короткий сон без образов и мыслей, неизвестно как пришедший под звуки незамолкающей танкотни и шум авиационных двигателей. Истерзанная минами и траками брусчатка, утро, десятое апреля. Просто еще один великий день. Цена жизни гвардии капитана исчислялась оптовыми цифрами всех советских солдат, и страх за всю огромную страну гнал его вперед с ППШ наперевес. Не без удовольствия, но, как бы случайно, наступив на руку валявшегося в грязи немца, он закричал что-то и с новой силой бросил себя и своих людей на хорошо укрепленный дзот противника. Пистолет-пулемет дал осечку. Еще попытка – еще осечка. Капитан схватил увесистый булыжник и, что было сил, бросил его прямо…

…в бежавшего куда-то к ограде правосека. Они отступали. Драпали, как последние трусы. Я никогда ничего подобного не испытывал. Знаешь, нас было меньше. Да, мы шли драться с этим бандеровским зверьем, нам было совершенно плевать, что с нами будет. У них были травматы, биты, взрывпакеты. Я был в Одесской Дружине. Давно уже. Но сегодня, десятого, что-то поменялось во всех этих митингах, перебранках и политических столкновениях.

Пока я добирался до места встречи, меня приняли одного. Налетели сзади, окружили, после короткого допроса мне прилетело в лицо, разбились очки. Я не выдержал – в ответ выгреб главный майдаун. И побежал. Минут пять, по ощущениям, я бегал по парку, кричал «Помогите! Бандерлоги!», но никто не отреагировал. Это было дико, странно, но, тем не менее, меня загнали в угол, уронили и начали топтать. Сломали ребро, как потом выяснилось, разбили все бьющееся, вывихнули руку. Не было такого, чтобы забивать до смерти: попинали – и ушли. Я все равно двинулся дальше к оперному, митинг ведь никто не отменял. Сегодня как раз приехал Царев, и мы узнали, что правосеки заблокировали его в гостинице на Фонтане, где он остановился. Мы не были сторонниками Царева, потому что, в общем, считали его оппортунистом за то, что, несмотря на всю его поддержку идей Новороссии, он объявил о своем намерении участвовать в так называемых президентских выборах. Нам было не важно, предатель он или нет – в нашем городе бандерлоги не имеют права устраивать подобные акции. Они набрали откуда-то из-под Винницы самое дно, платили им какие-то смешные копейки, за которые люди бы даже сморкаться не стали, и пустили в нашу Одессу! У нас, естественно, все было на добровольных началах.

А вокруг шумел весенний город. Жители еще не поняли, что же пустило здесь свои корни. Вот женщина зашла в магазин. Она была не с нами, она была не причем. Но камень не выбирает мишень по идеологическому признаку. Тонкой струйкой брызнула кровь, взвыла сиреной, завлекающей в свои мертвые объятия, машина скорой помощи. Менты в касках и бронниках вклинивались между агрессивными группками людей, «Беркут» ли это был, не «Беркут» ли – уже не имело значения. На мою небольшую команду вышло, помню, человек пятьдесят этих майданутых. Старший подошел к моему товарищу и в наглой, свойственной этому импортному быдлу манере, заявил: «Вынь, б…, руки из карманов, когда с тобой морской пехотинец разговаривает!». И попытался рукоприкладствовать. Это он, конечно, зря: друг не вытерпел и прорядил наглецу прямо промеж глаз. Остальные волной бросились на нас, а мы только этого и ждали. Глухие удары, крики, проклятья – все слилось в единый порыв непередаваемого городского воя. Вклинились менты, но наши оттеснили бандерлогов, и те бежали, скупо откидываясь камнями от движущейся на них толпы. Мы победили. Снова, как тогда, в Великую Отечественную. Кто-то толкнул меня в бок и улыбнулся: дескать, ну как, чувствуется дух великой Победы?

В толпе застрял трамвай. Я крикнул: «Мы шо, одесситы или как? Поехали!» И народ набился в этот трамвай, и мы двинулись на Куликово поле, где уже начался концерт в честь великого дня великой страны. Люди махали нам, а мы – им. Патриотический трамвайчик пробивал себе путь сквозь весеннюю листву, и красные флаги, вывешенные на балконах, говорили нам об одном: Одесса не встанет на колени перед новой генерацией нечисти, разгулявшейся на нашей земле.

Тучи сгущались над городом. Мрачное, затянутое пеленой небо угрюмо укрывало старинные, извилистые, помнившие очень многое улочки, площади и дома. Мы уже знали, что майданные поезда дружбы до Крыма не добрались и теперь их конечная станция – Одесса. После светлых, ярких событий десятого числа все чаще и чаще на митингах я слышал призывы к активным действиям, ощущал недовольство и смутный, еще не проявившийся нехороший страх. Майданутые затаились, город пока находился под нашим контролем. В дружинах было много бывших ментов, не поддержавших переворот и мгновенно люстрированных, и они представляли собой вполне конкретную физическую силу.

Нас ждали суровые испытания, и второе число весеннего месяца мая обещало стать очень горячим днем. У бандерлогов уже состоялось небольшое турне по городам страны. В Николаеве они постреляли наших.

Нечеловеческая жара, с утра охватившая город, двусмысленные шутки моих товарищей, ощущение неотвратимости большой битвы подтачивали мою уверенность в собственных силах. Но отступать было некуда. Страх за собственную шкуру уступал место великому, благородному и прекрасному страху за ближних моих, и я шел вперед во второй шеренге дружинников. Майданутые собирались провести свой митинг вместе с ультрас, местным нацистским отребьем и прочими мелкими шайками, поддерживающими переворот. Нас начали вести менты. Отвлечь их не составило труда: мы изобразили, что движемся в сторону Дерибасовской, а потом, по команде, резко развернулись, и я со своей пятеркой дернул вперед, чтобы милиция нас не заблокировала. Сломя голову. Я так никогда в своей жизни не бегал, ноги, будто сами несли меня вперед. Вдохнул только возле круглого дома на Греческой площади. Первая стычка случилась, когда оставалось пройти полквартала до Соборной площади, где собирались бандерлоги.

В нас полетели взрывпакеты, камни и дымовые шашки. Толпа шумела, солнце нещадно пекло. Среди нас были люди и в полном обмундировании – в бронниках и касках. После короткой потасовки с их авангардом нас все-таки растащили менты, вклинившись между двумя волнами людской ненависти. Наши начали строить баррикады, а враги стали пытаться обойти нас по флангам. Толпа расходилась, подобно морской глади, вспоротой акульими плавниками. Я взял на себя оборону левой стороны. Рядом стояли пацаны лет по пятнадцать-шестнадцать, и волей-неволей мне пришлось взять командование этим небольшим звеном на себя. Врагов было больше раз в десять. Я понял, что дело идет к тому, что нас всех просто окружат и изобьют, как это было в Запорожье, когда горстка людей с георгиевскими ленточками шесть часов стояла под градом летящих в них камней, яиц и ругательств.

Мы тут же принялись строить баррикаду из подручных средств между двумя колоннами. В ход пошли металлический забор с очень кстати ведущейся рядом стройки, всякие ящики, доски, мешки и все, что попадалось под руку. Мы оставили небольшой проход, куда больше двух человек разом протиснуться не могло, и как только появились непрошеные гости, в них полетели камни, и те отступили. Здесь же, отгородившись от враждебного теперь города несколькими мусорными контейнерами и шаурмечной будкой, притаился импровизированный полевой госпиталь. Там были женщины и девчонки. Наши. Куча раненых – их нужно было бинтовать. Взрывпакеты рвались постоянно.

Часовая стрелка на замызганном циферблате наручных часов близилась к четырем.

Жара переходила все разумные пределы. В ушах стоял гул, а в глазах плыла переливающаяся всеми цветами ненависти первобытная драка за место под этим самым солнцем. На правом фланге дела обстояли паршиво: людей не хватало, и наших постепенно теснила агрессивная толпа бандерлогов. Я заметил знакомого парнишку, крикнул ему что-то, и мы бросились туда. У меня в руке был молоток, а у него длинная палка.

Впереди показалась колонна майданутых. Во главе дефилировал жирный, мерзкий мужичонка в синей рубашечке и с невероятно наглой рожей. Сотник Мыкола. Они шли по двое, чуть ли не строевым шагом. Мои ноги гудели, пот градом лился по лицу и шее. Сбавив ход метрах в двадцати от их авангарда, я заметил, что они все вооружены. Я заорал «Атас, пацаны, стволы!», развернулся, но… Никого не было! Мы остались вдвоем против этой своры хорошо подготовленных дуболомов с оружием. Бежать! Срочно нужно бежать! Один из них медленно, как в кино, скинул с плеча импортное длинноствольное ружье. Мои глаза бешено шарили по окружающим домам – подъездов нет, деваться некуда, спрятаться негде. Между нами – никого, только они и мы. Момент истины. Машин по обочинам почти не было. Напротив – Русский театр, справа – Болгарский центр. В полубессознательном состоянии я развернулся и схватил за руку своего товарища. Ленту времени зажевало старым китайским магнитофоном и звук рассинхронизировался с реальностью. Мы бежали назад, к своим. Раздался выстрел. Оглушительный, перекрывший общий гул разрывов, крики и вой сирен. Завернув за какой-то ларек, я почувствовал, как меня за руку тянет вниз. Он лежал на животе. Его спина была изрешечена мелкими злобными свинцовыми шариками. Кровь, подобно испарине, проступала ровным пятном сквозь изодранную футболку. Из-за угла вышли люди. Наши. Наши! Человек двадцать. Хорошо экипированные, со щитами, в бронежилетах. Они выстроились стенкой и двинулись на врага. Я уже не мог различать звуков, адреналин бил по вискам. Вернулся к своим, а он остался лежать.

– Как же ты его бросил?

– Нет. За ним сразу отправились девчонки наши. Тащить его у меня не было сил. Я сказал своим, и упал на сваленные возле стены мешки с какими-то тряпками.

– А дальше? Что дальше?

– Кто-то подошел ко мне, потрепал по голове и сказал: «Как семьдесят лет назад, а? Давай, держись. Отстояли тогда – отстоим и сейчас!» Какой-то мужик взрослый это был. Потом мы начали строить баррикаду по правому флангу. Там бандерлоги на пожарной машине скакали. Угнали, сволочи, представляешь? Слышались крики «Кацапы напали! Русские идут!» Ты не поверишь, но они нас тогда боялись как огня. Мы застроились, и часа четыре они вообще не знали, что с нами делать… Я так устал, ты себе не представляешь…

– Да уж представляю. Блин, дружище, держись. Не буду больше тебя пытать. Звони позже в скайп, хорошо? Если что-то будет – звони.

– Добро, давай, я спать.

Серый пушистый кот смотрел на меня большими понимающими глазами. Не могущая найти выхода боль подступала к горлу, когда я беспорядочно листал новостные сайты, читал отчеты в социальных сетях и переваривал рассказ своего друга-одессита. Я не могу больше здесь. Не могу. Мое место среди этих людей. Но… Как же она? Поймет ли, примет ли? Если неделю назад еле заметный призрак войны стоял за моей спиной, то сейчас он входил в мое тело и обретал плоть в моей плоти.

Нужно было срочно очистить мозги от налипавших на них нехороших мыслей. Какой-нибудь сериал посмотреть, что ли? У нас тут один сериал – война называется. Нет. Пусть будет «Три королевства». Час. Два, три. Тарелка пельменей. Солнце, убравшееся за соседний дом. Теплый майский воздух, шептавший ее голосом. Безумно хотелось набрать его в скайпе, увидеть, что с ним все хорошо. Новости. Я не выдержал и снова нырнул в бурлящий Интернет. Теплый вечер обнял маленький уютный дворик. На колени запрыгнул кот и тихонько замурчал. Я машинально гладил его мягкую шерсть и читал, смотрел, слушал все, что происходило сейчас не здесь.

Первые жуткие вести пришли, когда на улице уже стемнело. В Одессе горят люди. Горят живьем. Горят за то, что они одесситы. Во мне что-то перевернулось. Я быстро начал звонить ему. Отлегло. От сердца отлегла страшная тяжесть, когда друг появился на мониторе. Взмыленный, помятый, но живой.

– Ты же не там сейчас?

– Нет. Но наш сотник… Он среди них. Он…

– Да нормально все будет, не волнуйся! Как ты домой-то добрался?

– Да как, как? В итоге стухло на Греческой все. Ни туда, ни сюда. Меня помяли крепко, вот я и отступил, если можно так выразиться. Погоди, – он полез в нагрудный карман за сотовым, я отчетливо это увидел.

– Главное – живой, – я учащенно дышал и боялся задавать вопросы.

– Твари! – его крик выбил меня обратно в реальность.

– Что такое? Что?

– Убили! Его убили!

 

Глава II

 

Мы ехали по городу, вовсе не похожему на страшные образы из новостей. Все было тихо. Жизнь, казалось, шла своим чередом. Никаких колонн бронетехники, никаких воронок от взрывов.

Последний раз вышли покурить и поболтать. Вот он – мой новый родной город. Гор-лов-ка. У нас так могли назвать разве что деревню. А города никогда не назывались на -ка. В основном – на -ск, на -ов. Или что-нибудь оригинальное, например, – Москва. А Горловка…

– Ну, друзья, давайте, загружаемся – и последний рывок, – Александр, добродушный мужик, всю дорогу рассказывавший нам разные интересные подробности истории украинской государственности, видимо спешил.

Последние несколько сот метров мы почти ничего не говорили. Я всматривался в этот небольшой по моим меркам населенный пункт. Изрытые дождями дороги, серые дома и спешащие куда-то люди. Автопарк попроще, автобусы постарее… Но в целом – типичный русский провинциальный город средней полосы с индустриальным уклоном.

Мы проехали трамвайные пути и лихо развернулись. Моему взору предстала величественная цитадель сепаратизма. Импровизированная крепостная стена из бетонных блоков, обложенная десятками, а может быть, и сотнями покрышек и буквально облепленная всевозможными агитплакатами, отгораживала от мира типовое для середины прошлого века здание УВД. Многие стекла – выбиты, красные объемные и, по задумке, светящиеся в ночи буквы, гласящие «Горлiвське МУ ГУ МВС Украiни в Донецькiй Областi», – изрядно покоцаны, а некоторых и вовсе не было. Над проходом в стене, назвать который воротами или даже калиткой у меня не повернется язык, гордо реяло сразу три флага: российский, одного из подразделений ополченцев под названием Русская Православная армия и народного ополчения Донбасса. На козырьке самого здания висел еще один российский флаг, а под самой крышей на стене по центру был прилажен самый большой – флаг республики. Весь этот пейзаж дополняли типичные советские ели, которые так любят расти рядом со всеми, по-моему, учреждениями, начиная от детских садов и заканчивая администрациями.

Машина остановилась. Я вышел, достал из багажника свои пожитки и посылку для Димы. Мы подошли к КПП, где дверями служили алюминиевые милицейские щиты. Нас встретили дежурные ополченцы, тепло поздоровались с каждым и даже со мной. В небольшой будочке, которая и являла собой КПП, сидело три человека с оружием. Все были веселы. Вдруг, по-отечески раздвинув дежурных, перед нами вырос огромных размеров мужчина. Обнявшись с моими спутниками и пожав мне руку, он представился:

– Дмитрий. Большой.

Я представился в ответ и вздохнул с облегчением: тяжеленные подарки для Димы не придется тащить самому. Большой взял у меня бронежилет и начал его оценивающе рассматривать. Разгрузке и паре коробок с медикаментами внимания не уделил.

Он был полным, но, с учетом его роста, это не слишком бросалось в глаза. Толстые сильные руки, красное, большое лицо с крупным носом. У него косил левый глаз, что придавало его взгляду некую неопределенность. Казалось, что он постоянно во что-то вглядывается. Бандана защитного цвета, камуфляжные штаны и футболка дополняли образ.

– Ну шо, пойдем? Познакомишься со всеми! – я про себя отметил его голос. Глубокий, мужественный, с хрипотцой, сопоставимый, в общем, с Диминой внешностью, но что-то в нем было не то, какие-то высоковатые ноты.

Пришла пора прощаться с моими новыми друзьями. Обнялись, пообещав друг другу еще обязательно увидеться. Потом я крепко пожал руку нашему молодому шоферу по имени Валерий и надел свой огромный рюкзак. Повернувшись, обнаружил, что Большого уже и след простыл.

Нагнал я его уже во дворе. Он с кем-то оживленно беседовал. Нехотя переключив на меня внимание, жестом пригласил следовать за ним. Во дворе я увидел оборонительные сооружения из мешков с песком, образующие извилистый коридор. Мы вошли внутрь УВД. Я впервые оказался в подобном месте. Совсем не похоже на воинскую часть. Ополченцы одеты, кто во что горазд, никакой унифицированной формы: разномастные камуфляжи или гражданская одежда. У многих – оружие. Посреди фойе стоял большой телевизор, перед ним – стол и десяток стульев. Люди смотрели российские телеканалы. Дым стоял коромыслом: курили практически все.

Стены были облеплены детскими рисунками, агитплакатами, фотографиями разыскиваемых преступников и бог весть чем еще. У дальней стены справа располагался медпункт. Небольшая будка из глухих стеклопакетов тоже пестрела всевозможными объявлениями, номерами телефонов и рисунками. Казалось, каждый мог высказаться, добавить собственный штрих в оформление этого некогда холодного официозного помещения. В дежурке сидел комендант УВД, которого так и называли – Комендант. Высокий и кудрявый, в тельнике без рукавов, он исподлобья посматривал по сторонам. Рядом с ним за столом расположился молодой сержант милиции в старой серой форме. Надо отметить, немало милиционеров перешли на сторону народа во время штурма УВД местными жителями.

В правом углу, со стороны входной двери, была столовая. Но Большой решительно двинулся куда-то вглубь вестибюля, и я поспешил за ним. Мы повернули налево и оказались перед лестницей. Дима шагал по ступенькам довольно быстро для человека его веса, хотя и едва заметно переваливался. Мы поднялись на третий этаж. Перекинувшись парой слов с дежурным по этажу, сидящим прямо напротив входа, Большой повернулся ко мне

– Короче, третья дверь отсюда, скажешь, что новобранец. Но тебя там и так ждут. Бывай.

И, хлопнув меня по плечу, пошел по коридору направо. Я же двинулся в противоположном направлении, аккуратно ступая по битому стеклу, обходя выстроенные в шахматном порядке громоздкие, советских времен сейфы, расставленные здесь как последний безнадежный рубеж обороны. Дверной проем был плотно занавешен бежевой шторой. Я вошел и чуть не натолкнулся на лысоватого мужчину лет сорока пяти. Он сидел прямо у входа, сложив руки на животе, и смотрел телевизор. Ноги с удобством вытянул на соседний стул. Горела настольная лампа. На маленькой тумбочке, аккурат у него под правым боком, стояли тарелки, стаканы и электрический чайник. С другой ее стороны находился второй человек. Он тоже смотрел телевизор, слегка наклонившись вперед и уперев локти в колени.

Он первый поднял на меня взгляд. Коротко и тихо представился:

– Монах.

Ему не составило бы никакого труда сыграть на детском празднике Бабу-Ягу. Крючковатый нос, изрезанный морщинами лоб, глубоко посаженные пронзительные серые глаза. Он был невысок и тщедушен, но, вместе с тем, излучал глубинное спокойствие и уверенность. У него, как и у многих здесь, не хватало зубов. И голос его звучал подобно сквозняку.

– Киса, – протянул мне руку первый. Этот был, напротив, высок и от природы худощав, но с возрастом стал обладателем пивного живота. Улыбка, похоже, была самым естественным украшением его лица. Вкрадчивый, впрочем, приятный голос, аккуратно постриженные седеющие усы, длинный нос и золотой зуб – отец русской демократии, как я мгновенно подумал. Да, внешне он не слишком походил на своего тезку из книжки, и, как выяснится позже, характер у него тоже совершенно иной, но ассоциация прижилась в моем сознании навсегда.

Я пожал протянутую руку Кисы и, войдя в комнату, поздоровался с Монахом.

– Ну, вот так и живем, – Монах кивнул на стоящие у заставленного мешками с песком окна два РПК, – располагайся.

Я присел на стоящую у противоположной стены кровать. Вернее, это была не кровать, а дверь, лежавшая на двух стульях, выполнявшая функции кровати.

– Привет!

Я обернулся.

Из небольшой коморки, отделенной от комнаты стеной из гипсокартона, вышел парень.

– Джонни. Можно Дима, – он протянул мне ладонь, – как добрался?

– Нормально, думал, гораздо сложнее будет. Дима, говоришь?

– Ну да. Ты же все привез?

Тут я понял, что Дим здесь, оказывается, несколько больше, чем я рассчитывал. И рассказал ему историю про бронежилет. Извергая проклятья, мой новый товарищ бросился восстанавливать справедливость, а я принялся распаковывать рюкзак и расспрашивать мужиков об обстановке. Монах, несмотря на то, что был молчаливым и задумчивым, иногда говорил больше Кисы. Он рассказывал, как оказался здесь и почему:

– Я пришел сюда воевать. У меня есть опыт, знания. Но я сижу перед телеком. Понимаю, что здесь от меня толку никакого, но ни до кого не достучишься. Сказали – сижу. В случае чего, мы – пулеметный расчет. Ну и ты теперь тоже. Готовься к тому, что ничего интересного не случится. Мы тут уже два месяца. Как УВД взяли, так и сидим. У меня жена и двое детей, я из-за них сюда пришел. Ни одна сука не причинит им вреда, пока я здесь. Как-то так.

– А я не мог больше смотреть со стороны. Ведь здесь наши. Я не понимаю, как большинство может, потягивая пиво, таращиться в телевизор, а потом спокойно его выключать и, уснув, не видеть ночных кошмаров. Вот и приехал…

Мужики одобрительно закивали.

Я раскладывал на кровати все, что привез с собой, не прерывая беседы. Киса уже начал рассказывать какую-то историю из мирной жизни, а Монах снова погрузился в мысли, уперев глаза в небольшой экран. Киса был строителем. И вот сейчас он вспоминал случай, когда какой-то пацан у них на стройке шлепнулся в незастывший цемент.

Содержимое своей аптечки я скинул в общак, одежду развесил на вешалке возле двери, а всевозможные аккумуляторы и зарядные устройства положил в верхний ящик тумбочки к остальным таким же мелочам.

Искоса наблюдавший за мной Киса отличался невероятной аккуратностью и бережливостью, что не раз сослужит нам добрую службу. Ведь, в отличие от большинства других, в нашей комнате было все необходимое и даже сверх того. Киса жил по принципу «кашу маслом не испортишь» и тащил к нам все, что только мог достать.

Обустроить свое спальное место я решил в маленькой комнате, прямо под окном. Достать матрас оказалось сложнее, чем я думал. Юркий и хитрющий Славик, который служил у нас кем-то вроде завхоза и жил в одной из комнат по соседству, оказался крепким орешком. Как и у любого нормального кладовщика у него ровным счетом ничего не было. Но после недолгого разговора со мной и пары глотков хорошего коньяка, которым я его угостил, кое-что, все-таки, нашлось. Я кинул матрас в угол коморки, прямо на пол, и накрыл плащ-палаткой.

Переоделся. Отцовский китель, новенькие черные армейские ботинки, камуфляжные штаны, портупея и футболка защитного цвета. Аккуратно развесив гражданскую одежду и наведя порядок на новом месте, я нацепил на пояс армейскую флагу в чехле и отправился на разведку.

– Ты, это, на довольствие сразу встань у Коменданта, – посоветовал Киса.

Я кивнул и вышел в коридор. Берцы поначалу казались невероятно неудобными. Я спустился вниз. На первом этаже под лестницей располагался вход в подвал. Напротив с каменным лицом восседал на офисном стуле часовой с автоматом. В подвале держали всевозможных алкоголиков, хулиганов, дебоширов и прочий мелкоуголовный люд. Здесь же была дверь, ведущая во внутренний дворик. Я держался непринужденно и никто не обращал на меня никакого внимания. Вышел наружу, к еще одной фортификации из мешков с песком. На лавке сидели стайкой девчонки, и о чем-то увлеченно курили. Страшно хотелось есть. Вернувшись в фойе, я пошел в столовую. Там на раздаче уже стоял в очереди Джонни. Мы взяли себе замечательной домашней еды и сели за стол. Гречка с колбасой и тарелка настоящего украинского борща – о чем еще можно мечтать?

– Ну, нашел свои шмотки? Ты уж прости, мне сказали: передай Диме. Я и передал.

– Да, все нормально. Большой у нас такой, клювом щелкать не будет. Ты как добрался? Где границу переходил?

– Неподалеку от Изварино, где ж еще. Контрабандное сердце Луганщины. Потом огородами, потом уже по трассе ехали. Столько людей помогло, и никто ни копейки не попросил…

– Здесь так. Жаль, ты Беса не застал. Раньше он в УВД сидел. Сейчас в ОБОПе они.

– Беса?

– Наш главный, Игорь Безлер. Всю Горловку держит. При нем здесь такой порядок железный был, офигеть можно. А сейчас…

– А что сейчас?

– Ну, колхоз. Неужели сам не видишь?

– Да я еще двух часов тут не провел, откуда ж мне знать?

– Твоя правда. Давай, ешь уже и погуляем. Покажу тебе, что да как.

И мы продолжили трапезу в тишине.

Уже свечерело, когда мы с Джонни вышли во внутренний двор. Он что-то мне рассказывал, но я без особого интереса поддерживал беседу. Мы зашли в стоявшее особняком здание, где располагался спортивный зал. В тот вечер играли в баскетбол. Побродив еще немного, я сослался на усталость и отправился спать.

Жесткий, неудобный матрас показался мне в ту ночь царской пуховой периной. Я засыпал и все думал и думал о войне. Обратного пути нет. Где-то на задворках покрывающегося сном рассудка билась пойманной в силок птицей тревога. Тихо бубнил телевизор за стенкой, мерно, присвистывая, храпел Монах. Что же привело меня сюда на самом деле? Нет, не патриотизм и не желание защитить что-то свое. Моего не было не то, что здесь: его не было вовсе.

 

Люди умело договорились между собой прятать истинные мысли за ширмой общечеловеческих ценностей. Некоторые так всю жизнь и проживут, не осознавая своего участия в этом мистическом договоре. Бесконечное одиночество каждого толкает на участие в общих делах. И безначальный, первобытный страх смерти. О, насколько же он многолик и бескомпромиссен, этот древнейший и, пожалуй, единственный двигатель человеческого бытия! Порой он доходит до своей прямой противоположности – желания сложить голову за призрачные идеалы. Но я не верил в противоположности тогда, как не верю в них и сейчас. Все в этом мире едино, и любая попытка что-то из него вычленить неизменно ведет к ложным представлениям о нем. Не найдя своего места в жизни, я сбежал сюда. К этой юной и прекрасной войне, так умело возбуждающей в своих героях самое возвышенное и ранее скрытое в темных глубинах. Я хотел умереть здесь, потому что боялся смерти. Я хотел бежать вперед – в неопределенном направлении – с камерой наперевес и автоматом за спиной. По первым же признакам, только попав на Украину, я понял, что здесь все совсем не так, как было в сорок первом. Но это оказалось не важно. Война, самим своим существованием, даровала мне шанс уйти красиво. Навсегда остаться героем в памяти тех, кто даже и не знал меня вовсе. И еще мне хотелось запечатлеть ее такой, какая она есть. Без пропаганды и фальши, без лондоновских идеальных героев и толкиеновских абсолютных злодеев. Со всеми вывернутыми наизнанку телами, со всеми подвигами, со всей животной злобой и ненавистью, со всей искренностью всех возможных человеческих чувств. Ах, как много я хочу сде… И я провалился в сон.

Никто меня не разбудил. Болела затекшая шея, и глаза очень долго не хотели открываться, но я чувствовал себя вполне отдохнувшим. Пара секунд потребовалась мне на то, чтобы понять, где я нахожусь: так часто бывает на новом месте. Я встал и вышел в комнату. Мужики смотрели свой телевизор, а Джонни нигде не было.

– Доброе утро, товарищи!

– Привет. Кстати, ты позывной себе придумал? – Монах перевел на меня взгляд.

– Не-а.

– Придумай, здесь так принято.

Долго думать не стал:

– Пусть будет Поэт.

– Монах, – он улыбнулся и протянул мне руку.

– Поэт.

Киса тоже присоединился к ритуалу. Обряд инициации, видимо, на этом закончился, и я был принят в команду.

– Умеешь? – Киса кивнул в сторону пулеметов.

– Ну, лет пятнадцать назад стрелял из автомата на сборах… И разбирал тоже.

– Так не пойдет, давай освежим память.

Я взял один из РПК и сел на пол. Устроен он был точно так же, как и знакомый со школьных сборов АК-74. Потрепанный, с наклейкой в виде флага республики на прикладе и спаренным магазином на сорок пять патронов, он показался мне не очень тяжелым. Я попытался его разобрать. Ничего не вышло. Руки отказывались вспоминать давно утраченный навык.

– Нет, нет, нет. Сначала – отделяешь магазин. Теперь затвор вытяни – там не должно быть патрона.

– Нету.

– Все, теперь можно снимать предохранитель и разбирать. Вот здесь пипка на пружине. Ее вдави и сними крышку. Так, хорошо, теперь пружину вытягивай. Теперь затвор с бойком вынимай. На тряпочку все нужно сложить, а то пыльно на полу. Да. Так, теперь нужно газовую камеру снять. Флажок вверх. Что такое?

– Тугой пипец.

– Да, блин, Поэт, дай плоскогубцы, – Киса подсел ко мне и пытался сдвинуть фиксатор газовой камеры пальцами.

– Держи.

– Вот так. Смазать надо. Оп, снимаем. Ну, вот и все, первичная разборка закончена. А, нет, надо еще пламегаситель скрутить. И сперва шомпол вытащить. Ребром ладони по нему – тресь – и он выскакивает. А теперь вот этот фиксатор вдавливаешь и насадку скручиваешь. Все. Тренируйся!

– Да… Как же давно это было, – задумчиво и слегка сконфуженно протянул я и приступил к попыткам собрать лежавший передо мной РПК. Пулемет был прекрасен: прост, насколько это было возможно, и настолько же смертоносен. С затвором, как и у всякого новичка, у меня начались проблемы, но через несколько минут я научился с ним справляться. Под одобрительными взглядами мужиков я несколько раз разобрал и собрал пулемет и поставил его на место. Единственная маленькая бойница в окне, заставленном мешками, была заткнута подушкой. Я вытащил ее, и мне в лицо ударил свежий утренний ветер. Над внутренним двориком, куда выходили наши окна, уже вовсю карабкалось по небу июньское солнце. На плацу построились бойцы, и трое старших что-то им говорили. Среди командиров был и Большой. Изучив с помощью бинокля окружавший нас ландшафт, я вернул подушку на место и пошел к выходу. Спустившись на первый этаж, подошел к дежурке. Постучав и дождавшись появления в дверном проеме внушительной фигуры Коменданта, сказал:

– Я новобранец, мужики сказали, что нужно у тебя на довольствие встать.

– Фамилия?

Я продиктовал свои данные и получил пачку каких-то невероятно контрабандных сигарет, которых прежде никогда и не видел.

– В столовой просто примелькаешься – там формальностей нет.

– Понял, спасибо. Пачка в день на брата?

– Да.

– Тогда до завтра!

– Ну, пока.

Позавтракав, я решил отправиться в спортзал. Выходя во внутренний двор, столкнулся с пожилым человеком. Он улыбнулся и извинился. Усы, точь-в-точь, как у американского актера времен моего детства Халка Хогана, добрый взгляд и какая-то собранность в манере держаться сразу натолкнули меня на мысль, что человек это не простой, и я обязательно встречусь с ним вновь.

Я неторопливо развязывал шнурки. Пустой спортивный зал, как и мой школьный, который я хорошо помнил именно таким, был залит солнечным светом. Пылинки медленно парили в воздухе, улавливая пробивающиеся сквозь мутные стекла лучи. Характерный запах и гулкое эхо шагов моих босых ног словно вернули меня в детство. Я пробежал с десяток кругов, выполнил хитрый китайский комплекс упражнений и сел в лотос, восстанавливая дыхание. Просидел так около получаса, стараясь ни о чем не думать. Слово «медитация», наверное, не совсем точно определило бы мое состояние. Скорее – единение с новым для меня местом. Я кожей вдыхал новый воздух. Закрытыми глазами видел новый солнечный свет.

– А, вот ты где! – голос Джонни беспардонно рассеял мой так и не наступивший дзен.

– Да, решил вот немного позаниматься.

– Пойдем в город сходим, мне надо кое-что купить. Ну и ты заодно осмотришься.

Для выхода в город пришлось переодеться в гражданскую одежду. Такая была мера предосторожности. Я надел все, в чем и приехал сюда: джинсы, легкие синие кеды и синюю же рубашку с коротким рукавом. За окном было около двадцати пяти градусов тепла. Мы вышли за стену. Джонни уверенно повел нас куда-то в незнакомый город.

Мы шли, судя по всему, по одной из центральных улиц. Две двухполосные проезжие части, разделенные трамвайными путями. По обочинам росли чахлые липы, которые, казалось, впитали в себя не просто выхлопы и дорожную пыль, но и самый дух этого индустриального и, на самом деле, довольно депрессивного городка. На улицах было оживленно, ведь войной Горловку тогда еще не зацепило. То и дело проносились машины с вооруженными людьми. Многим Джонни махал рукой, из чего я сделал вывод, что ополченцев в городе не так уж и много. Мы бродили по городскому рынку, где Джонни искал себе новые кроссовки. Мой же взгляд зацепился за лоток с разными мелочами, где на вздутой клеенке возлежал великолепный черный блокнот с барельефом в виде гранаты Ф-1 на обложке. Местной валюты у меня не было совсем, и Джонни одолжил мне двадцатку. Мы вышли с рынка и зашагали в сторону УВД.

– Знаешь, надо девок найти.

– А как тут с этим дела обстоят? – мне было откровенно не до «девок», но нужно же поддержать разговор.

– Ну, я с одной познакомился. С местной. Пару раз у нее зависал до утра. Страшнющая, правда, но на безрыбье, как говорится…

– Тогда, может, не стоит?

– Еще как стоит. Да и стоит. Я уже неделю без бабы. Давай, слышь, замутим чего-нибудь.

– Так сними блядей, – я ощутил острый приступ брезгливости.

– Не, дорого, да и вообще беспонтово.

– Братка, я тебе в этих делах не товарищ.

Джонни надулся, и дальше мы шли молча. А я стал вглядываться в проходивших мимо девушек. Попадались и вполне симпатичные, но что-то в них мне решительно не нравилось. Я ждал встречи с войной, ведь только она могла быть сопоставима по масштабам с ней. Да и со мной тоже. Но вот наступало время, и я должен был умудряться помещать себя и свои мысли в общеизвестные буквы, слова, предложения. Я участвовал в общественном договоре наравне со всеми. И какими бы мелкими, на мой взгляд, не были сиюминутные половые поползновения Джонни, я твердо знал: случись что, буду стоять рядом с ним до последнего.

Вернувшись, мы попали как раз на построение смен дежурных по блокпостам. На плацу под уже вошедшим во вкус солнцем стояли группами все задействованные в дежурствах бойцы. Перед ними командир нашего батальона «Витязи Донбасса» зачитывал по списку фамилии. Майор, а именно так звали в народе комбата, был маленького роста. Обильно проступающая седина серебрила его не короткие, но и не длинные черные волосы. На лице проступала тяжелая печать ответственности, иногда уступавшая место специфической улыбке, которую ярко подчеркивали морщины у глаз. Кожа, казалось, была с силой натянута на череп, и высохшее лицо его скорее подошло бы старику, но глаза выдавали в нем властного и даже властолюбивого человека, недавно преодолевшего последний рубеж среднего возраста. Рядом с ним, скрестив руки на груди, иногда отвечая на телефонные звонки, прохаживался тот самый обладатель шикарных усов, с которым я столкнулся в дверях этим утром.

Мы с Джонни не стояли в строю, ведь к блокпостам не имели никакого отношения, но мне было интересно понаблюдать за тем, как построена местная иерархия и как она работает. Ведь все было весьма условно: никто не обязан был здесь находиться, никто никого не мог заставлять. И поэтому приказов, в уставном понимании, тоже быть не могло. Только добрая воля, выстроенная на уважении и личном авторитете командира.

В мятежных регионах страны очаги сопротивления так и держались: где нашелся сильный, имеющий вес командир, там все ладилось, а где нет – там подконтрольные путчистам войска рассеивали повстанцев по полям, и те либо уходили в глухую партизанщину, либо шли за другими, более удачливыми и сильными командирами. Пассивно-недовольных в таких городах мелкой гребенкой вычищали спецслужбы, и сопротивление сходило на нет. Надо сказать, регулярные части, с которыми нам и предстояло сражаться, в начале войны не представляли никакой опасности. Армия страны, за два десятка лет погрязшей в бесконечных переделах собственности, по определению должна была быть жалкой и совершенно не боеспособной. Помимо регуляров, на стороне Киева также выступали всевозможные националистические, патриотические, наемные и прочие добровольческие батальоны, носившие разные названия и вступившие в войну по каким-то своим соображениям. Осатаневшая, оголтелая пропаганда, разгулявшаяся в стране за последнее двадцатилетие, принимала самые причудливые формы, и поэтому точно определить, какое именно ее щупальце толкнуло в пожар войны того или иного человека, было просто невозможно. Наши же твердо верили, что насмерть стоят против настоящих фашистов за свою землю, и сдаваться не собирались. Донецкая Народная Республика, в тот момент представлявшая из себя небольшой островок на карте бывшей Донецкой области Украины, почти со всех сторон окруженный жовто-блакытными прапорами, своей государственности, равно как и централизованной военной структуры, еще не имела. Все это делало боевые действия неуклюжими и неуверенными.

Война, подобно ребенку, пробовала этот мир на вкус и на ощупь. Обжигалась о горящие дома, плакала вместе с первыми жертвами. Ей предстояло вырасти и научиться стрелять, ненавидеть, прощать, терпеть, ждать, умирать, жить… Потом, достигнув юности, влюбить в себя мертвой хваткой лучших мужчин этой земли. А уже в зрелости – выносить и подарить жизнь целому поколению детей, не умеющих бояться...

– Воль-но! – громкий голос комбата прервал мои размышления: – Ты вечером зайди ко мне, познакомимся.

– Есть! – уверенно ответил я. – Разрешите обратиться?

– Слушаю.

– Мне бы денег обменять надо. Подскажите, как лучше поступить.

– Иваныч, в город не собираешься? – обратился Майор к своему, как я понял, заму.

– Давай сходим, братик, – похлопал меня по плечу обладатель шикарных седых усов.

– Ну, добро, тогда, – и комбат, доставая из кармана сотовый телефон, затерялся в толпе разбредающихся по своим делам ополченцев.

Джонни тоже куда-то пропал, и мы остались вдвоем.

– Старый.

– Поэт, – я пожал протянутую мне руку.

– У тебя все с собой?

– Да, деньги, документы – все при мне.

– Ну, документы не понадобятся, а вот без денег, боюсь, никак, – он по-отечески улыбнулся. – Водить умеешь?

– Да.

Старый, почему-то, водить не умел. Или просто не любил. В любом случае я оказался за рулем древних «Жигулей» седьмой модели. Машина надрывалась, чихала, но все-таки завелась. Со второго раза попав в первую передачу, я давно забытыми движениями разводил ногами в пространстве сцепление и газ. Тронулись. Подъехав к воротам, я остановился, а Старый, высунувшись в окно, дал команду открыть.

Я медленно вывел «семерку» на проезжую часть. Нам нужно было добраться до центрального универмага, где, как рассказал Старый, меняли деньги по наиболее выгодному в городе курсу. Без происшествий добрались до места, несмотря на то, что автомобиль явно имел свой характер и совсем не желал подчиняться чужаку.

Выйдя из машины, мы двинулись в сторону торговых рядов. Остановились у одного из ларьков. Старый улыбнулся, перекинулся с продавщицей парой фраз. Тут же из-под прилавка появилась неброская матерчатая сумка, а ее владелица, дама лет пятидесяти пяти с рыжими волосами и в учительских очках многозначительно на меня посмотрела. Я достал из бумажника пятитысячную рублевую купюру, молча положил ее на прилавок. Рядом тут же выросла небольшая пачка гривен, в основном, сотенными, с желтоватыми портретами Тараса Шевченко. Воспользовавшись ситуацией, я тут же решил прикупить себе sim-карту. У рыжей леди нашелся и этот товар. Наугад выбрав карточку из предложенного мне веера, я достал из нагрудного кармана паспорт.

– Да не надо, братик! – Старый покачал головой.

Пожав плечами, я спрятал паспорт обратно. Выяснилось, что здесь совершенно не нужны документы для регистрации номера. Я взял сразу две карты: одну для телефонной связи, другую – для выхода в сеть. Расплатившись и сразу пополнив оба счета, мы направились к покорно ожидавшей нас белой «семерке».

По возвращении на базу, я сразу же направился в нашу комнату, чтобы заняться связью. Видавший виды планшетный компьютер с потрескавшимся экраном благодарно проглотил свою simку, и выдал сообщение о наличии сети. Прямо с него я позвонил домой, и уже через две минуты, проверяя состояние счета, горячо об этом пожалел.

Уйдя в параллельный мир социальных сетей и новостных сайтов, я и не заметил, как солнце неслышно коснулось высокого холма, в котором я бы отчетливо увидел пиковую точку на кардиограмме молодой войны.

Пора пообщаться с начальством, решил я. Кабинет Майора находился на третьем же этаже, и далеко идти не пришлось. Пройдя мимо дежурного в правое крыло здания, я постучал в дверь.

Комната, куда меня пригласили войти, оказалась небольшой. Окно затянуто светонепроницаемой пленкой, в сигаретном дыму причудливо преломлялся свет, идущий из самого сердца люстры советских времен. За большим столом, на котором находились портативный компьютер, огромная пепельница и кипы бумаг, сидел наш комбат. Рядом с ним – миниатюрная рыжая женщина лет тридцати пяти в комбинезоне защитного цвета. Веснушчатое лицо ее казалось усталым, но она оживленно участвовала в беседе. С другой стороны стола, франтовато уронив автомат между ног на пол, развалился на стуле мужчина. Он посмотрел прямо на меня, и я почувствовал себя неуютно. Возникло ощущение, что я пришелец с Альфа Центавры или какой-нибудь не менее диковинный зверь – настолько пристальным и даже удивленным был его взгляд. Огромные, подозрительно глядящие исподлобья глаза – вот главная характеристика, которую я мог бы дать этому человеку. Слева от входа на табуретке сидел Старый. Он привстал и протянул мне руку.

– Проходи, присаживайся, – пригласил Майор

– Здравия желаю, товарищ Майор! – без тени сарказма поприветствовал я.

– Ой, да шо ты, ей-богу! Забей. Кури, если хочешь.

– Леха, – протянул обладатель гипнотического взгляда, продолжая высверливать во мне глазами пулевые отверстия.

– Поэт, – я вскинул левую бровь и попытался как-то ответить на его оптическую атаку.

– Ну, рассказывай, откуда, кто, шо…

Я вкратце рассказал о себе.

– Ну и, как вы видите, ввиду отсутствия у меня боевого и армейского, в целом, опыта, я бы хотел заниматься информационной войной в первую очередь. Но вы не подумайте, если будет надо, – легко на передовую, – закончил я свой монолог.

– Так, это все очень хорошо, будем думать, все решим! – Майор явно думал о чем-то своем и слушал меня вполуха.

Дверь неожиданно распахнулась.

– Лех, полетели! – слова вбежавшего в кабинет парня заставили Леху вскочить и быстро пойти следом за уже успевшим выйти возмутителем спокойствия.

– Так, езжай-ка ты сейчас с ними, посмотришь оперативную работу, – быстро распорядился комбат. – Если повезет – постреляете.

По его улыбке я понял, что пострелять нам явно не светит, но, тем не менее, возможность хоть как-то принять участие уже хоть в чем-нибудь меня очень порадовала.

Махнув рукой на прощание, я выскочил за Лехой. Еле поспевая, выбежал во внутренний двор, где уже ревела мотором знакомая белая «семерка». Запрыгнув в машину, мы сорвались с места и, выскочив за ворота, полетели куда-то в ночь.

Юрка, а именно так звали выдернувшего нас парня, вел машину просто как сумасшедший. Ревущая развалюха неслась по разбитым ночным дорогам, визжа резиной на поворотах, на которых наш пилот не только не сбрасывал, но, напротив, набирал скорость, хотя это казалось уже невозможным. Петляя по темным улицам, мы въехали в густо застроенный жилой квартал, остановились у типовой пятиэтажки, и Юрка заглушил мотор. Когда я вышел из машины, Леха уже начал на повышенных тонах беседовать с каким-то непонятной формы организмом, сидевшим прямо на бордюре у подъезда. Если в двух словах, то изрядно перебравший дядька в настойчивой и весьма неуважительной манере требовал от одной из жительниц дома внимания к своей персоне. Будучи отвергнутым, он начал ломиться в дверь, сыпля угрозами и проклятиями, в результате чего и была вызвана опергруппа. Я был несказанно раздосадован. Пока мы неслись сквозь непроглядную тьму, то тут, то там раздираемую одинокими желтыми фонарями, я представлял себе, как мы будем преследовать грабителя или даже убийцу, а то и брать вражеского диверсанта. Кромешная украинская ночь, казалось, таила в себе бесчисленные угрозы. Мне подсознательно хотелось, чтобы вдруг раздались выстрелы, полыхнуло пламя, и начался бой. Мне было совершенно все равно – выживу я в итоге или нет: желание поиграть в войнушку брало верх над здравым смыслом. А таким ли уж здравым он был, этот смысл? Раздражение, которое я испытывал всю обратную дорогу, постепенно перерастало в разочарование по мере того, как война, образ которой я себе создал, переодевалась в поношенный домашний халат и накручивала пошлые бигуди, превращаясь в сравнительно молодую, но уже сварливую и несчастную в браке женщину.

 

Жалко молящее о пощаде тело отгрузили в подвал, и оно уже оттуда продолжило вещать о том, насколько искренне и сердечно поддерживает молодую республику, как оно водило всю семью на референдум о независимости, как оно бросит пить, и никогда больше не будет нарушать общественный порядок. На душе было мерзко, и я впервые задал себе вопрос: «Куда я попал?». Что за, мать его, скотный двор? Как оно умудрилось нажраться, когда военное положение по городу, комендантский час? Мои представления о войне бились об отвратительную, пахнущую дешевой водкой реальность этого вечера. Мои новенькие армейские ботинки с ненавистью обрушивались на ступеньки, когда мы поднимались обратно в кабинет комбата. Виду я, конечно, не подавал. Сославшись на усталость, поплелся к себе в комнату, договорившись с командиром приступить к ведению новостного ресурса в Интернете на следующее утро. Разрази меня гром, если я когда-нибудь смогу сказать что-то, кроме: «когда я вошел в комнату, Киса смотрел телевизор».

– …А еще можно проводить политпросвет среди личного состава… И даже среди наших алкашей – пусть перевоспитываются. Ведь очень важно, на мой взгляд, чтобы люди четко представляли себе, за что они воюют. Благородная ярость должна вскипать правильными волнами, – процитировал я одного писателя. – А без хорошей политической подготовки с этим, рано или поздно, могут возникнуть проблемы. Так же готов выступать в роли фотокорреспондента и освещать в сетях все аспекты нашей сепаратистской деятельности.

– Борисовна, соседняя – свободна? – Утром Майор слушал меня внимательно.

– Ой, кажется – да, – рыжая ассистентка нашего комбата, закусив тонкую губу, осознанно кивнула несколько раз, повернувшись к Майору.

– Отлично, – продолжил он, обращаясь ко мне. – Значит, сейчас идешь завтракать, а потом осваиваешь рабочее место. Соседняя комната – твоя. Компьютер мы тебе выделим, ну а остальное – твои проблемы. Материалы вот, с Таней, – он кивком указал на ассистентку, – согласовывай и Бог, как говорится, в помощь.

На том и порешили. От вчерашней досады и тошнотворной безысходности не осталось и следа. Закрыв за собой дверь, я деловито направился вниз по лестнице. Утро ловко пробивалось сквозь толстые, покрытые бетонной крошкой стекла в окнах лестничных пролетов, а ступеньки, впрочем, никак не поменявшиеся со вчерашней ночи, звонко отщелкивали мои уверенные шаги. Заскочив к Коменданту за полагающейся мне пачкой диковинных сигарет, я триумфально прошествовал в столовую. Киса, задумчиво ковырявший вилкой салат из свежих овощей, оторвал взгляд от тарелки, подмигнул мне.

Сев с ним рядом и приступив к еде, я поделился новостями.

– Поэт, а там шо с Интернетом, все нормально?

– Не знаю. Пока вообще там не был.

– Ясно, ну расскажи потом, хорошо?

– Не вопрос. Слушай, а что у нас тут в Горловке есть интересного? Ну, поснимать.

– Да ничего, ей-богу. Хотя, это как посмотреть… – Киса, прищурив левый глаз и, поглаживая подбородок, глядел куда-то в потолок, прикидывая, что в городе могло бы меня заинтересовать.

– Хм. Ну, ладно, тогда. Первое время перебьемся общими фразами, а там, глядишь, что и появится.

– Эт ты верно мыслишь, – он вдумчиво жевал кусок говядины. – Ты мне вот что скажи: а как у вас там дела с прекрасным полом обстоят? В твоем городе.

– Ну, ты придумал, что спросить, конечно. Да как, как? Как везде, наверное.

Вторым по важности занятием для Кисы, после просмотра телепередач, было самозабвенное изучение картинок в мобильном телефоне. Я, наивная душа, полагал, что он сидит в Интернете, но, как выяснилось позже, у него там была невероятно обширная коллекция фотографий. Разумеется, женских. Причем от абсолютно невинных сессий в бикини до вполне откровенной порнографии. Надо заметить, что Киса был эстетом в хорошем понимании этого слова и держал и пополнял свою коллекцию исключительно из философских побуждений. Говорю это без доли иронии, так и было на самом деле. А обнаружил я это сегодня утром: перед сном отдал товарищу свой планшетный компьютер, и в разделе загрузок чудесным образом появилось больше сотни фотографий, которые потом, по всей видимости, были перекачаны в его телефон. Мне стало понятно, зачем Киса интересовался наличием хорошей линии связи, и я сразу же его на эту тему подколол:

– Как с сетью разберусь – скажу. Ты обращайся – синематографа тебе накачаем!

– Ой, скажете тоже, сударь!

Я сходил до кулера за стаканом воды. Никогда не любил чай или кофе, всегда предпочитал воду.

– Так, надо не забыть набрать полную флягу.

Киса уже не реагировал. С напускным видом оскорбленного носителя высокого художественного вкуса продолжил есть.

Мой кабинет оказался даже, наверное, больше, чем у комбата. Или это была иллюзия, которая возникала вследствие того, что в комнате практически ничего не было. Посредине стоял письменный стол, в углу – невысокая пузатая тумбочка офисного цвета и справа за дверью – худощавый платяной шкаф. На стене висела красивая, объемная карта Донецкой области и первое, что я сделал – это залепил на ней украинский флаг красивой наклейкой в виде флага республики. Наклейки считались ценным ресурсом, но юркий Славик, тем не менее, подогнал мне аж целых две. Вторую я наклеил на обратную сторону своего нового блокнота.

День я провел, общаясь со Славиком. Ох, и шустрый же это был парнишка. Несмотря на то, что ему, как выяснилось с его слов, было далеко за тридцать, я бы не смог дать ему на глаз больше двадцати лет. Маленький, худенький, смуглый, жилистый. Он был невероятно разговорчивым и живым. Ярко вычерченные скулы, бойкие глаза с какими-то хроническими синяками вокруг, черные короткие растрепанные волосы под видавшей виды песочного цвета советской пилоткой с маленькой красной звездочкой. Он как будто был выдернут войной откуда-то из навсегда оставшихся в памяти моего поколения «Неуловимых мстителей». В его комнатке было столько всякого барахла, что у меня разбежались глаза, когда мы туда вошли. Пробитая немецкая каска времен Великой Отечественной, бита, ножи, патроны от всего, что только стреляет на свете, какие-то журналы и книги… Славик был из тех людей, которые своего не упустят. От окончательного впадения в терминальную стадию плюшкинства его спасала, видимо, только невероятная тяга к приключениям. На койке лежал небольшой револьвер в кобуре. Сходу плюхнувшись на стоящий рядом с кроватью стул, он бережно взял его и стал вертеть в руках. Я присел на тумбочку напротив, и мы проговорили с ним весь день. Я малость опешил от такого словесного напора: он сыпал и какими-то безумными идеями, касающимися военной стратегии, и историческими справками о временах гражданской войны и белого движения, и рассказами о том, как он участвовал в штурме этого самого нашего здания УВД. Я слушал, и мне было даже интересно.

И вот я ждал, когда придет Славик. Мы с ним договорились встретиться через пару часов у меня в кабинете и вместе создать в социальной сети страничку для нашего батальона.

– Привет! – Дверь с шумом распахнулась, и в комнату деловито вошел мой новый приятель. Бегло окинув наметанным оценивающим взглядом обстановку, Славик подсел к столу и быстро закурил сигарету из лежавшей на клавиатуре пачки. – Ну, что, товарищ рейхсминистр пропаганды, приступим?

– Х…истр! – обиделся я на это, отнюдь в наше время не модное, и даже оскорбительное сравнение.

– Та забей, все путем. Давай название придумаем нормальное.

– Тут и думать нечего. Просто пишем «Батальон Витязи Донбасса». И все.

– Какой ты скучный, сил нет!

– Какой уж есть, – слегка раздраженно протянул я.

Славик предпочитал играть на чужом поле и всегда говорил на опережение, вторгаясь в святая святых – мое личное пространство.

– Давай я сейчас в контакт быстренько вылезу, надо кое-что посмотреть.

Я неохотно уступил ему свое место. Явно не друживший с компьютером, он медленно вбивал в безразлично мерцавшее окно свои данные. Мгновенно перебравшись из вкладки с сообщениями в какую-то браузерную игрушку, он выдал-таки, наконец, свои истинные намерения. «Ну и жук!» – улыбнулся я про себя. Раздражение прошло, уступив место желанию найти с ним общий язык.

Примерно с час мы лазили в Интернете и смотрели всевозможные видеоролики про войну. Выбрали титульное изображение для страницы, которое я слегка подфотошопил, и написали вступительное слово. На плавно развивающемся триколоре Донецкой республики красовался двуглавый орел. И под ним я золотистыми буквами пропечатал «Город Горловка», потому что до сих пор не мог привыкнуть к названию на «-ка» и подсознательно чувствовал потребность в том, чтобы дополнительно придать Горловке статус города.

Дверь открылась, и на пороге возник Большой, стоя в пол-оборота к нам, и о чем-то беседуя со стоящим в коридоре Майором. Пройдя внутрь и не обращая на нас никакого внимания, они стали изучать карту.

– Командир, вот здесь – объездная, – водил пальцем по карте Дима, – пока что идут по этой. Надо встречать.

– Нет, встретить-то мы встретим, не вопрос, но вот где?

– Ну, они сейчас под Артемовском стоят. Сколько – точно не знаю. Если на нас попрут, то будут идти через МБП. Или огородами.

– Местных, скажи, чтобы чаще опрашивали. Пусть при малейшем подозрении сразу сообщают.

– Понял. Если шо, я уже на блок отзвонился, там в курсах.

– Добро, давай ща еще съездим на Глубокую, посмотрим.

И они вышли. Через пару минут за окном послышался кашель стартера. Мы выглянули во двор и увидели, как выезжает за ворота сиреневый «Шевроле Ланос» с мигалками на крыше.

Раздался стук в дверь.

– Войдите, не заперто! – Славик явно обживался.

На пороге появился мой вчерашний знакомец. Протрезвев и проведя ночь в подвале, он излучал библейское смирение и с ведром воды и шваброй в руках выглядел как-то уж совсем обреченно. На глазах исправляющийся тунеядец начал скованно водить шваброй по полу. На какое-то время мы снова погрузились в виртуальный мир.

– Разрешите, я под столом протру, – он уже вымыл почти всю комнату, и теперь мы ему мешали.

– Завтра утром домой пойдешь. Еще раз попадешься пьяным – две недели будешь полы драить, ясно? – сказал Славик, вставая и отходя в сторону.

– Да ясно, – протянул он в ответ, продолжая натирать полы.

– А у нас много этих? – мне стало интересно, сколько таких вот доходяг сидит сейчас в подвале.

– Одиннадцать.

– Ничего себе. И все – алкаши?

– Да. Ну, максимум – хулиганы. Тяжелых тут у нас нет.

– А где они есть?

Но ответить Славик не успел, потому что наш новый сотрудник отрапортовал о завершении мытья полов.

– Так, швабру в сортир поставь и иди в подвал. Я спущусь ща, пожрать вам принесу. И ведро тоже туда же. Ну, в сортир.

Тот покорно вышел.

– Ладно, министр, я пойду, завтра увидимся! – он протянул мне щуплую руку в перчатке с обрезанными пальцами.

 

Вечерело. Здесь ночь ложилась на землю очень быстро, и как только солнце спотыкалось о терриконы и падало за горизонт, все вокруг становилось темно-синим. В домах один за другим, как по команде, загорались огоньки. Подойдя к окну, я закурил. Окна этого кабинета тоже выходили во внутренний двор.

Я курил, держа сигарету еще из привезенного с собой запаса между средним и указательным пальцами, не отодвигая руки от лица. Набирая полный рот мятного дыма, и не пуская его в легкие, я разжимал губы и втягивал его носом, а затем выдыхал ртом и наблюдал, как быстро меняется узор в окружающем меня трехмерном пространстве. Затяжки иногда сопровождались потрескиванием. Я когда-то давно слышал байку о том, что это прогорают остатки насекомых, которые попали на завод вместе с табаком. И, дескать, этот звук – косвенное доказательство того, что табак был выращен на поле, а не в теплице.

Остаток вечера я провел в переписке с ней. Жалкий интернетовский формат не вмещал в себя всех моих переживаний за последние нескольких дней. Я пытался разбавлять сухой омерзительный текст фотографиями, чтобы хоть как-то раскрасить стену из кирпичей слов. Но фотографий было так мало, а воспоминаний – так много…

Вот я вошел в поезд и сфотографировал откидной столик типового плацкартного вагона. За окном – вокзал. Раннее утро. Там осталась дорога, по которой неспешно сползало с горки дешевое такси. Еще дальше – двор. Качели, песочница, черные от ночи деревья. И никого нет. Мы встречали этот последний рассвет на пустых улицах того, моего, далекого города. Самое главное, за что я ей был в ту ночь благодарен, – она не отговаривала меня. Она попросила разрешения попытаться отговорить, и согласилась, получив отказ. Это дорогого стоит, на самом деле, – уважать человека до такой степени, чтобы принять в ущерб себе и, более того, в ущерб ему самому, какое-то важное для него решение. И вот эта фотография разрезала острым клинком паутину времени, и мы снова оказались в такси на сонном утреннем вокзале. А вот я еду по огромной России. Поезд продирается сквозь бескрайние пустынные локации. Я сижу на нижней полке, в руке – пластиковый стакан с минералкой. Напротив меня – пожилая женщина.

– Вы далеко едете?

– В Ростов, – поддеваю ногой лямку стоящего рядом пузатого рюкзака, подтаскиваю его к себе, раскрываю и показываю старушке кусочек отцовского полевого кителя.

– У меня внук в Луганске. Ужасы рассказывает. Дай тебе бог.

– Спасибо вам.

Я хотел попасть в Луганск, но все было уже решено без моего участия. Я не вникал, а просто ехал вместе с поездом в центральный вальгалльский областной роддом, где совсем недавно источила свои первые детские крики новорожденная война. Вот мимо нас уже проплывает Самара с ее необъятными реками Волгой и пива, вот проплывает ночь, полная звезд и соловьев, вот снова бесконечная, прекрасная, волнующая меня степь.

Дон разливается зеленоватыми метастазами по прекрасным своей серостью пейзажам. Июнь уже вовсю властвует над миром. Ростовский железнодорожный вокзал встречает меня ласковыми кондиционерами. Вот я уже еду куда-то в старый город, сидя на переднем сидении конвейерного «Хендая» и добрый светловолосый парень рассказывает мне обо всех возможных опасностях, которые непременно будут подстерегать меня.

– Тебя там могут убить, ты понимаешь?

Я всегда терялся, когда мне задавали идиотские вопросы. Просто сказать «да» – значило признать, что вопрос уместен и не продемонстрировать здесь и сейчас свое глубочайшее видение мировых процессов. Нет, блин, конечно, не понимаю. А чо, могут, да? Все эти детские типовые ответы на идиотские вопросы послушно выстроились в две шеренги на плацу моего сознания. Я осматривал их, прохаживаясь вдоль стройного ряда, и вдруг понял, что им давно пора на дембель. Да и не пользовался я ими уже много лет, хотя идиотских вопросов мне, как и любому, пожалуй, человеку, задавалось просто неприличное количество.

– Да. – Я сказал это так, что других идиотских вопросов не последовало. Наверное, прикоснулся к краешку мантии мудрости.

Потом провел ночь в забавном хостеле и проснулся в четыре часа утра от долбящего соседским отбойным молотком мерзкого скрежета на улице. Какая-то сволочь решила с утра пораньше устроить ремонт дороги. Да чхать мне было. Сволочь – и все. А вот я уже перегружаюсь из «Хендая» в «Патриот» где-то на окраинах российского Донецка и обнимаю на прощание своего нового светловолосого товарища. Мы едем какими-то богом забытыми тропами, колеями, кладбищами, а потом и вовсе – полями. Остановившись у рва, видимо, служившего защитой от контрабандистов, делаю фотографию. Какой-то там километр российско-украинской границы. Прохiд заборонен или что-то типа того. Я отправил ей эту фотографию.

Вот с той стороны рва подъехал кадавр УАЗика. Перегружаюсь во второй раз. Помимо моих вещей, туго утрамбованных в рюкзак, нужно было еще везти кое-какой гуманитарный груз для российского добровольца Димы, который сейчас находился в какой-то Горловке, куда я тоже был должен попасть. Мы спускаемся с холма в огромную долину, конца и края которой я разглядеть не смог. Под нами стелется одноэтажное Изварино, а сзади остается Россия. Вот я уже сижу на какой-то базе, и болтаю о всяком с мужичками.

Я не понимал происходившего. Из-за меня одного, что ли, такие движения? Я уже сменил три автомобиля, а до пункта назначения пешком я бы точно не добрался, следовательно, будет еще. Вот на территорию базы заехал черный праворульный японец. А сейчас я ловлю в открытое окно свежий ветер и свежее украинское солнце. Мы заезжаем в какой-то там –гвардейск. Меня с неподдельной радостью встречают добродушный, интеллигентного вида бородач в очках и жилетке и суровый дядька в камуфляже. Мы садимся уже в другую, пятую по счету, машину и выезжаем на трассу…

Мы переписывались очень долго. Но я по-прежнему не мог перепрыгнуть сумасшедшее расстояние между нами. Будь ты проклят, Интернет.

 

Неделя пролетела незаметно. Монотонность жизни, перемежаемая редкими вспышками боевых тревог, впрочем – ложных, давала о себе знать. Пророческие слова Монаха о том, что ничего не произойдет, обретали угрожающие очертания реальности.

Я еще пару раз съездил с опергруппой на задержания, но эти выезды ничем не отличались от самого первого, и это вгоняло меня в меланхолию. Однажды вечером приволокли двоих настоящих уголовников, которые промышляли мародерством: из города уезжали очень многие, ведь война неизменно бродила вдоль наших оборонительных рубежей, заигрывая с ополченцами.

Мародеры получили по первое число, но я отметил для себя высокий стандарт честности наших милиционеров: все личные вещи, не относящиеся к украденному, были описаны и сложены в прозрачный пакет. Помню, уже через полчаса после того, как привезли воров, в УВД вбежала женщина, видимо, жена одного из них. Она была в домашнем халате и платке, повязанном на голову. Ее мольбы, тем не менее, никакого действия не возымели. Я не знал, что происходило дальше с такими вот мародерами. Модный тогда оборот «по законам военного времени» вселял во всех этих подонков священный ужас. В Славянске, где шли самые настоящие боевые действия, за подобное ставили к стенке. Наших же злодеев, скорее всего, отправляли куда-то на передовую рыть окопы. Перспектива тоже, отнюдь, не радужная, но хоть живыми могли остаться. Я стоял и наблюдал за всем этим жалким спектаклем, думая о том, как лучше осветить завтрашнее мероприятие.

Проснувшись пораньше, направился в свой кабинет. Давеча Майор известил меня о том, что сегодня из города будет выезжать небольшая группа беженцев и требуется все это представить в правильном свете. На столе передо мной лежал готовый к работе фотоаппарат. На стене висел добытый вчера где-то Славиком роскошный российский триколор, на котором был изображен Георгий Победоносец и крупными буквами написано «ВИТЯЗИ ДОНБАССА».

За дверью послышались шаги, и через несколько секунд в комнату вошел Большой. За ним робкой стайкой появились три девочки и две женщины.

– Так, смотри. Они сегодня уезжают в Крым. Через Россию, конечно. Мы договорились – они присоединяются к колонне из Славянска. Нужно все красиво показать.

– Добрый день! – приветливо обратился я к женщинам.

– Здравствуйте, – поприветствовала меня в ответ высокая брюнетка в черной футболке и солнцезащитных очках. Наверное, она не хотела показывать окружающим своих заплаканных глаз.

– Ну, давайте сейчас быстренько видео снимем, пару фотографий, и поедем потихонечку.

Она молча кивнула. Я не был уверен, но, судя по всему, это были две разные семьи – пожилая женщина в платье с двумя, видимо, внучками и молчаливая брюнетка с дочерью. Две девчонки постарше были похожи друг на друга, а третья – самая маленькая – нет.

Криво нарисовав на офисном листе хэштэг #SaveDonbassPeople, я вручил его малышке и приступил к съемке.

– Девчат, надо как-то помрачнее, что ли. Давайте на фоне флага. Вот так лучше, да.

Девочки перестали хихикать и сделали серьезные лица. У старшенькой это получилось особенно хорошо. Отсняв несколько кадров, я отложил камеру и принялся рисовать второй, уже более позитивный плакат.

– Так, теперь надо улыбочку. И вот, держите, – я протянул малышке листок, на котором красовались бледные, еле заметные, как потом выяснится, слова: «Мы едем в КРЫМ!», выведенные моим отвратительным почерком.

Улыбаться у девчонок получалось заметно убедительнее. На самом деле, они тогда были счастливы, и я запечатлел их настоящие эмоции. Потом я переключился в режим записи видео и обратился закадровым голосом к пожилой женщине. На мой вопрос «Что вы сейчас чувствуете?» она ответила:

– Боль… – Она сдерживала слезы, это было видно. Улыбнувшись какой-то горькой, надломленной улыбкой, продолжила: – Слезы. И хочется, чтобы этот… кошмар побыстрее закончился.

Последние слова она произнесла быстро, как будто хотела на мгновение раньше оказаться вдали от проклятой войны, бесстыдно подсматривавшей за нами из-за угла. Я пообещал ей, что все будет хорошо, и мы начали собираться в путь.

У выхода во внутреннем дворе нас ждала белая «Газель». Увидев камеру, водитель тут же сказал:

– Не снимайте меня и номера, хорошо?

– Не вопрос, – чуть раздраженно отозвался я.

Пожилая дама и две ее внучки поехали с нами в микроавтобусе, а брюнетка с дочкой – вместе с Димой на «Ланосе». Ехали достаточно долго. Через какое-то время Большой нас обогнал и включил мигалки.

Проехав наш блокпост под названием Веровский, мы вырулили на большое кольцо. Описав по нему полукруг, Дима припарковался у какого-то магазина, и «Газель» остановилась рядом.

Мы вышли на залитую солнечным светом обочину. Расставание, которое неумолимо подкрадывалось, постепенно преображало лица девочек. Больше не было ярких улыбок и звонкого смеха. Маленькая тихо всхлипывала, обнимая маму. Я фотографировал, не чувствуя ровным счетом ничего. Таким уж я был человеком – выжженным дотла. Рядом с Большим стояла высокая, симпатичная женщина. Видимо, она ждала его в машине, когда все остальные были у меня. Как я узнаю позже, это была его жена, Оля. Светлые прямые волосы, большие, чуть выпученные, как мне показалось, глаза и маленький рот. Она тоже приехала проводить девочек.

И вот, наконец, прорываясь сквозь плавившийся над асфальтом воздух, появились автобусы. Колонна была длинной. Один шумно остановился возле нас, и пришло время прощаться. Все обнимались, желали друг другу удачи. Я вошел внутрь и стал фотографировать. На сидении прямо напротив дверей вышедшую подышать воздухом маму ждала маленькая белокурая девчушка. Не думаю, что ей было больше трех лет. Она смотрела робко и как-то вопросительно, что ли. Людей было не так уж и много. Какая-то женщина кормила грудью младенца. Парень, сидевший за ней, закрыл лицо книгой, чтобы не попасть в кадр. Я спрыгнул на землю, подошел к Большому, тихо спросил.

– Что, поехали?

– Да, сейчас. Скоро поедем.

В загаженном птицами стекле отражалось исполосованное перьевыми облаками небо. Маленькая, сидя у окна, горько плакала, сжимая в ручках плюшевую собаку. Я вскинул камеру и без колебаний нажал на кнопку. Но этот кадр остался вовсе не на карте памяти моего фотоаппарата. Без возможности удаления, он навсегда записался на мое сердце.

Автобус тронулся. Пожилая женщина махала нам рукой. Оля и брюнетка в темных очках стояли рядом, провожая в долгий путь фиолетовый неказистый железный ковчег. В моем сознании зазвучала «Долгая дорога в дюнах» Паулса. Музыка играла живо, ярко – почти на грани шизофрении. Я смотрел на медленно уплывающий по пыльной трассе автобус и представлял свой собственный мучительный, ненавистный и долгий путь. Все молчали. Я не ожидал от Большого такой ненавязчивой нежности, с которой он обнял жену, осторожно подойдя к ней сзади.

Обратно в «Газели» я ехал один, развалившись сразу на трех сидениях и малодушно помышляя о еде. Перекинувшись парой слов с водителем – седеющим усатым мужиком с крупным крючковатым носом и черными, как у ворона, глазами – я выгрузил в сеть краткий отчет о сегодняшнем дне.

Сидя в столовой и без особого аппетита глядя на стоящую передо мной тарелку макарон по-флотски, я рассуждал о том, что неплохо было бы найти еще беженцев: с информационными поводами дела у нас обстояли откровенно паршиво, и сегодняшний эпизод я рассматривал как крупную удачу.

Поднявшись на третий этаж, я перво-наперво отправился в нашу комнату. Киса смотрел телевизор. Присев на соседний стул, я закурил.

– Блин, духота сегодня.

– Как прошло? Выехали, все в порядке?

– Да. Но грустно это все очень.

– А ты как думал!

– Никак не думал. Впервые это видел. – Я почему-то насторожился.

– А я вот своих не отпущу никуда, – подал голос дремавший до этого на лежанке Монах. – Все дома, и дома же и останутся. Одно хреново, денег сейчас нет. Мне здесь никто не платит. Ладно, жена хоть в Донецке в хорошей гостинице работает. Но это все не важно, я все равно никуда их не отпущу. Вернусь домой, на работу вернусь… Мы с моей развелись пару лет назад. Но как-то потом подумали, и решили, что не правильно все это. И сейчас опять вместе живем. Ну, как вместе. Я здесь, она с детьми. Но все равно вместе.

– А мои – в Мариуполе, – сказал Киса.

– Так там же укропы! – я откровенно не понял, как такое возможно.

– Да ну и что. Никто их там не трогает. А там море, пляжи. Красота!

– Поэт, а ты в Крыму был? – Монах сел на кровати и закурил экзотическую испанскую сигарету.

– Нет, не довелось, дружище.

– А вот это ты зря. Я туда по работе частенько мотался. Бывает, на две недели поедешь, за неделю все сделаешь, и остальное время отдыхаешь. Ялта, Евпатория… Крым на машине объехать за день можно.

– А отсюда сколько пилить?

– Да километров четыреста. Дороги нормальные, утром выехал, катишь себе не спеша, и к вечеру уже в море ноги мочишь. Ты обязательно съезди, не пожалеешь.

– Угу. Как война закончится, так сразу и рванем!

Мужики улыбнулись, а я, наконец, понял, что было не так: по телевизору шла детская передача, что характерно – на русском языке и по республиканскому каналу, и раз в несколько минут на экране появлялась заставка, которая яркими буквами гласила «Детский Майданчик».

– Киса, а что за контра у нас по ящику? Нет, я понимаю, конечно, что «майдан» переводится как «площадь», а «майданчик», следовательно – «площадка», но мне это глаза режет просто до политической злости.

Киса пожал плечами, мол нашел, тоже мне, корень зла. Монах же явно надо мной потешался, выискивая глазами пепельницу.

– Так, все, намайданились, пойду, прилягу. А то мало того, что на улице прожарился до хрустящей корочки, так вы еще морем душу травите.

Я выложил все содержимое многочисленных карманов на стоящий в коморке письменный стол, снял с портупеи флягу, расшнуровал новенькие армейские ботинки. Ноги просто закипали. Вдохнув поглубже и картинно зажмурившись, я снял левый ботинок. О чудо! Никакого зеленоватого облака концентрированной гадости ботинок не выдохнул. Хитрость с женскими прокладками, которую мне на днях подсказал практичный Киса, оправдала себя на сто процентов. Положенные вовнутрь, прямо на стельку, они по-настоящему спасали от, казалось бы, неизбежных проблем с вонью и прелыми ногами.

С облегчением поставив берцы под стол, я растопырил пальцы на ногах и потянулся. В комнатке было прохладно, царил обволакивающий полумрак. Я поставил заряжаться фотоаппарат от розетки, болтавшейся в стене у самого пола. И через несколько минут балансировал на грани сна.

К вечеру весь подготовленный утром материал уже был в Интернете. Комментарии в духе «Разрывается сердце!» и «Они ответят за все!» радовали мой взор. Майор не стал вникать, но Татьяна, которая была моим непосредственным куратором, осталась вполне довольна.

После ужина играли в баскетбол. Вечер был даже прохладным, если сравнивать с полуденной духовкой. И, несмотря на то, что после обеда я таки урвал пару часов сна, вернувшись к себе, я в изнеможении повалился на матрас и уснул, не снимая ботинок.

И хорошо, что не снял. Крики и топот в коридоре мгновенно вернули меня в реальность. Через мгновение в дверной проем заглянул Монах:

– А, не спишь? Побежали!

– Что такое?

– Воздух!

Буркнув что-то на грани цензуры, я зацепил лежавшую на столе камеру и бросился к выходу. Кисы уже не было.

Сигнал тревоги был похож на школьный звонок. Что ж, урок окончен. На нашем этаже теперь были заселены почти все комнаты, и мы влились в стремительную реку, переливавшуюся всеми оттенками зеленого.

Слетели по лестнице на второй этаж: там располагалась оружейка. В коридоре образовалась настоящая пробка: те бойцы, кто еще не успел получить оружие, толпились перед дверью, и ребята, выбегавшие с автоматами наперевес, с трудом протискивались сквозь них. Оружия за мной закреплено не было, когда мы с Монахом наконец оказались внутри, я растерялся под взволнованным вопрошающим взглядом Филина. Наш оружейник, не успевший окончательно проснуться, недоумевал, какого черта я сюда приперся, если мне ничего не полагается. Монах решил проблему по своему, взяв сразу два граника и всучив один мне. Филин, матерясь и люто жестикулируя, пытался регулировать бурлящий людской водоворот. Кое-как выбравшись из оружейной комнаты, мы поспешили по лестнице вниз, на первый этаж. Там поток сужался, шумно выливаясь в распахнутые двери. Командиры отдавали распоряжения, чтобы народ двигался в зеленку. Перебежав через проезжую часть, мы остановились в тени густых деревьев и перевели дух. Я включил камеру и замер в ожидании.

– На случай ядерной войны, – обратился ко мне Монах. – Учу.

Он показал мне, как пользоваться гранатометом. Процедура оказалась элементарной.

– На случай ядерной войны – вот! – я потряс перед ним камерой.

– Поэт, ты меня не понял, – он явно не верил в возможности информационного оружия.

Ополченцы неорганизованно циркулировали по проезжей части, под деревьями и во внутреннем дворе здания УВД. Разумеется, тревога была ложной – самолет просто прошел на относительно малой высоте. Все тактические перемещения казались настолько нерациональными, что мне стало как-то не по себе. Я абсолютно не понимал, зачем нужно было бежать куда-то из здания, если достаточно было отсидеться на первом этаже за несущими стенами. Ведь шанс поймать осколок на открытом пространстве значительно выше, чем внутри. А если бы хотели разбомбить, мы бы толком и понять ничего не успели: либо наш расчет ПЗРК, дежуривший на крыше, сбил самолет на подходе, либо нет. Все. Почти десятиминутная давка в оружейке, потом эти бессмысленные и хаотичные перемещения по территории… Обстановка, царившая в то утро, – кстати, было около четырех часов утра – ясно говорила об одном: война пока еще не научилась даже держать в руках оружие, не говоря уже о том, чтобы умело им пользоваться. Через какое-то время мы с Монахом не спеша зашагали в сторону базы. Никакой команды, которая отменяла бы воздушную тревогу, дано не было. Просто через какое-то время кому-то надоело сидеть в кустах, и он пошел себе обратно. Потом второй, а следом и все остальные.

– Поэт, забей. Просто забей. Все – так! Ты что, думаешь, у укропов лучше, что ли? Да там то же самое, если не смешнее, – Монах ответил на мой незаданный вопрос. – Я уже все, на это положил. Начнется – разберемся. А пока сижу спокойно и тебе советую.

Обеденный час плавил асфальт. В коридоре никого не было: все либо спали, либо находились на постах.

Длинный коридор, усыпанный битым стеклом. Киса мне как-то сказал, что эти осколки нарочно оставили на полу, чтобы никто не смог бесшумно подойти к нашей комнате. Сжимая в руках черное типовое окошко в другое время, я вошел в маленький пустой кабинет напротив. Сломанный пополам офисный стол, обломки стульев, в углу – старый пузатый монитор. Пыль, сухость и все те же осколки стекол. Окно было пробито камнем, и кабинет черпал с улицы свежий воздух. Солнце еще не склонилось к закату и выжигало другую сторону здания. Здесь же было прохладно и спокойно. Я включил планшет, присел на подоконник и закурил. Курить, к слову, разрешалось везде, что меня несказанно радовало. Посетила крамольная мысль: только ради этого, пожалуй, стоило бы захватить пару-тройку зданий в своем родном городе. По мере того, как в окошке прогружался Android, а за окном ползли по раскаленным рельсам трамваи, улыбка угасала на моем уставшем лице.

Я сегодня еще не выходил с ней на связь.

Мне нужно было максимально убедительно соврать ей про обстановку в городе. Слухи среди ополченцев уже ходили разные. Я все еще был завсегдатаем в кабинете комбата и часто слышал о тактических перемещениях противника в непосредственной близости от нас. Вчерашний материал про беженцев разошелся по сети с невиданным мною доселе размахом, и она, конечно же, тоже его видела. Я сразу, как приехал сюда, занял четкую оборонительную позицию: «Я в глубоком тылу, тут ничего никогда не произойдет, занимаюсь бумажками и фотками. Целую, ваш». Никто никогда не слышал, что есть какая-то там Горловка, и это давало мне определенные козыри. Для масс-медиа пылал Славянск, а мы были на подхвате, или нас не было вовсе. Я вышел в сеть и открыл входящие сообщения. Меня ждало одно письмо, к которому была прикреплена песня. Я нажал на play и сделал потише, чтобы никто случайно не поймал ни одной ее ноты…

На следующее утро история повторилась: тревога, давка у оружейки, эвакуация, отбой тревоги. С той лишь разницей, что я неосмотрительно снял ботинки перед сном и долго возился со шнурками, когда поднялся шум. На Украине светает очень рано. И темнеет, соответственно, тоже. В четыре часа утра уже отчетливо видно, как солнце подсвечивает планету и готовится коснуться линии горизонта с другой, не видимой для нас стороны. И ритм жизни здесь тоже несколько иной. Подъем в пять утра – вполне нормальное явление, и когда мы вернулись на базу и, сдав граники Филину, поднялись к себе, спать уже не хотелось.

Сидя в кабинете и просматривая новости, я вдруг наткнулся на заметку о местном архиепископе, в епархию которого также входил и пылающий Славянск. Там говорилось, что священник собирался ехать в осажденный город, чтобы принять участие в отпевании погибших бойцов и мирных жителей, произнести проповедь и заодно доставить кое-какой гуманитарный груз. Остальная часть статьи была посвящена тому, как фашисты ненавидят православие, как разрушают храмы и далее в том же духе. Я отмечал уже для себя, насколько религиозно местное население, и мне сразу пришло в голову написать материал на эту тему, а если повезет, то лично встретиться со святым отцом и, может быть, даже съездить в Славянск. Я изначально хотел туда поехать, но как-то не сложилось. И вот появилась возможность наверстать упущенное.

Дверь открылась, в комнату вмаршировал Славик. Браво сдвинутая набекрень пилотка, обычно такая уставшая и засаленная, была постирана, что предавало ее обладателю какую-то свежесть. Он будто помолодел.

– Шо ты думаешь о калмыках? – у него имелась дурная привычка не здороваться, а сразу выдавать такую дозу психоделики, так что я часто бывал застигнут врасплох.

– Калмыках?

– Да, калмыках.

– Все с ними нормально. Народ как народ. А как у нас с духовенством дела обстоят? Коммуникации налажены?

– Ну, я знаю нашего Владыку. Чего хочешь-то?

– Да вот он выезжает в Славянск, – я открыл найденную статью, – надо попробовать материал сделать,

– О! Так а шо, давай сходим прямо ща, да и узнаем все. Я на выходе подожду.

И не дождавшись ответа, неуловимый мститель вышел за дверь.

По правде говоря, он начинал меня раздражать своей непростительной бесцеремонностью и агрессивными вторжениями на мою территорию. Но в этот раз мне действительно было нужно пообщаться со священником, и поэтому я решил отложить выдворение Славика за пределы своего личного пространства.

Облокотившись на мешок с песком и слегка согнув ногу в колене, он уже ждал меня на выходе из УВД.

– Шо, готов? – он выкинул окурок.

– Угу.

Пешком идти было далековато, и мы поехали на автобусе. Через несколько остановок Славик зашуршал купюрами в кармане, и стало ясно, что на следующей нам выходить. Оказавшись на остановке, я поразился: вместо бурых улиц и домов индустриального цвета передо мной возвышался закрывающий полнеба храм. Построенный, судя по всему, совсем недавно, он завораживал великолепием.

Нас, современных людей, очень трудно удивить, ведь мы каждый день видим все самое необычное, красивое, шокирующее. И не важно, что чаще – на фотографиях. Когда я стоял на остановке с раскрытым, видимо, ртом, мне вспомнилась лекция из давно забытого курса психологии. В двух словах смысл сводился к тому, что, например, талантливый повар, имеющий развитые вкусовые рецепторы, не может получить эстетического удовольствия от простой еды. И преподаватель тогда нам сказал, что мозг человека устроен точно так же: мы настолько много уже перепробовали всевозможной информации, что какие-то там убийства или пожары, которые показывают нам в новостях, уже не производят никакого впечатления. И, чтобы пробиться к нашим эмоциям, требуется что-то особенно сильное. То же самое и с чувством прекрасного. Оно непростительно затерто в наше время. Вглядываясь же в образ этого храма, я физически ощутил, как ожили во мне рецепторы, отвечающие за восприятие красоты.

Я медленно шагал в его сторону, не глядя под ноги.

– Эй, ты куда?

– А мы зачем сюда приехали? Поговорить со священником.

– Да у него приемная не здесь, нам в другую сторону!

Поймав меня за рукав, Славик указал рукой на уходящий во дворы проулок. Я сделал несколько фотографий величественного сооружения и нехотя пошел за своим товарищем. На его болтовню я реагировал в фоновом режиме. Мы шли по тихой улочке, окруженной зеленью и залитой солнечным светом. Администрация епархии представляла собой вполне современное двухэтажное здание. У автоматических ворот прогуливался ополченец с автоматом. Славик перекинулся с ним парой слов, и нас пропустили внутрь.

Вездесущие административные ели, которые очень кстати росли во внутреннем дворе, скрыли нас от палящего солнца. Я снял с пояса флягу и сделал несколько вдумчивых глотков. Как я люблю воду!

К нам вышел молодой парень в длинном черном одеянии. Видимо, секретарь. Из его рассказа выяснилось, что владыки сейчас нет на месте и следует прийти завтра, и вообще о приемах и, тем более, интервью, следует договариваться заранее. Мой спутник о чем-то беседовал с юношей, а я почему-то в очередной раз испытал приступ злобного непонимания: какого черта этот пацан не в окопах? Да, я понимаю, если он уйдет, то некому будет письма Господу отправлять, но если нас всех здесь сравняют с землей, то письма слать будет не то что некому, но и совершенно незачем. Благополучный и весьма упитанный, впрочем, не до полноты, парень вмиг олицетворил собой для меня понятие теплого места. В его глазах я прочел смешанное чувство стыда и страха, уравновешенное осознанием безнаказанности и оправданности своего бездействия. Не знаю, чем именно меня зацепил конкретно этот попенок, но нехорошие мысли так и вились зловонными змеями у меня в голове. Покорно постояв с понимающим видом минут десять, я намекнул Славику, что нам пора. Еще через пять минут мой призыв был услышан, и мы двинулись в обратный путь. Несмотря на мое противоречивое отношение к религии и всему, что с ней связано, я снова подпал под гипнотическое воздействие православной архитектуры, когда мы вышли из дебрей летнего зеленеющего квартала на одну из центральных улиц города.

– Так, давай по двору храма пройдемся хотя бы. Я пофоткать хочу.

– Ну а шо, давай!

И мы, перейдя через дорогу, зашли на территорию. Людей было много. Славик перекрестился. Солнце, отражаясь в золотистых куполах, слепило глаза, и я щурился, глядя вверх. Совсем рядом с нами был фонтанчик с родниковой, а может быть и святой, водой. Окруженный четырьмя изящными колоннами, скрытый от Божьего взора массивной мраморной крышей, он был выполнен в каком-то даже готическом стиле. Прихожане с пластиковой тарой стояли в очереди, чтобы набрать воды. Мы пристроились в конец, и уже через пять минут я наполнял свою флягу. Вода была очень вкусной, прохладной и мягкой. Выйдя за ограждение, мы закурили и присели на лавочку. Нехорошие мысли, шипя, пятились куда-то в глубины подсознания, уступая место умиротворению. Я подумал, что если тот попенок хотя бы на йоту причастен к созданию этой атмосферы покоя и единения, то я готов ему простить все остальное. В тяжелое и страшное время солдату просто необходим этот островок созерцания и близости к Богу. Война сидела напротив нас на точно такой же скамейке. Я тогда впервые увидел ее воочию. Двенадцатилетняя девчонка в джинсах и толстовке, держащая в руках безликий мобильник. У нее пока не было оружия. Она еще не встретила своего солдата. Ей только предстояло познать настоящую боль. Деревья играли тенями на ее лице, а ветер гладил ее по волосам.

Со скоростью автобуса мимо ползли типовые пейзажи. Я был очень доволен поездкой, несмотря на то, что мы, в общем-то, съездили впустую.

Вечер я встретил, сидя за компьютером и переписываясь с ней. Я рассказывал о нашей жизни на войне. А она – о нашей жизни без войны. Но, так или иначе, война сейчас стояла между нами и держала нас за руки, связывая друг с другом.

Ночь, как всегда, упала на город, как падает на сцену занавес. Киса курил диковинную чешскую сигарету без фильтра. Когда Монаха наконец одолел сон, мы продолжили сидеть напротив телевизора и разговаривать. Было уже около часа ночи, когда начали показывать «ДМБ». Фильм, безусловно, культовый, сто раз растащенный на цитаты. А я его так и не смотрел ни разу. Сепаратистские телеканалы, помимо дурного качества передач, скропанных на коленке, но, тем не менее, пользовавшихся безусловной популярностью у народа, отличались еще и тем, что огромное количество эфирного времени было отведено художественным фильмам. И это оказалось очень кстати, ведь со скукой порой в нашем доблестном подразделении борьба шла не на жизнь, а на смерть.

– Слушай, я предлагаю не ложиться хотя бы до пяти утра. А то опять тревога, а мы – оп! – и готовы.

– Да я все равно не планировал до утра ложиться, – Киса закашлялся, сделав необдуманно глубокую затяжку. – Боже, ну что за дрянь, а?

– Контрабанден сигаретен! Что ты хотел?

– Не контрабандные, а гуманитарные. Ты бы знал, сколько к нам сюда на Донбасс идет со всего мира гуманитарки. Офигел бы. Даже из пиндосии народ шлет. Не говоря о Европе. А уж из России-то сколько всего приходит – это вообще тариф безлимитный.

– А америкосы-то каким боком? Мы же для них тэрорыстычна организация. Людей вон пытаем. Я лично вчера замучил до смерти двух бабушек, полтора ребенка и восемь кiтов.

– Эх, Поэт. Знаешь, люди – они везде одинаковые.

Я знал это. Просто хотелось обострения. Страстно хотелось обострения войны. Когда есть зло – обретает смысл добро. И борьба. Но в глубине души я понимал, что Киса прав. И что люди совершенно ничем не отличаются друг от друга. Оголтелых фашистов хватало и в России, и в любой другой стране. Но моему добру срочно требовалось вырваться наружу. Воссиять героической звездой над полем боя. Или вдруг упасть прямо под сердце, как в той песне Владимира Высоцкого. Ах, эта песня. Она пела мне ее тогда, весной, когда я только рассказал ей, что уезжаю. Ее голос звучал в моей голове каждый день, напоминая о том, что даже если я вдруг страстно захочу, я не смогу. Не смогу умереть.

– А ты у нас как Элвис? Поэт-песенник? – Киса явно любил этот момент фильма.

– Нет, я к женщинам так топорно не пристаю, гражданин Воробьянинов! Чего о вас сказать не имею.

– Ишь ты какой!

И мы смотрели дальше, иногда подтрунивая друг над другом. Когда по экрану поползли титры, я закурил последнюю сигарету из привезенного с собой блока.

– Спорим, – мой собеседник хитро посмотрел на меня, – я смогу одеть одногривенную купюру себе на шею через голову так, чтобы не повредить ее периметр?

– Ну, ты бы просто так спорить не стал, – я заподозрил подвох.

– Тогда попробуй сам, – он достал из верхнего ящика тумбочки ножницы. – Режь, как хочешь, но периметр должен остаться целым. У тебя гривня есть?

Я извлек из кармана маленькую банкноту. Протянул ему.

– Нет, держи ножницы и попробуй.

– Спорить я с тобой не буду, хитрюга, но мне интересно увидеть, как ты это сделаешь.

Но Киса явно хотел посмотреть, как я буду ломать голову над этой, казалось бы, невыполнимой задачей.

Я взял у него ножницы и задумался. Через несколько минут понял, в чем соль. Сложил купюру пополам, два раза надрезал, но не до конца, вдоль границы справа и слева. Образовавшийся в результате язычок отделил от края еще одним движением ножниц. В результате у меня получился прямоугольник неповрежденного периметра и торчащая внутренняя часть купюры, соединенная с периметром лишь в одном месте, висящая как галстук. Вырезав змейкой сердцевину, я с торжествующим видом продемонстрировал Кисе висящий на длинном закрученном серпантине целехонький периметр.

– Молодец! – он довольно улыбнулся.

– Дык!

Вообще, Киса оказался очень хорошим рассказчиком. По телевизору шли какие-то новости, настольная лампа заливала комнату теплым, желтоватым, как у уличных фонарей, светом, сигаретный дым закручивался под потолком в галактику млечного пути. Кто-то прошел по коридору мимо нашей комнаты, Киса инстинктивно оттянул левой рукой занавесь и выглянул из дверного проема, не вставая со стула. Джонни опять где-то пропадал, а Монах видел, наверное, уже десятый сон. С улицы, через щели между мешками с песком, с заметным усилием начинал протискиваться первый утренний свет. Становилось свежо.

– Слушай, давай я тебе свои фотки покажу. А то столько рассказывал.

– Ну, давай посмотрим, давай.

Я встал, потянулся и глубинно зевнул. Планшетник лежал в коморке на матрасе и заряжался. Я взял его, подходя к собеседнику, снял блокировку экрана:

– Смотри, это я с друзьями на…

Сказать «ЖАХНУЛО» – значит не сказать ничего. Шквальный, надрывающий уши хлопок и последовавший за ним рокот разрыва заполнили собой все пространство черепной коробки. Здание, как мне показалось, подпрыгнуло. Я упал на пол. В голове гудело. Остаточный звук был похож на затухание взрыва в игре на восьмибитной игровой приставке. Адреналин в кровь почему-то не выбросило. Внутри истеричная радость от того, что началось, яростно бранилась с выбивающим пот страхом того, что может закончиться раньше положенного. Радость победила. Осатанело матерясь, с кровати свалился Монах и тут же кошкой прыгнул к окну, где стояли два пулемета. Не успевший ничего понять Киса продолжал сидеть какое-то время на стуле: секунду или даже две. Потом тоже бросился на пол и подполз к окну. Я же сидел в идиотской позе и ничего не чувствовал. Ничего. И пробовал это ничего на вкус. Оно было похоже на огонь, а пахло бетоном, в котором плавится арматура. Прошло не более трех секунд. Адреналин не поступал в кровь, несмотря ни на что. Раздался второй взр…

(Продолжение следует)

Из архива: март 2016 г.