Лидия Сычева. Яблоко от яблоньки

Кто не знает в Кипрянах, в районе, а может даже и в области, Аграфену Тихоновну, Графку? Графка — большой талант, пассионарий и звезда местного телевидения.

А все началось на хуторе Попасном в многодетной крестьянской семье. Хозяйство, огород, куры, овцы, колхоз, детей семь душ, Графка — третья по счету. Конечно, если б она была старшей, в жизнь бы ей не выбиться в люди, сидела б по сию пору на доярне, ну, самое большее — в учетчицы вышла. Потому как старшее дите — нянька. А тут саму Графку нянчили и вынянчили — деваха пышная, грудастая, высокая, фигуристая, глаза большие, круглые, и лицо — круглое, румяное — кровь с молоком, но властное, деловое. А главное — волосы! Водопад. Ниагара. Черная река сверху до низу. Волосы как пруты, черные, блестящие, кого хочешь привяжут. Какой мужик, увидев Графку уже в зрелом возрасте с хвостом волос (она ими так и мотала — туда-сюда, туда-сюда), не крякал: “Вот это баба!” И, как поется в одной современной песне, добавлял: “Мне б такую...”

Да, но и не в волосах дело-то. (Хотя народные целители говорят, что волосами человек прикреплен к космосу. Отсюда мораль: бойся лысых!) Графкина карьера пошла из-за голоса. Голосяка у нее еще со школы такой прорезался, что если она заводила “Взвейтесь кострами”, в рамах стекла подрагивали. Ну дал Бог человеку, так уж от души дал. Не скупясь.

И вот я помню Графку на излете эпохи развитого социализма в районном Доме культуры “Кипряны”. Уже она закончила культпросвет, выскочила замуж за Генку-работягу, огромного, страшного, неимоверной физической силы мужика по кличке Владимирский тяжеловоз, а более образованные люди за глаза его звали “Собакевичем”; уже родила дочку Машеньку и работала в школе учительницей музыки. А тогда было принято, чтобы педагоги несли культуру в массы. Все-таки чистая работа, время есть книжки читать и размышлять. И вот в Кипрянах, например, учителя бились за первенство в самодеятельности.

Как сейчас вижу Графку — звезду подмостков. Платье на ней зеленое, концертное, до пят, волосы блестят, глаза горят, дорогой аккордеон на пышной груди (она и играла-то о-го-го!), басы тяжелые, хор — учительницы, укрепленные родительницами, — белый верх, черный низ; в желтом кружке света с Машенькой на руках высится воин-освободитель (но не Генка; он подходил по статям, но был очень страшен, привлекали рабочего Миронова с кожевенного завода). Графка сверлит зал черными, угольными глазами; и речитативом, пронзительно, густо, так, что мороз дерет по коже, говорит: “Люди мира, на минуту встаньте!” Потрясенный зал поднимается единым махом. Вступает хор, отрепетированный и сильно натасканный Графкой: “Слушайте! Слушайте! Гудит со всех сторон...”, — и в этот момент за сценой ударяют в колокола — Бухенвальдский набат. Заканчивалось выступление песней про жизнь: “Все опять повторится сначала”. В общем, Графкина школа без грамоты со смотра никогда не уходила. Знамя переходящее держали много лет. Слава! Снимки, статьи в районной прессе, любовь народа.

Но тут грянула перестройка. Надо сказать, к этому времени Аграфена Тихоновна уже успела заочно окончить пединститут и вовсю преподавала историю. Зачем ей эта история — народ недоумевал, а хорошо знавшие Графку люди, члены родительского комитета, например, те вообще стучали по столу костяшками пальцев — мол, она же дуб дубом. Вот глотку драть — это Графкино дело, а пускаться в абстракции, в глубь веков... Графка, конечно, не глупая, наоборот, по-житейски весьма сметливая, но в школе у нас, как известно, не житейскому учат.

Ну вот, свалилась на наши головы перестройка, новое время — новые песни, смотры самодеятельности были забыты, учителя тоже — по полгода зарплату не платили. Такие пошли веяния, пропаганда, учителя истории выли, преподавали по газетным вырезкам — старые учебники хоть выкинь, все брехня; Графке же было не до этого: надо было жить, учить Машеньку — тоже в культпросвете, голосишко хоть и не мамин, но зато очень музыкальная, слух абсолютный. И вообще, желательно было вписаться в рыночную экономику. Генка стараниями жены был пристроен к делу — заняли долларов, открыли магазин “Любимый”, глава семьи мотался на машине в область, возил товар, за прилавок посадили бывшую школьницу, смазливую Свету; деньги нужны были каждый день, и много, и тогда Аграфена открыла свой бизнес — свадьбы. Все гениальное — рядом; а что, учреждение в выходные простаивает, если в пятницу сделать “День здоровья”, то родня заезжает в школьную столовую стряпать, суббота-воскресенье — идет гульба, музсопровождение — Аграфена, тамада — Сашка-физкультурник. Дело пошло: свадьба-то выходила дешевле раза в три, чем в кафе или в столовой, а насколько веселей! Графка под каждую пару составляла индивидуальную программу, опыт у нее какой, и жарила — народ, что называется, тащился. Пела “Обручальное кольцо, не простое украшенье”, “Мы желаем счастья вам”, “Напилася я пьяна...”, а заканчивала вообще на хорошем поддатии матерными частушками, и репертуар постоянно пополнялся. В школу потекли внебюджетные средства, и “учреждение образования вернуло себе статус социокультурного центра” — во как кипрянские журналисты могут завернуть, высказаться! Да, в жизни появился просвет, а директор Графке — деловой женщине-предпринимателю в рот смотрел.

Все хорошо, если б не Машенька. Аграфена, добравшись до области и предварительно переговорив с преподавателями, врывалась в общежитие с воплями: “Проститутка!”, “Шалава!” и т.п. Потому как Машенька, несмотря на патриотически-публичное детство, что-то пошла вкось, жила в свое удовольствие: пила, курила и вообще бралась верховодить в порочной среде. Промучившись так с ней два года, Графка выдернула Машеньку с учебы, перевела на заочное (полкабана отвезла), вернула домой и устроила в школу преподавать домоводство. Тишь, благодать, полная семья.

Но тут-то и начинается самое интересное. Дети, они ж нынче не пристроенные, никаких ни пионеров, ничего; они со скуки бегают и за учителями шпионят. У меня вон Толик, это ж шило! Где он только не бывает за день и что он только не видит! Над учениками никакого контроля и над учителями — полная свобода нравов. Только корми их. Герасименковой, классному руководителю, родители на “огонек” приготовили (Верка говорила) котлеты, салат “Оливье” и банку компота трехлитровую принесли. А селедку под шубой Селина делала. Крабовый салат — Охрименко. Чак-чак — татарскую лапшу, сладкую — Пыхтина. А сама Верка принесла килограмм корейской моркови. Дети в пятом классе, не “огонек”, а свадьба! Неужели они все поедают?!

Да, так про Графку-то нашу. Она ж у Толика классный руководитель. И чего ее повело, не знаю, в общем, спуталась она с экономистом Аликиным. Дело не в том, что спуталась, это от нее как раз можно было ожидать, а в том, что именно с Аликиным-то! Козлоподобного вида безвольный интеллигентишко, ножки как у кузнечика, бороденка под Ленина, очечки, в общем, крайне тихий, неприметный мужичонка. Ну, женат, само собой, сейчас же время такое — весь мужик подобран, подметен по сусекам и взят как последний колобок: “я его слепила из того, что было...”. Аликина-то можно понять, почему его на жар Аграфкиного чувства потянуло — баба видная, но она-то, она! Нагло ходят по всем Кипрянам чуть ли не под ручку, беседуют, глазками играют. А Толик мне говорит:

— Мам, Машенька нашей Аграфены Тихоновны с химиком шашни разводит!

— Ой, тебе лишь бы языком чесать, — спасаю я учительский авторитет.

— Спроси у Вовки, если не веришь. Она к нему в лаборантскую приходит, они запираются, и там — тихо-тихо...

— Замолчи!

— Вообще ничего рассказывать не буду! Сама спросила: что в школе нового...

Это точно, лучше не спрашивать! Химик-то, между прочим, тоже женатый, двое детей тут же, в школе, учатся. А Генка Графкин, говорят, со своей продавщицей, Светой, живет! Прямо сериал “Санта-Барбара”.

И вот Графка вызвала нас на родительское собрание: и пошла, поехала. Ну, что историк она хреновый — в датах путается, в битвах разных, это да. Но что она может, так это речь плести. Если начнет говорить — не остановишь. Слова вставить невозможно. Речь льется как песня — не задушишь, не убьешь. Разобрала всех детей по списку и в каждом нашла изъян, червоточинку. Полтора часа читала: какой класс плохой, разболтанный, бестолковый, хулиганский. А я на нее глядела и думала: чё ж ты с собой сделала?! А она вышла к собранию остриженная под каре, волосы осветленные, желтые. Страшна стала, как кикимора. Небось, чтоб Аликину понравиться. Ишь как за модой стала ударять!

Графка читала-читала и говорит:

— Ну, вы все поняли? Запомните: яблочко от яблоньки недалеко катится!

Мы от такой наглости даже обалдели. Сидим: луп-луп глазами. Так и разошлись потом — виноватые. Даже ничего не обсуждали. Молча деньги выложили — в фонд школы и на юбилей первой учительницы. И — пошли. Вот вам и Бухенвальдский набат!..

Из архива: декабрь 2004 г.