№12.2025. Юлия Камильянова. Моя дорогая Гала

Окончание. Начало в № 10

 

*  *  *

 

Софи была любимой занозой в глазу моих родителей. Мама родила её немного недоношенной, Софи походила на отца глазами и была их с папой миром. По-другому получилось со мной. Мой мир сложился в тот момент, когда Гала готова была покинуть мужа и убежать обратно в свой тёплый городок у моря. Ей пришлось непросто с родными мужа, и пока не был построен наш нынешний дом, Гала жила с ними и терпела непростой характер свекрови, пытаясь уважать её и всех близких.

У Галы был замечательный характер, невесомый, как страничка из её дневника, в котором она могла в первых строках пожаловаться на претензии свекрови, а дальше найти цитаты из какого-нибудь писателя, чтобы утвердить себя в мыслях о настоящей любви, о терпении. Родившись Скворинушкой в краях морского берега, она любила морской ветер и сшитые для неё бабушкой красивые новые платья. Она была центром своей семьи – светлая девочка в светлых платьишках, со слегка вьющимися волосами и прелестной улыбкой. Никого так больше не любили её родители и бабушка, никого так не баловали. Она не знала, что такое мыть пол или убираться, её дело было бежать в красивеньком платье на учёбу – сначала в простой милый класс средней школы, потом – в гулкие стены института, а там были умнейшие однокурсницы, да и она была ничего себе так. Домашнюю работу выполняла бабушка – варила супы, стирала, убиралась в квартире, в то время как её дочь и зять зарабатывали на книжки, отрезы ткани и новый шкаф. И ещё бабушка успевала шить одежду, особенно наряды для любимой внучки.

Гала получила филологическое образование, очень любила книги, была лингвистом от Бога, переводчицей и отменным учителем-словесником. Но поработать учителем ей пришлось недолго. Она ушла из школы через год, потому что спроектировала меня. Я была именно проектом – раз-два-три, ёлочка гори! «Ёлочка, оставь меня здесь, чтобы я не сбежала, если ты не появишься, я покину это отторгающее меня место и отправлюсь обратно к морю», – кажется, так думала она.

Ёлочке были рады. Проект свершился, космос позаботился обо всём: и о красоте, и о доброте, и о гармонии, как-то вровень сочетав женственность Галы и мужественность Романа, и оба они готовы были меня полюбить. И полюбили, от всего сердца, а когда поняли, как же это в принципе хорошо – воспитывать девочку, – они захотели ещё. И готовились к встрече с Софи трепетно, с нежностью, какой не успели дать мне, потому что работали, строили дом, претерпевали передряги с родными, а папа умудрялся ещё писать книги и сочинять сказки. Сказку про Ло он написал, когда мне было четыре года, не знаю, почему она пришла к нему, ведь она вроде не была сказкой с хорошим концом, но он посвятил её Гале и читал её нам обеим.

Я была совсем крохой и не могла понять до конца смысл мудрой сказки, но сейчас, оглядываясь на ту удивительную встречу нас троих, Галы, Романа и меня, я вижу, насколько трепетно отец относился к талантам Галы и как хотел бы, чтобы они не были убиты, задавлены. В эту сказку он запечатал всех: и своих вредных, но могучих родных, которые угнетали Галу, привезённую им издалека и «не такую», как им бы хотелось; Галу – доверчивую, лёгкую, талантливую и верную, его настоящую Галу, его удачу и любовь; себя самого – не всегда надёжного, не слишком сильного, но всегда влюбленного в одну; и даже меня и Софи – ведь мы продолжили их судьбы, мы бежали на подветренную сторону, чтобы встретить там каждая своё и отстоять себя. Я только теперь с очевидностью узнавала, что Роман хотел, чтобы мы отстаивали себя, так же как Гала отстояла себя не только в споре с его родными, но и с ним, Романом, известным публицистом, историком и писателем. В сказке о Ло он, сняв с себя маску, стал Васильком.

Что до Софи, да, когда я узнала о ней, я стала очень ждать её. Она была младше меня на шесть лет, и я в общем хотела сестрёнку. Я думала, что, когда она появится, я смогу подарить ей всё, что хотела бы подарить Гале. Мама была сурова со мной, мало обнимала, держала как будто на расстоянии, а я всегда видела в ней нечто сияющее и божественное, пытаясь завоевать её любовь. Гала была центром мира и знала об этом, она была слишком прекрасна, гармонична и вышивала узор своей судьбы ровным почерком, почти без помарок и лишних линий. Мне всегда казалось, что она не любит мой почерк, мои волосы, мою фигуру, что я кажусь ей какой-то не такой, какую она ожидала. В моём детстве ей не хватало кудрей и платьев с воланами на мне – она покупала мне эти платья, а я их не любила; в юности ей не хватало послушной меня, ровной её копии, невесомой и соблюдающей нормы и правила. Позже она отчитывала меня за бродяжничество и юродство. «Почему ты такая юродивая у нас? Ну, в кого? Ни дома, ни семьи, ни профессии…» Части этих фраз она не произносила, но думала слишком громко, а я только становилась ещё более бездомной, но не переставала любить её.

Отец был больше на моей стороне, следя за моими публикациями и считая их острыми, он заявлял: «Гала, ты несправедлива. Крис очень талантлива и создаст ещё много всего, как ты можешь её совсем не поддерживать?»

Зато, когда появилась Софи, все их с Романом мечты осуществились. Подрастая, Софи органично принаряжалась во все платьица с воланами, что остались от меня практически новыми, а потом просила ещё более девчачьи и нарядные; она была ласковой и сама садилась рядом с Галой, обнимала её, тискала, целовала; Софи просила Романа сочинять новые сказки, уводила его на Прелую гору и заставляла собирать ягоды вместе с ней. Она росла в любви, а я добавляла в её и без того счастливую жизнь своё покровительство и приберегала для неё лучший кусочек. Как залюбленный котёнок, Софи была немного капризной, но при этом своей добротой и лаской она могла подкупить каждого, и все платили ей взаимностью. Мама растаяла с ней и потеплела, и даже мне досталась часть этого тепла.

С выходом Софии замуж за Роберта она совсем не изменилась, но только теперь вся её нежность, которой было так много, доставалась этому странному человеку, казалось недостойному её. Никто из нас ничего не мог сделать с этой любовью Софи. Когда с ней случилось это несчастье, мы все бросились к ней на помощь. В то время уже не было Романа, но мы с Галой старались компенсировать Софи и смерть отца, и исчезновение мужа. Я была почти всегда не дома, и все основные заботы о заболевшей Софии легли на плечи Галы. Она в общем не ждала ничего взамен, хотя всё-таки была разочарована нами. Но если раньше она не могла говорить об этом открыто, так как берегла нас, то теперь, когда время приближало наше расставание, она говорила с нами о нас, и, конечно, мне доставалось больше.

– Какие вы странные у меня получились, девочки! Я так хотела, чтобы у меня были внучки, маленькие такие, веселенькие, и что… Сколько вам лет?

– Мне сорок восемь, – говорила я.

– Уже сорок восемь? Как же быстро прошла эта жизнь, я не верю, а я всё думала, что ты ходишь в школу. А муж у тебя есть?

– Нет, мама, у меня нет мужа.

– А, ну да. Почему же ты не вышла замуж?

– А ты не помнишь, ты же всё знаешь?

– Ну, Крис, ничего я не знаю. Расскажи мне.

И мне приходилось подробно пересказывать ей эпизоды моих увлечений и потерь, которые частично проходили у неё на глазах.

– Какая ж ты беспутная, Кристина! Или нет, ты не виновата. Это я виновата.

Вот это высказывание побудило меня начать расспросы.

– В чём виновата? С чего ты взяла?

– Я мало учила тебя быть женщиной. Настоящей женщиной нужно учиться быть. А ты вечно была какой-то… ну ты была, как твой отец.

– Как это?

– Ты делала карьеру, всё время училась, а нужно было сразу выйти замуж за этого, ну как его… Который тебя звал.

Тут я замирала, потому что совсем не представляла себе жизни с героем моего первого романа.

– А, ну я помню, Кристина, я помню, он был очень странный. Ты не смогла жить с ним… И что, ты была с ним очень несчастлива? И поправь мне одеяло, пожалуйста, ведь оно такое громоздкое. Его давно нужно сменить на более тонкое, ты всё не шевелишься. Поменяй! И, кстати, всё-таки, на всякий случай. Узнай, где он сейчас. Этот твой Мигель. Так ведь его звали?

Мигель Антонио, так.

 

 

*  *  *

 

Он налетел, как в тихую местность приходит ураган. Однажды постучал в наш дом у озера. Открывать вышли Гала и Роман. Софи не было дома, её отправили в детский лагерь.

Я была в своей комнате, когда услышала резкий звонок в дверь, было странно, ведь я только что бросила велосипед у окошка и, приоткрыв его, пролезла в довольно узкий проём, чтобы не будить родителей. Я просыпалась рано и часто убегала в окно, чтобы прокатиться с утра вокруг озера, разбудить уток и встретить рассвет. Поэтому очень удивилась, когда Гала и Роман дружно вышли на звонок, очевидно, они уже не спали.

Кто это? С утра обычно либо почту приносят, либо… Больше всего я ждала почту, мой первый рассказ отправился в крупный журнал, и я ждала весточки оттуда. Приложила ухо к двери.

– Здравствуйте! Я проходил мимо вашего дома и пронаблюдал, как в окошко с велосипеда проскользнула очаровательная девушка с тёмными распущенными волосами в трико и голубой ветровке. Какая же она красавица! Это ваша дочь?

– Какая дочь… А… Ну да, у нас две дочери, – спросонья родители плохо понимали, в чём дело.

Они переглянулись.

– Так, Софи в лагере. Значит, Крис? Она скачет в окно по утрам?

– Ну да. С неё станется.

– А, так её зовут Кристина? – спросил незнакомец.

– Да, это наша старшая дочь Кристина, больше некому.

– Она такая красавица! Я пришёл, чтобы предложить вашей дочери руку и сердце.

Родители замерли на пороге. Я услышала это даже за дверью. Пауза затянулась.

– Хорошо, а кто вы такой, собственно? – наконец-то сообразили они.

Я за дверью боялась пошевелиться.

– Я – историк, археолог, мистик, знаю несколько языков, включая хинди и санскрит. Чуть позже я расскажу, как тут оказался. Может, вы пригласите меня войти?

Родители совсем обалдели.

– Подождите-подождите, мы же не можем знать, что скажет наша дочь на ваше предложение.

– Так позовите её! – резонно ответил мистик.

– Ну да…

– Кристина!

Мне было не отвертеться. А я так хотела в горячий душ. Я натянула халат, изобразила крайнее непонимание.

– Привет, вы чего раскричались?

– О! Какая красавица! – буквально выдохнул гость.

Какой он был? Со встрепанной шевелюрой кудрявых волос, они закрывали его лицо и оттеняли и без того тёмную кожу чем-то кофейно-ароматным.

– А это? – поймал он мой взгляд и быстро собрал волосы в хвост. – Я вот какой, посмотри.

– Вы думаете, я вышла вас рассматривать? Мне вообще-то в душ.

Я направилась в сторону душа.

– Почему ты сегодня не плавала в озере? – остановил меня его вопрос. – Ведь обычно ты плаваешь?

– Сегодня моя любимая уточка ещё не проснулась, – ответила я на автомате. – Обычно я плаваю до уточки Белошейки и обратно, а нынче её не увидела и решила передохнуть. Вода показалась холодноватой. Всё-таки конец августа.

– Она улетела. Та стая улетела вчера, и пока ты её не увидишь.

– Вы что, натуралист?

– Я… изучаю живую природу, – ответил он, а меня пробило его ответом до самых коленок, у меня затряслись поджилки и губы, и вместо отчётливого звука с вызовом я стала вымучивать из себя какую-то вязкую тоненькую кашу. Через минуту меня всю трясло.

– Многие изучают живую природу, а что вам нужно, почему вы всё обо мне знаете?

«Истеричка, это же очень заметно. Перестань трястись», – внутреннее существо пыталось придать мне боевую форму.

– Я не всё о тебе знаю. Я просто видел тебя вчера, ты плавала в озере, тонкая и очень романтичная. А сегодня ты почему-то не поплыла…

Родители замерли. Первым очнулся папа:

– Послушайте, почему вы следили за нашей дочерью?

– Я не следил, это произошло случайно. Я стою в палатке на противоположном берегу, просыпаюсь рано. И я был удивлён вчерашним зрелищем – не всякий поплывёт по озеру в такую погоду.

Родители оторопели.

– Крис, так ты купаешься каждое утро?

– Да, вот пришёл этот странный человек и раскрыл вам мою тайну. Я плаваю каждое утро, пока вы спите. И разве ты, папа, не делал так совсем недавно?

– Роман? – Гала немного скукожилась в своем утреннем костюмчике, и губы её тоже как будто затряслись.

– Гала, это только когда ты уезжала.

– Но твои почки? …

– Ну причём тут почки?

– Да, я не представился, меня зовут Мигель Антонио. Я – испанец, моя мама познакомилась с папой, когда её отправили на стажировку в Испанию, там я и появился на свет, но вскоре родители переехали в родной край мамы. В Испании я ещё не был, но очень бы хотел, ведь там много моих близких. Сюда я приехал с целью изучения некоторых древних памятников, которые по воспоминаниям историков существуют в этой местности. Вы, наверное, знаете, что примерно в десяти километрах от вас ведутся раскопки, археологи обнаружили здесь следы стоянок древних людей и останки их храмов. Я – как раз специалист по древней архитектуре, поэтому меня пригласили.

Мигель Антонио протянул руку моему папе и потом маме, на что они переглянулись, ответили рукопожатием и представились.

– Скажите, могу ли я пригласить Кристину сегодня провести со мной день? Вскоре мне нужно будет присоединиться к экспедиции, а сегодня я ещё свободен для собственных исследований. Думаю, мы бы отлично провели время с вашей дочерью.

Роман и Гала застыли в растерянности. У них ещё никто никогда не просил отпустить меня на прогулку, обычно я уматывала всюду сама, вообще никого не спрашивая. Они были польщены.

Папа потёр руки и пригласил Мигеля Антонио позавтракать с нами. Это вообще не входило в мои планы, тем более я вроде перестала трястись.

– Не знаю, как вы, но я бегу в душ.

– Ничего-ничего, мы пока пообщаемся с твоими родителями.

Мигель Антонио расположился на кухне так, будто это было его родное гнездо.

Во время чаепития Мигель Антонио показывал родителям свои фотографии в разных журналах, которые оказались у него в рюкзаке, родители охали и ахали. Он говорил с мамой по-испански, перебивал её, нахваливал книги Романа, которые ему довелось прочитать. На меня он почти не обращал внимания, но, когда его взгляд касался моих щёк, они заливались румянцем, я робела от присутствия этого красивого уверенного человека, старшего меня лет на восемь-десять.

Потом мы гуляли по окрестностям, плавали в озере, валялись в полях и гоняли на велосипедах. Через неделю я перебралась жить в его палатку и присоединилась к археологической экспедиции, копала вместе с ребятами, пела песни, готовила еду на всех, а родители приходили к нам в гости.

Экспедиция закончилась через полтора месяца, Мигель Антонио привёз меня обратно в дом, я была по уши влюблена в него и мечтала перебраться с ним в город. Родители расслабленно доверяли и мне, и ему, надеясь на то, что этот взрослый человек должен повести себя как порядочный.

Мигель Антонио отбыл в город без меня вместе с экспедицией и обещал позвонить, я долго ждала его звонка, но так и не дождалась. Родители погрустнели, Роман всё чаще делал вид, что не было никакого Мигеля Антонио, Гала вздыхала глубоко, шила новые наряды и переводила.

Мои дни превратились в каторгу, я должна была покинуть наш славный дом, чтобы вернуться на учёбу в университете после каникул, это было грустнее, чем обычно, потому что здесь оставались мои самые первые такие красивые любовные воспоминания. И я, стиснув зубы, собрала вещи и покинула родных, вернувшись в город, который теперь почему-то пугал меня.

Первая встреча, которая ждала меня в городе, была встреча с Мигелем Антонио и его девушкой. Наш милый дерзкий мистический молодой человек оказался не совсем свободным уже второй год, как я выяснила потом, когда побывала на кафедре университета, где он работал. Информация сыпалась на меня как-то случайно, потом я звонила домой и рассказывала всё или Роману, или Гале, а они делились друг с другом.

Первая любовь рухнула, помню, как вспыхнул Мигель Антонио, увидев меня, но не подал виду, ведь его девушка, настоящая испанская красавица, была рядом и выглядела потрясающе.

Прошло полгода после этой встречи, когда я сидела в библиотеке и заучивала что-то старославянское. В просвете между окнами кудрявая голова Мигеля Антонио светилась особенно загадочно, на нём был мой любимый свитер, такой экспедиционный, он пришёл в библиотеку отснять древние манускрипты и подошёл, чтобы узнать, как я. Ещё через полгода Мигель Антонио клялся, что он разрывает отношения со своей испанкой, а я оканчивала университет и отправлялась в любимый дом, чтобы отпраздновать с родителями это событие. Мигель Антонио увязался со мной, его девушка улетела в Испанию, и он был абсолютно свободен.

Когда мы приехали в дом, Гала и Роман встретили нас настороженно. Роман поговорил с Мигелем Антонио, мама сидела вечерами около меня, Софи была в это время в городе, всё крутилось вокруг меня, а я… Я была не счастлива. Я не хотела, чтобы девушка Мигеля Антонио пострадала. И в конце концов, когда он объявил о том, что он всё рассказал ей и они разошлись, я присела в своей милой опочивальне и улыбнулась сама себе. Это была улыбка боли, улыбка радости, улыбка победы, улыбка разочарования, но это не была улыбка любви.

Ночью, когда Мигель Антонио пробрался ко мне в комнату из своей палатки, я сидела грустная и играла на маленькой губной гармошке. Он был очень вдохновлённым, его немного трясло от холода, казалось, мне нужно было согреть его, но что-то такое от моих древних предков по отцовской линии объявило во мне полнейший отказ от нежности. Мигель Антонио извлёк из-под куртки красный цветок любви и произнёс важные слова, что положены в этих случаях. А я была каменной статуей, которая отказалась выходить за него замуж. Почему-то я не верила ни в то, что он поговорил со своей испанкой, ни в то, что он любит меня так, как я этого достойна. Но самое главное, я не верила сама себе. Я не верила в свою настоящую любовь к этому ветреному человеку с горячим сердцем. Все слова, которые он сказал мне, рассыпались вместе с лепестками красного цветка. И он отправился обратно в окно, грустный и разочарованный.

С тех пор мы не виделись с ним, но в семье так и осталась присказка: «Ну вот когда Мигель Антонио делал Кристине предложение…»

Я рассказывала маме эту историю в который раз, и почему-то она согревала ей сердце. Она вновь была растрогана:

– Ну всё-таки ты узнай, где он сейчас, твой Мигель Антонио. А вдруг он появится, а? Может, ты всё-таки выйдешь за него замуж?

 

 

*  *  *

 

Это был последний подарок Галы, она не уходила и давала прикоснуться к её тонкому лучезарному миру.

– А ты знаешь мою сказку про Скворинушку?

– Да, мама, я немного её слышала.

– Хочешь, я расскажу тебе про неё?

– Конечно.

Я не очень хотела слушать про Скворинушку, меня ждали Софи и Ада, приготовление завтрака и прочие утренние процедуры, но всё же я садилась и слушала про Скворинушку.

– Скворинушка прилетела из другой страны однажды, в день весеннего солнцестояния, и ей всё показалось в этом месте очень суровым и совсем не замечательным. Она и не хотела здесь оставаться и уже собиралась полететь обратно, но ей было очень интересно в полёте, она пролетела такие большие расстояния над полями и лугами и над морем. Красота мира вокруг поразила её, а Скворинушка-то раньше всё жила в своём гнезде с родителями и не видела ничего подобного.

И вот Скворинушка решила теперь жить в новом месте, у неё пока не было своего домика, но она стала его понемногу создавать, веточку за веточкой приносила, и скоро получилось красивое и уютное гнездышко. И однажды в это гнёздышко к Скворинушке прилетел Скворец, такой особенный, какого раньше она и не видела: такой гладкий, чёрный, крылышки у него переливались на солнце, а грудка была тоже чёрненькая, и глаза смотрели так гордо, и клювик был такой – клюв-клюв-клюв… Скворинушке очень приглянулся этот Скворец, а ему Скворинушка приглянулась. И стали они вместе жить-поживать и добра наживать. А потом родились у них такие маленькие скворчата, и Скворинушке, конечно, пришлось их выкармливать, они были послушные, только один скворчонок был какой-то не такой и часто выпадал из гнезда. Скворинушка переживала за него больше всех и так любила его, что всегда, когда он выпадал, она успевала его спасти до того, как прилетала какая-то хищная злая птица. Скворчата быстро росли, и Скворинушке скоро пришлось учить их летать, а когда она научила их летать, то всё надеялась, что не сразу они разлетятся в разные стороны, а будут ещё с ней.

А так хорошо в общем жилось Скворинушке в этом новом для неё месте, но только Скворец её часто улетал, чтобы добывать для всех корм. …Ну, я вижу, ты меня не слушаешь, а ведь это все новости нашего лесного королевства.

– Мама, мне нужно приготовить тебе и всем завтрак, Скворинушка, наверное, тоже с нами позавтракает?

– Скворинушке не надо завтракать, она уже чего-то поклевала. Но ты сделай завтрак, конечно, Крис. Что у нас на завтрак, кстати?

– Каша или омлет, ты что будешь?

– А что у тебя есть?

– Пока ничего, – серьёзно отвечала я, потому что и правда ещё ничего не было, а, скорее всего, будет определённо каша.

– Ну чего тогда ты меня спрашиваешь, приготовь сначала, а потом предлагай.

– Ну да…

Я знала, что спрашивать не нужно, но всё же. Оставляла их со Скворинушкой, а сама продвигалась по дому, где просыпалась Ада, и мне нужно было отвести её в туалет, а Берт выводил к завтраку Софи, и в общем всё у нас было неплохо. Только мы все наблюдали, как слабела наша Скворинушка, как худела, как истончались и обездвиживались её и без того тоненькие пальчики, а ноженьки всё больше нужно было растирать, о чём она просила теперь почти через каждые полчаса:

– Разотри мне ножки…

 

 

*  *  *

 

– Хорошо, что вернулся Берти. Всё-таки Софи любит его, каким бы он ни был. И мне спокойнее знать, что она не одна. Ты бы тоже давно завела бы себе жениха.

– Мама, да, хорошо, что Берт вернулся, но он как Гардонопал, понимаешь. Он то лечит, то калечит. Я бы, конечно, хотела для Софи другого… Но сейчас он молодец.

– Ну, конечно, смотри, как он тебе помогает. Ты же сама ничего не можешь, тебе нужно, чтоб тебе кто-то всё время помогал. Вообще, на что ты годишься? Как ты будешь жить?

Горечь била в грудь после таких слов, я задыхалась и выбегала из комнаты, на меня удушающе действовали эти слова Галы, но в чём-то она была права. Я и правда перестала справляться. И если бы не появился Берт, не знаю, что со мною бы было.

– Ну, ты написала свою книгу? – звучало в следующий раз. – Разве ты не записывала мои сказочки, я же специально их для вас рассказывала, почему тебе не нравится то, что я сочиняю?

Она замолкала, потом включалась с того места, на котором остановилась в прошлый раз, и продолжала:

– Вот скворчата стали совсем большие, а Скворинушке было грустно, что они все улетят. И вот однажды она осталась в гнезде совсем одна: Скворец улетел на свои боевые задания, а скворчата дружно вылетели из гнезда, и, хотя Скворинушка ждала их с кормом, они больше не прилетали. Но она всё равно их очень ждала. И вот однажды она сидела в гнезде, как всегда, такая вся красивая, и чистила перышки, и грустила, и вдруг увидела, как по небу летит к ней красивая чёрная птица и сияет глазами. Эта птица была тоже скворец, но подросший и очень ладный, и вот он подлетел к гнезду Скворинушки и сел с ней рядом, и тут она узнала, что это прилетел тот самый её непослушный скворчонок, который часто выпадал из гнезда. Он, оказывается, очень скучал по своей маме и решил рядом с её гнездом свить своё, чтобы жить от неё неподалёку и никогда её не бросать…

Телефон с включенным диктофоном теперь всё чаще лежал рядом с Галой, иногда сказки о Скворинушке повторялись часами, мама уходила в забытье и отсутствовала здесь. И только однажды, ближе к концу, когда я спросила её:

– Мама, а где же Скворинушка сейчас?

Она помолчала и ответила:

– А не знаю я, где эта Скворинушка, она же улетела…

Потом ещё помолчала и добавила:

– Я теперь уже не стану бабушкой, а ведь я могла быть хорошей бабушкой, вы у меня совсем старые дочери. Из-за своей анорексии Софи вряд ли родит. Про тебя я совсем молчу. Ты догадалась, Кристина, что это ты – тот непослушный скворчонок, который вернулся к своей маме и стал жить с ней рядом? Ты догадалась, что ты – мой самый любимый непослушный скворчонок?

На этих словах Гала замолкла, она не хотела углублять мою печаль, а я вышла из комнаты и долго плакала.

 

 

*  *  *

 

Мое лето отправляется к своей середине, мои сны ведут меня к историям моего рода, а сама я кормлю свою маму с ложечки и всё больше чувствую неизбежность её ухода.

– Кристина, а где ты была во время войны?

– Меня ещё не было.

– Ааа, ну да, ты же потом родилась.

– Да, мама, я твоя дочь.

– Ну, это я помню. А сколько тебе лет?

Через месяц мой день рождения, а это значит, что очищение перед этим не заставит себя ждать. Болезни, неразрешённые проблемы, психические и физические зажимы и поломки, всё, что сделано и не сделано – обрушится, будет стоять в углу с гневным видом и кричать: «Выполняй!» Мой, три, покупай, вари, зарабатывай, пиши или... Просто ляг и лежи и смотри в небо. А там журавли или ласточки.

Я почувствовала себя сегодня прапрабабушкой всех своих родных: мамы и папы, тёти и сестры, бабушек и дедушек, у меня родилось чёткое ощущение, что я обнимаю их всех огромными такими руками-крыльями, сажаю за один стол под деревом, раскидистым и ласковым, а они сидят все с чистыми лицами и кристальными глазами, смотрят друг на друга, на меня, а потом на Небо, рассказывают что-то и смеются. И читают все молитвы, какие знают. А я их обнимаю. И чувствую себя самой старшей во всей этой истории. ...А потом открываю глаза, надеваю фартук и иду чистить картошку, чтобы в лице мамы всех их накормить. Гала очень любит жареную картошку.

 

 

Уход Галы

 

Летом, когда ушла Гала, яблоня плодоносила особенно богато, будто не было более важной задачи в её жизни, чем завалить сад красными ровными яблоками, по форме напоминающими сердце. Таких не было у яблони прежде.

Гала постепенно становилась яблоней и птицами на ней, пока она лежала, всё чаще небесный Бог приходил к ней, загадочный и улыбчивый, отвлекал её от текущего, а сны забирали всё её существо.

Я стала видеть душу не смиренной когда-то Галы как нежный цветочек. Важнее всего на свете для меня было проснуться утром рядом с комнатой мамы, знать, что она жива и будет сейчас хвалить и ругать меня и совершать милые и привычные действия: есть с ложечки кашу, опрокидывать чай, просить лимонадику или чаю с конфеточкой. Гала знала, что уходить придётся скоро и это не страшно, но как-то неизвестно. Что там… А здесь я и Софи, ради которых мама готова была и потерпеть, чтобы не огорчать нас и уйти как-то так, чтобы мы и не заметили, и не были особенно готовы, не горевали. Чтобы занимались своим делом – ухаживали и спасали, думали, как сделать лучше.

Я, например, всё мечтала о реабилитологе. Если бы Гала сидела… Не для того, чтобы облегчить жизнь мне, а для того, чтобы она могла передвигаться по дому, ездить в коляске… Почему, мама, милая, ты не хочешь сидеть? Это было моей болью.

 

 

*  *  *

 

Гала:

Картинки смерти причудливы. Их не отгадаешь заранее, к ним не подготовишься, если ты не пророк и не святой. Можно зреть эти картинки, когда сам ты на этом одре – прощания с телом и началом отдельного путешествия души. Смерть – сепарация. Она всё отделяет. Нет, она отделяет одно и соединяет другое. Разъединяет с привычным, тяжёлым и надоевшим, но до колик любимым. Соединяет с Чистым, с душой, которая и есть ты. Для присутствующих процесс загадочен, непредсказуем и неоправданно жесток: всё, что только что двигалось, говорило, ругалось или ласкалось, вдруг затихает сначала в конвульсии тяжёлого дыхания, попытке найти столько воздуха, сколько нужно, чтобы сердце продолжало биться, а потом выходит слизь, так, будто ей хочется залить всё вокруг и сказать. Она рвётся наружу, но тоже не настолько обильно, её ведь осталось совсем немного. И нужно только успеть закрыть глаза, чтобы они не смотрели в пустоту, в небо, в одиночество – здесь и в неизвестность – там, чтобы никому не нужно было закрывать эти глаза. Потому что уходящий знает, что закрывать глаза любимому – это очень больно.

А потом душа наблюдает со стороны, как эти недотёпы измеряют давление. Аппарат выдает сбой, отказывается показывать цифры, врач, пришедший со скорой, снимает показания сердца, а там – прямая линия. Долгая прямая линия. И она не прибавляется ни в одну сторону, ни в другую. И хочется сказать: «Да я ушла, я вышла», а губы уже не говорят, руки не действуют, глаза – закрыты, и невозможно поднять веки. И ты торчишь над всем этим, что было только что твоим телом, а поделать ничего не можешь. А они, недотёпы, они плачут, нервничают. Потом думают, куда теперь идти, ходят, немного успокаиваются и начинают говорить с тобой на понятном пока языке, но лучше ты понимаешь, когда они посылают тебе мысли. Потому что слова ты можешь не разобрать, а переспросить уже невозможно. А мысли – они читаются легко и быстро, с разбега. И ты тоже идёшь на разбег – вжух, и катишься по небесным просторам, потом думаешь, ладно, вернусь ещё к ним, посмотрю, как они там. А они предпринимают что-то с телом, которое было твоим, управляются с ним, обмывают, одевают, укладывают в ящик. Потом сидят над этой холодной субстанцией, плачут, зажигают свечи, молятся, читают, читают. Хочется их слушать, когда они перестают причитать и повторяют приятные и раскатистые звуки молитв, которые наполняют глубокой радостью, и можно под эти звуки оторваться от нижнего слоя и наконец прорваться туда, куда раньше не решалась. А там, слой за слоем, проходить небесные пределы и встречаться с помощницами – душами, красивыми и добрыми, близкими и далёкими. Ты не вернёшься больше в тот дом на Солнечной улице, и тебя больше не покормят из ложки. Ты была как будто маленькая, твоя дочь стала матерью тебе, а разве так нужно, разве так хорошо?

Резкие слова большой женщины, которая пыталась посадить тебя на кровати и разминала твои залежавшиеся косточки, станут нейтральными, даже правдивыми, а ты сама – из той любящей себя и своих детей как часть себя, станешь просто Любящей. Теперь навсегда, в вечности.

А они все молятся и поют. А когда не молятся и не поют, они скорбят. Но тебе не нужна скорбь, не нужны их слёзы, тебе лучше, если они рассказывают светлые сказки в ответ на сотканные тобою.

Только сейчас ты начинаешь по-настоящему узнавать себя – тёплую, летящую, многогранную, говорящую на всех языках, талантливую, раскрывающую самое звучное, самое лучшее. Ты бы осыпала их цветами – они пока спят, не замечают, как ты над каждым из них пролила свою слезу и обняла не теми иссохшими рученьками, а большими огромными руками синекрылой птицы. Обняла их и попрощалась, потому что они же сами сказали тебе, что нужно идти дальше и не беспокоиться о них.

Но разве ты могла знать, что с ними будет всё хорошо. Ты совсем не верила в это. Они же недотёпы. Совершенство твоё было таким полным, что они-то правда были недотёпами рядом с тобой. И как ты могла оставить их, ты же знала, что они не смогут жить сами?! А теперь ты точно знаешь, что они останутся без тебя и смогут быть лучшими, радоваться жизни, научатся любить по-настоящему, не жаловаться и всё исправлять, так как ты всегда готова была всё вместе с ними исправить. Да, ты была не ласковая, твоя строгая натура научила держать себя в руках, не жаловаться, но ты перешла этот порог. Боль заставила тебя и жаловаться, и плакать, и много думать, но ты убежала от неё в область фантазии и стала жить там.

Солнце управляет теперь тобой, ты – солнечная звезда, самая красивая. Ты – светишь им каждый день, они могут пить эту энергию вместо чая. Ты теперь это солнце, новое солнце, загоревшееся над планетой.

Ты в этом Солнце живёшь, исполняешь лучшие свои роли в его каждодневных спектаклях. Ты – в его власти, ты под его присмотром, самая красивая, самая светящаяся, самая чистая.

Загоревшись раз, ты уже не потухнешь. Ты будешь ждать наставлений твоего учителя, чтобы выйти за пределы солнца и вернуться на землю, где, может, и столкнешься снова со своими любимыми. Ты не говорила им о любви часто, но ты была ласкова с ними в конце. Ты показала им, как сильно любишь их, и они полюбили тебя от всего сердца, с ними у тебя теперь всегдашняя связь.

– Крис, Крис, – зовешь ты её, свою дочь, Ту, кто была твоей дочерью. И больше всего ты хочешь увести её в лучшее место, но сейчас не время, пока она будет жить, ты станешь оберегом для неё. Атомы, самые малюсенькие песчинки космической пыли – приветы от тебя из лучшей вселенной, с её лучшего конца. Твоё – высокое, твоё – запоминающееся, открытое, полное добра. Твоё – там, где повторяют каждый день и каждую ночь: «Пусть будет небо, пусть будет земля».

Ты знаешь теперь, что уйти можно, только оставив любимых и принеся им свои последние дары. Ты так любила дарить при жизни. Одаривала, тебя одаривали в ответ. Твоим подарком Крис и Софи стало забрать с собой то, что ты в них так не любила. Ты боялась за Крис, не зная, как она будет жить самостоятельной жизнью, в твоём мире она была всегда маленькой, ранимой, саморазрушающей. Ты боялась за Софи, как справится она с отсутствием тебя, как справится с ней Крис, как они будут вдвоём. А теперь ты унесла с собой нерешительность Крис, завистливость Ады, ранимость Софи, ты забрала этот шлак и растворила его в небесных просторах, в солнечном сиянии, в своём бесконечном полёте.

Легко, очень легко… И стало очень легко.

Выпрыгнула. Фюить… Бо-о-ог! Ты где? Я слышала про тебя, мне говорила дочь, и ещё я читала и я даже молилась. Я видела тебя во сне.

Я лечу! И нет ограничений, можно и туда и сюда, и эта старая скорлупка больше ничего не значит для меня… Они её закопают. Что ж… Скорлупка, милая, ты была хорошая, но как же я устала от тебя.

Не ревите, дочки, пожалуйста. Не ревите. Ну ушла и ушла, вы же знали, что так будет. Днём раньше, днём позже. Самое-самое я вам уже сказала: вы самые лучшие у меня, я вас очень люблю. И спасибо вам, что были со мной до последнего. Я тоже ведь не сахар.

А вот и мир птиц.

 

Просто ты переходишь на другой уровень

 

*  *  *

Кристина:

 

Просто ты переходишь на другой уровень

 

Они забирают с собой то, что им не нравилось в нас, или Бог даёт это как подарок. Ты вдруг обнаруживаешь, что у тебя нет зависти, ревности и обидчивости. Ты и всегда могла быть такой, но почему-то стала только сейчас, после того как потеряла Галу. Гала – любовь моя, лучше бы ты осталась бы со мной.

…И это правда переход на новый уровень. Ты – там, а я – здесь. Новая я, благодаря тебе.

 

От меня ушли слова, когда не стало Галы. Мир потемнел и разломился почти сразу. Первые дни были эйфоричны, казалось, ах, какое это новое состояние – когда душа близкого человека наконец-то освободилась от страданий физического тела и выскользнула в свободное пространство без ограничений, без боли. И была экстатичность похорон и этих первых дней, когда можно рыдать и много говорить, рассказывать всем, как прошли последние дни мамы, как она ушла, можно было много говорить – о ней… Жечь свечи, читать Священные тексты, молиться, сидеть на её кровати и представлять, что сейчас она рядом, но нужно, чтобы она уходила – куда… Куда, этого точно всё равно не знает ни один живущий. Эти тонкие и точные молитвы, льющиеся без ограничения слёзы… Рядом Софи, Берт и полусумасшедшая Ада.

– А помнишь, как Гала готовила эту картошечку? Я сейчас попробую.

И на кухне разбивалась маркитанская палатка – это Ада на костылях, которые она обклеила фотографиями Галы, мчалась через весь дом, чтобы запечь картошку в духовке.

– Ада, может, ты повременишь с картошкой, ты же знаешь, что мне придётся тебя контролировать!

– Крис, ты такая скучная, не надо меня контролировать. Гала оценила бы точно, как я стараюсь.

– Окей, свистать всех наверх, – кричала я в ответ и бежала из дома. На Прелую, конечно, а куда мне ещё было бежать.

Картофельные очистки по всей кухне, запах гари и две тарелки на столе – Ада поставила их для себя и для Галы, две банки самого крепкого пива и тёмный липкий след на скатерти. Дверь, распахнутая в комнату Галы, и нервная дрожь, которая превращала меня в монстра.

– Что ещё ты устроила?

Я врывалась в комнату Галы и заставала там тихо сползающую в кресле задремавшую Аду.

– Хватит пить! – в бессилии я возвращалась на кухню и сшибала тарелки со стола. – Ты меня слышишь, хватит!

Осколки впивались в мягкие подушечки пальцев. Кровь – это ничего, пусть льётся, хорошо, что она есть, значит, я живая.

Ада шкандыбала на кухню, чуть пьяненькая.

– Это тебе хватит орать на меня. Я не виновата, что ещё жива.

Осколки летели в корзину, я замирала над ними, а потом обнимала Аду.

– Прости меня.

– Мы же родные, – садилась она рядом, опираясь на костыль, и гладила меня по голове.

 

*  *  *

Гала:

 

Просто ты переходишь на другой уровень

 

Да, и посылаешь себя в снах. Они скучают, ты знаешь, но ты же можешь прекратить их скучание хотя бы ненадолго. Как раньше, принести подарочек в клювике, донести цветочек-василёчек, на хвостике принести пироженку, ну пусть они купят её себе и съедят, и пусть им будет вкусно и радостно. Ты теперь можешь много чего организовывать. В этом другом мире всё время идут занятия, как много нового ты научаешься делать, сколько осваиваешь тонкостей, чтобы работать ангелом, проникать в мысли, хранить, обустраивать или встречать здесь тех, кого не удалось сохранить. И как красиво здесь всё устроено, только немного раскрасить своё обучение новыми возможностями – быть бестелесно, присутствовать, помогать, исцелять. Когда я лежала, мне хотелось именно этого – помогать, исцелять, обустраивать, но боль не давала. Зато сейчас…

Сегодня я поговорила с ней во сне. Я видела, как она плакала накануне, так сильно, так безутешно, я принесла ей цветов, мы встретились и посидели вместе. Она сумасшедшая всё-таки, моя Крис, совсем не такая, как Софи. Софи уже устроилась, расцветает рядом с Бертом, а эта… Всё только переживает, но ведь так было и при жизни. Так было с её рождения. Бедная моя Кристина!

 

 

*  *  *

Кристина:

 

Просто ты переходишь на другой уровень

 

Мама в снах часто говорила со мной, о чём – я успевала забыть к моменту пробуждения. Но эти ощущения оставались со мной надолго. «Постой, – было самое сильное ощущение, – постой, я сейчас вернусь, здесь не хватает таких печенек, которые ты любишь, но я знаю, где их добыть, ты просто постой, а я сбегаю…»

Так традиционно было в моих снах: я бежала куда-то на третий этаж торгового центра, покупала пироженки или печенье или присматривала тот размер туфель, который был ей нужен. И возвращалась обратно. Но Галы там уже не было. Не было никакого ответа от неё, хотя мы же договорились, что она ждёт…

Щель жёлтого света, чтобы через неё выйти из тёмного серого, завывающего щемящими осколками прежнего космоса, разломившегося и ставшего небытием. Школа слёз учит складывать этот упругий материал в целые пирамиды, которыми становятся солёные потоки и озера и застывают в груди запечатанным камнем – шероховатым колким губчатым материалом магмы, она и на вкус, и на образ – соль морей мира, соль всех горьких состояний, соль горя. Пещера, замкнувшая мир молчанием и устрашающими тёмными звуками, из недр её клокочущими отрывисто и протяжно. Океан памяти Соляриса, зыбкий, хмурый, океан без воды. Бардо Тхёдол – от первого дня до последнего, сорок девятого, когда душа покидает мир мёртвых и выходит на новый уровень.

…Где её теперь встретить?

Я продиралась сквозь Бардо Тхёдол, сквозь собственное молчание и перебирала вещи мамы. Всё, что было связано с ней, стало мне интересным, я находила письма, заметки, дневниковые записи, и именно оттуда передо мной оживал её настоящий образ. Так, постепенно, из отрывков памяти, собственных слов мамы ко мне приходило понимание её души – той, что жила и питала всё вокруг себя любовью. Ведь, когда она ушла, любви стало намного меньше, но я ощущала, как она просачивается из-за небесной завесы. Я видела её жизнь в доме после ухода отца, и образ складывался в полный, тёплый, звучащий. Я улавливала её отношение к дому, к Роману, к нам, как будто читала сейчас эти хроники на потолке, как читала Гала, когда лежала.

 

 

*  *  *

Из дневника Галы:

«Солнце зажгло золотистые лучи, и свет его соединил реальный мир с нереальным. Я не спала этой ночью, я оказалась одна в огромном доме и долго не могла заснуть. Дом порождал смутные видения, они бродили по комнатам, я не боялась их, я знала, что духи, обитающие здесь, – только свои. Это может быть дух мужа, или старых хозяев дома, или, может, наши с мужем друзья, ушедшие в другой мир, навестили меня. Я никого не боялась. С тех пор, как ушли мои родители, а десять лет назад умер муж, понятие двух миров как-то стёрлось из моего сознания, я почувствовала, что мир – только один. Шорохи в доме, одинокие вечера и ночи не пугали меня, а напротив, заставляли говорить с этим миром на его языке, догадываться о знаках, которые мне посылают, делать всё набело. Действовать без промахов – такое решение приняла я после ухода мужа. Делать хорошо всегда. Нигде не напортачить, всё выполнить, нет, не о пыли на подоконниках была речь, а о душевных движениях, о доброте, о беспрекословной отдаче средств, душевных и физических, если они нужны моим детям, друзьям, коллегам. Раньше муж всегда прикрывал меня от совершения этих действий, но я всё же пыталась наполнять мир друзей и близких щедростью подарков и угощений, таких, какие могла позволить. Особенно это касалось моих любимых дочерей. Софи – цветочек моего сознания, голубая тростиночка на ветру, как она могла заболеть так тяжко, как могла быть так неосторожна в выборе мужа.

Ведь я не была такой. Я выбирала мужа всерьёз и, кажется, справилась с этой задачей. Из всех стуков моего сердца только Роман вызвал тот самый. Фью-фью-фью-фью... Фью-фью-фью. Только эта песенка отзывалась в моём сознании как песенка счастья и доверия, у меня же сердечко лебединое, оно ждало такую же лебединую песню, а стучались разные птицы: и дятлы, и непостоянные дрозды, и весёлые зяблики. Но я не вверяла им своё сердце, я могла повстречаться с ними и быть в переписке, но сердечко берегла для настоящего Лебедя. Роман пришёл и ответил на мою нежную песню дивной своей – и в то же время подставил длинную шею и поплыл со мной рядом. Крыло к крылу было и трудно, и очень радостно. Иногда хотелось отплыть, но не получалось, хотелось вывести свою формулу на глади озера, пропеть ту песню, которую я когда-то пела в родном городе. Хотелось раскрыть свой талант к изучению редких языков и другие. Но крыло рядом было мощным и таким поддерживающим, заботливым, что отстраниться от него было нельзя, да и по большому счёту незачем. Ведь именно этого я и хотела когда-то, об этом и загадывала – крыло к крылу, рука к руке, песня к песне, через препятствия смело и радостно.

Я всегда верила в доброту, любовь, свет, который сам по себе свет, и для меня не существовало тьмы как таковой, поэтому, когда я столкнулась с тьмой, исходящей от родных мужа, мне стало не по себе, но я знала, что выстою и смогу защитить мужа. Переделать его я не могла, в нём оставались заботы о славе, но с этим я смирилась, любя Романа во всех его проявлениях. Правда, я переживала за его здоровье и хотела, чтобы он не выходил за пределы своих сил и способностей и оставался спокойно и уверенно на своём уровне. Я стремилась к гармонии, покою и к высшему смыслу, хотя не была знакома с ним, но всё, что как-то касалось обретения вечных знаний, – всегда волновало меня. Хотя мне кажется, что Бог и так всегда жил рядом со мной. Гармония и покой, мне нужны были гармония и покой. И вот сейчас, когда я одна в доме, и ночью и днём я чувствую эти вещи ещё лучше и ещё больше хочу проникнуть в тайны бытия. Откуда мы здесь, откуда я, куда ушли мои родные?.. Где они сейчас? Куда уйду я? Этот космос так бередит моё сердце! Неужели этот космос и есть Бог?»

*  *  *

Кристина:

 

И пришёл ветер на поля и уложил всё в стремнину сомнений. Яркими подпалинами затаилась земля под порывами ветра и опустилась до самой оси, как будто сердце её упало вниз камнем и не могло подняться. Осиновые клейкие листья в лесах забыли о сне, ветер сшиб их в один момент и разбросал по мягкому слою травы. Земля не узнавала своего сердца, оно залегло в дальний уголок её существа и билось медленно, с перерывами на долгое молчание. Солнце выбрасывалось из воды, потому что там нашло своё место, но оно, это место, не подошло для солнца. А другого места для солнца теперь не было. Потому что небо ушло из-под ног, небо исчезло. Облака зацепились за небо и тоже ушли под воду, и не стало облаков. Вода и земля – только они сдерживали теперь плоть космоса, они остались как костяк мироздания. И ветер омывал всё оранжево-серой печалью. Печаль стала здесь главной.

И я закрыла своё сознание крышкой, не в силах впускать туда больше снов – больше, чем мне положено. Потому что сны, как каша, мешанина из смысла бытия и виртуальных кулаков, отданных кому-то билетов в жизнь, стареньких булавочек и стелек для обуви, платьев в горох и бутылочек от каких-то роше, – эти сны вылились в моё пространство и стали им. Мне трудно было вытащить из него что-то не то чтобы своё, хотя бы частично передающее мой мир и моё собственное звучание. Я сидела на окраине своих снов и била виртуальными кулаками в несуществующую подушку. Нас вообще было две: одна сидела, а другая била, отделяясь от меня тонким облаком. В ненависти на судьбу и смерть она, та, другая, бесплотная и облачная, выпускала ядовитые иглы вокруг – в среду моего обитания, и волны от этих игл коричневыми кольцами выстилали комнаты, пол, липли к стёклам, задерживались на стенах, и мне приходилось устранять всё это тёплой водой, смешанной с лимонным соком и растолчённой чередой. Кто научил меня смывать мои внутренние болезни? Внутри жила ещё третья, та, что отвечала за чистоту в моём мире.

Так вот, мы захлопнули крышку, чтобы больше не видеть снов. Мы избили всё окружающее, превратив в месиво не только подушки, но и мебель, и коврик, и стёкла шкафа, и столик, и сахарницу, и когда в этом месиве вдруг проявилось сознание и пошло на нас войной, мы удивились. Все вещи, книги, футболки, рыжие дверцы шкафа выступили против разрушения и аннигиляции. Они не голосовали и не спорили, сразу собрали парламент и организовали средство борьбы. Они достали мел и закрасили нас. Замелировали – буквально. Мы сели над охапками щепок того, что было прежде нашим бытием, и засмеялись. Все три, мы смеялись басом, а над всем этим вдруг возник образ Галы – любящий и нежный. Она приказала отпустить вещи, отдать себя в химчистку, погладить всё неглаженое и выключить свет.

И, кажется, я заснула. В мой мир временно вернулась любовь.

И над изгибами кресел заполоскались полотнища серых знамён, знаков роскоши внешнего мира, который не мог быть уже чёрным или белым, потому что всё перемешалось в нём и отобразило звонкую щемящую ошеломительную вещь: грустного посланца других миров, который опустился на колени перед этим миром и объявил перемирие повсюду, где прошлась война. И сущность из другого мира молилась во тьме за всех уставших, пропавших, погибших, а потом вознесла руки к Небесному Царю, чтобы он поставил заслон света над убогой поверхностью закопчённого мира, который ещё недавно был зелёным. И Небесный Царь откликнулся.

И мне стало легче. Из трёх я собралась в одну и образовала из частей нелепого устройства единое чёткое и трепетное существо, чтобы не раскисать, и не растаскиваться, и не рассеиваться по мировым пространствам, а быть в одной точке осознанно и радостно.

Быть – так приказала я себе. И Гала, с небес глядя, поддержала меня и одарила цветами и смыслами.

Так пришёл новый день. В моём мире это время зимы отразилось в промытых дождём стёклах, и рябина из красной и сочной стала сухой таблеткой, которую сгрызть могли только пернатые, те, что прилетели, как вестницы первой зимы без тебя. Первой зимы, когда ты отдельно зажила в своём новом мире. Мама, пожалуйста, вернись, чтобы отпраздновать с нами Новый год.

И Новый год склеивался из каких-то заусениц, какао-бобов на завтрак и сильной головной боли. Новый год собирался из бумажных наклеек в прихотливом коллаже, выполненном по заданию в книге, из временных отключений от всех друзей и близких, из лежания в шавасане и стояния в собаке мордой вниз, из редких осколков улыбки, которая приходила издалека, из другого параллельного мира, в котором Гала продолжала жить и вот так улыбаться. Тихо, по-доброму и очень обаятельно. И это была как раз та улыбка чеширского кота, которая висела в моём пространстве и не давала погрузиться в седой осиновый мрак душного забытья. Мне хотелось забить себя в ящик, но не получалось: улыбка мамы была слишком вытаскивающей всё на свет. Она и была светом, обложившим всё вокруг мягкими подушечками, такими, которые я подкладывала ей под спину, чтобы она не чувствовала боли.

Гала жила в нашем мире в образе своей улыбки, и это стало украшением нашего бытия. Не нужны были ёлочные игрушки, потому что улыбка её была прекраснее, и она теперь висела на ёлке, которую мы достали из шкафа. А нужно ли было её вообще доставать, ну, мы с Софи и Адой достали. Берт уехал в город за свежими булочками, а мы сидели в ожидании его с улыбкой, которую видела каждая из нас, и сияние исходило от глупой ёлочки, такое, как будто она и была сейчас центром наших мыслей. Центром была Гала и её улыбка. Нам всем её очень не хватало. Особенно Шу, которая голосила ещё громче, как будто кнопка Галы внутри неё всё время била тревогу. Эмоции наши накалялись, по мере крика Шу мы складывались пополам, потом раскладывались и в голос пели вместе любимую песню Галы про ёлочку и Новый год, потом снова складывались и жужжали, как пчёлы, чтобы не рыдать. Потому что Новый год. Без Галы. Был. Для нас всех пыткой.

Берт привёз булочек, но он не был готов к увиденному. Ни одна из нас не проговорила приветствия ему, мы не могли больше притворяться, что ничего не происходит. Мы все три, Ада, я и Софи, очень скучали по Гале. А четвёртая – Шу, скучала больше всех нас. Берт понял. Он оставил булочки на столе и исчез из нашего мира на какое-то непродолжительное время. Берти ушёл к озеру, там было спокойнее, а улыбка Галы полетела вместе с ним. Она не любила долго оставаться на одном месте, и с Бертом ей было веселее, чем с нами – тремя соляными статуями, забившимися в судорогах тоски. В общем Берт нас спас. Потому что мы пошли за улыбкой мамы, и все оказались на свежем воздухе, а Ада даже покаталась по льду озера в новом кресле-коляске, которое мы ей подарили. А мы с Софи припали к лыжам и пробежались по озеру, сделав несколько кругов по золотому кольцу нашего детства. Потом улыбка мамы завела нас обратно в дом, и Берт накрыл всем чай. Крепкий, с ледяной ягодой брусники, с булочками с корицей и марципаном. Потом мы все заснули. И, кажется, я первый раз спала, как ангел, у нашей семейной ёлки в смешном колпачке гнома или заглянувшего к нам на огонёк Санты. В детстве мы с Софи знали, что Санта – ложь, но любили его. Теперь нашим Сантой стал Берти. Совершенно безвозмездно.

Так мы встретили Новый год.

 

*  *  *

 

Просто ты переходишь на другой уровень

 

Гала:

Пока я лежала, я внутренне смирилась с необходимостью стать частью земли, но всё-таки не до конца принимала эту идею. Я очень хотела верить в бессмертие души. Мне хотелось знать больше о том, как устроено мироздание, кто его архитектор, я очень хотела бы послушать архитектора. Всё моё существо всегда верило в доброту и любовь повсюду, ещё больше я верила в мир, в необходимость его на всей планете, чтобы никто не плакал и не боялся, чтобы все улыбались и были счастливыми. Ведь я, Гала, была очень счастливой. Я стремилась к спокойствию и равновесию, я боялась неуравновешенных людей, так я боялась тебя, Кристина... Как же мне хотелось, чтобы ты строила своё бытие так же, как я, чтобы не была такой рвущейся и страстной, непокорной и… одинокой. Я, наверное, и любила тебя как-то слишком эгоистично. Прости, сейчас я вижу, как была не права. Отсюда, из этого мира, мне всё яснее сейчас, и любовь моя всё больше очищается и становится совершенной.

 

*  *  *

 

Кристина:

С каждым новым воспоминанием, страничкой, прочитанной в дневнике Галы, я узнавала её больше и чувствовала её мотивы. Действовать незаметно и во благо, так, чтобы тот, другой, любимый, получал помощь, не догадываясь о ней. Просто делать добро тихо, но предоставлять другому возможность жить его жизнь. Не давить, не напирать, не упорствовать, творить молча. Таков был принцип Галы. Она довольно изучила своих близких, чтобы знать об их реакциях на разные её предложения. Отлично знала, что, дай она мне добро, скажи: «Делай, доченька, будь журналисткой, всё у тебя получится!», и я, скорее всего, не стала бы заниматься этим. Иметь дело с человеком наоборот, таким, как я, это значит оборвать намерения, сказать, что это пустая трата времени, зажечь огонь противоречия, и вот оттуда – из противоречия, и возгорится пламя преодоления себя, и прилетит смерч творчества. Чаще всё-таки намеренно Гала запускала механизмы, сложные струны душ вокруг, о которых знала только она. Она была стратегом.

– Прекрати писать эти странные статьи, ты тратишь своё время. Может, тебе заняться лучше чем-то другим? Я прочитала твой материал о Максимусе, он странный, ты расплываешься там в смыслах, тебя там нет. Понимаешь, там нет тебя. Но там и Максимуса нет. Ты как будто намеренно делаешь себя серенькой, а мне кажется, ты – яркая, ты – огненная, ты – как звездопад ночью, ты – как яркая планета в нашем саду. Почему ты себя так затираешь? Вырази себя точнее или не пиши вообще.

Сказать такое мне! После того, как я уже выпила шампанского с коллегами из журнала и отпраздновала победу. После того, как сам Максимус позвонил мне и сказал что-то вроде: «Детка, это лучший репортаж обо мне. Я в восторге. Может, встретимся на неделе, выпьем чего-нибудь?»

Обвинить меня в неяркости после этого могла позволить себе только Гала. По телефону, конечно, её же не было рядом со мной. Точнее я была не рядом. За эти километры до меня доносилась её ясная и гармоничная интонация. Она – всегда уравновешенная, спокойная, тактичная и не ошибающаяся. Она – безупречная.

Гала дубасила меня своей безупречностью и заставляла тянуться. Она превращала мои победы в блеф.

– Ты выиграла, ну надо же?! И что уж такого ты там написала? А, та серия очерков, ну я читала. Ты могла и посильнее её назвать. Что это за название вообще: «Одинокий Пегас»? Это не оригинально как-то. Ну ладно, ты сама, конечно, лучше знаешь. Но я назвала бы по-другому.

– Как? Как бы назвала ты!? – кричала я в трубку, потом садилась над текстом и думала: наверное, я самонадеянная дура, а они, редакторы этого журнала – просто ко мне хорошо относятся.

Гала вытягивала победы из близких, как будто просто конструировала себе новое платье. Она колдовала – над платьем и над судьбами. Время стало работать на неё. Однажды она наколдовала успех папы, который оказался не у дел. Ей было грустно смотреть на то, как он – лидер и знаток истории – сидит на диване и не находит себе применения.

– Роми, ну что ты сидишь на диване? Это же совсем не твоя история, так сидеть ты сможешь лет через десять. А сейчас – ищи, делай, посмотри, во что превратился наш дом, как мы оставим такой дом девочкам? Разве они смогут в нём жить?

– Оставь меня в покое, ты что, думаешь, я ничего не предпринимаю? – кричал в ответ ей папа. Его ноздри раздувались от негодования, он нервно надевал очки, утыкался в научный труд коллеги, отчёркивал там ручкой явные неточности и ставил на полях знак вопроса. – Ты вообще понимаешь, что сбила меня сейчас? Я работаю. Ты отвлекаешь. Я не могу сосредоточиться.

Гала поднимала брови. Это могло значить только то, что она замолкает, и это надолго. Она могла молчать неделю. Роми больше не дождётся ни одного замечания от неё. Слёзы и крик не работали, не работал скандал, истерика, да истерить Гала не умела, это был не её метод. Она читала все эти книжки и слышала от женщин, что нужно плакать, смотреть в глаза, устраивать истерику, потом снова плакать и смотреть в глаза. Но уровень благородства её души не позволял переходить к этим традиционным манипуляциям, слишком много в её мире значили все мы, чтобы она манипулировала так глупо и откровенно. Она замолкала, как древний святой, закрывала рот на замок, чтобы из него не неслись скверные слова, которые она считала недостойными близкого человека. Она слишком много вложила в то, чтобы любить его, чтобы позволить ему любить себя, она много строила себя и приспосабливалась. Одного скверного слова, сказанного впопыхах, будто неосознанно, хватало ей, чтобы замолчать не от обиды, хотя и от обиды, конечно, а от того, что она не хотела больше ненужных слов. Слова в её мире были для красоты, для правды, для истины. Скверных слов не было даже в её сознании, и тем более применительно к близким людям. Максимум, что она могла ляпнуть невзначай, и это касалось меня или Софи: «Девчонки, ну и дурищи же вы!» Мужу она могла бросить что-то вроде: «Ты же просто монумент». И всё. Это была высшая степень неприятия с её стороны. Дальше только целительное молчание. Когда обрабатывались слова. Слова, по мнению Галы, должны были прийти и принять должную форму. Все должны были за это молчаливое время научиться говорить друг с другом осмысленно.

Гала могла продолжать разговаривать с нами, детьми, но с Романом, своим мужем, она была бескомпромиссна. Её молчание тяжело действовало на нас с Софи, что касается Роми, я даже не могу предположить, что он чувствовал всё это время. Ведь Гала продолжала готовить завтраки, обеды и ужины, убираться в доме, выполнять свою работу, которую ей приносили на дом. Но ни одним словом она не показывала, что может говорить теперь с мужем, ни одним жестом. Они оба были сосредоточенные и грустные всё это время, а это могло занимать целую неделю. И когда мы с Софи уже теряли надежду услышать что-то от них, вдруг они говорили друг другу, как прежде, «Доброе утро», шли вместе в магазин, начинали что-то обсуждать и разговаривали с нами. Как будто ничего не было. Это значит, что где-то там, в глубине их миров, льдины непонимания растапливались правильными словами, которые, уверена, сначала произносил отец, так как его резкость по отношению к Гале была иногда предельной. И всё шло как прежде, только кажется, что лучше. Как-то правильнее, благотворнее. Просто начинали делаться какие-то хорошие тихие дела. Мама планировала покупку штор и встречу с подругой, папа звонил в университет, где работал, и вдруг встречался с неожиданным предложением – поработать там не только преподавателем, но и заведующим всей научной работой института, это было почётно для него, а также прибавляло зарплату, значит, и шторы могли быть куплены чуть получше, и Софи можно было обновить пальто, а для меня заказать новый письменный стол. Да. Я была центром их забот, но не так чтобы замечала это.

 

 

*  *  *

 

Зима оборачивалась молчаливым принятием, дом поглощал моё внимание полностью, рядом тихо жили Софи и Берт, к Аде приходили врачи, медсёстры. Мы все скучали по маме, как-то параллельно каждый своими способами мы проживали эту боль. Иногда она была невыносимой. Тогда я садилась на пол и рыдала, запершись в комнате, наматывая сопли на нос, потому что обычно забывала приготовить носовые платочки. Слёзы как жизненный ресурс, как смелая река или озеро, целое озеро прорыва в небо. При помощи слёз я соединялась с душой Галы, я спрашивала о будущих действиях, я собиралась в море, которое должно было быть пролито за определённое время, и сосредоточенно плакала. За дверь уходили целые потоки, они могли затопить весь дом, но чувствительные домочадцы стелили всё, что могли: тряпки, старые рубашки, пледы, так, чтобы пол не намок и не пришлось перестилать его. Мы чувствовали друг друга. Мы подстилали друг другу соломку. Буквально делали так, чтобы каждый выплакал своё море. Ада скрывала от нас свои моря, но нам всё равно удавалось помочь ей не затопить весь дом.

– Спрячьте все вещи Галы в шкафы, я не могу их видеть, их нельзя трогать год. Я точно знаю, – и дверь в комнату Ады хлопала, а оттуда неслись громкие крики, всхлипы, а потом рыдания всерьёз, захлёбывающиеся, с возгласами вроде: «Я не буду больше звать тебя, что ты за сестра, как ты могла уйти первой, с какой стати!»

Это означало, что Ада посмотрела несколько старых снимков, или прикоснулась к блузке Галы, или увидела сон о том, как в детстве они вместе ловили рыбу, а потом папа повёз их в город в кафе.

Софи убегала вместе с Бертом на гору, я уверена, что там она садилась отдельно от него, он ей нужен был, чтобы её не унёс ветер, и там она выплакивалась всласть, а когда она возвращалась, лицо её сияло миром и красотой. Она даже стала поправляться. Ей шло это переживание – я видела, как она хорошеет рядом с Бертом, как у неё появляются щёчки. И я предчувствовала скорые изменения.

 

 

*  *  *

 

Гала не лежала весь этот год – это открытие я совершила лишь сейчас. Она летала рядом со своим захворавшим телом, она выходила из него и возвращалась, чтобы побыть с нами, чтобы показать нам, что она любит нас, чтобы поругать нас, похвалить меня, дать последние распоряжения. Она ела для того, чтобы показать, что она ест. Чтобы я готовила и давала ей последнюю заботу так, как умею. А я не умела стать ей священником, а ей и не нужен был священник. Она сама была священником, светильником, и от неё шло тёплое сияние, лучистость, а были рядом эти противные памперсы, эти каши, туалеты для лежачих, таблетки, обязанности тела. Она почти не спала. То есть я теперь понимаю, что она совсем не спала, особенно в последние месяцы. Ничем не выдавая себя, не показывая боль, лишь только немного напоминая о неудобстве, Гала дожидалась, пока встану я и приду, чтобы поговорить со мной, чтобы рассказать мне о снах и видениях, которые она считывала с потолка или со стен, рассказать о своей жизни, о детстве, о родных. Иногда она вела себя очень строго, в какие-то моменты даже слишком. Она не любила меня, когда я ныла и жалела себя, не любила мою алчность, но любила быть рядом, когда я переключалась на что-то светлое и неизвестное ей, любила слушать, петь вместе, читать какие-то молитвы.

Гала пела. Священники были рядом с ней, рядом с ней были птицы, сказки, старые сказки её бабушки, к ней будто вернулось то корневое, что так отличало её от других – не замечать плохое, замечать хорошее, удивлять и удивляться. Любить, так, как она умела любить – всех.

Сбившаяся формула бытия не выбила её из состояния всеприятия, она оставалась гармоничной и доброй ко всем. Критика была, но только в мою сторону. Я и правда начудачила в своей жизни. Она была строга.

– Как ты будешь жить? – спрашивала она. – Ты же сама ничего не сделала в этой жизни.

– Как это не сделала, – возмущалась я всерьёз. И перечисляла свои дела и достижения.

Она же замирала на мгновение, а потом говорила:

– Так это всё я…

И я не верила ей. А сейчас поняла – мощная Гала держала руку на пульсе всегда, она уговаривала мужа – делать для меня что-то в изданиях, звонить, просить, устраивать; да, дальше включался мой талант, я вливалась в коллективы, писала, снимала, делала, меня отмечали, выделяли, но потом я выдыхалась, и у меня всегда было пристанище – этот дом, в котором тоже старалась мама. Она организовывала пространство так, чтобы здесь могли находиться все рядом и никто не мешал друг другу.

Столы, стулья, кровати, холодильники, шкафы, матрасы, ковры, удобные полочки, одежда – мама заботилась об этом, и никто другой. Я приезжала на готовенькое, была всегда в работе, интервью, всякой писанине, которая была нужна… Бог знает кому. Я принимала быт, принимала дом, своими руками лишь мыла пол да иногда копалась в саду.

От этих осознаний мне становилось ещё хуже, я умирала, тихо с каждым днем впитывая смерть мамы, вдыхая её в себя с фотографиями, вещами, книгами, вазами, картинами и выдыхая со слезами, трясущимися руками, губами, пила транквилизаторы, не очень сильные, но достаточно подавляющие психику, чтобы спать и ничего не чувствовать какое-то время, а потом опять чувствовать очень остро. Все болезни, которых у меня давно не было, пришли ко мне и разлагали моё тело, несмотря на ранние подъёмы, йогу и здоровое питание. Я гуляла вокруг озера, но от прогулок становилось только тяжелее. Иногда я ехала в город, искала там отдохновение в общении с людьми, но и это не помогало, люди раздражали, они казались глупыми, и никто из них не был способен меня понять.

Однажды я сидела, перебирая вещи Галы, и в комнату вдруг резко вошла Ада.

– Что ты сидишь? Ты разве не знаешь, что нам пора продавать дом и переезжать отсюда в город?

– Что? Ты в своём уме?

– Не груби тётке. Берт и Софи выставили дом на продажу, ты не знала об этом? Нам нужно шевелиться и собирать кошёлки. Нам с тобой предлагают поселиться в N. В небольшой квартирке, прихватив с собой Шу.

– Как это?

Все мысли о маме смыло синим дождём, это были не слёзы, а тёмное внутреннее сияние, звучащее сталью и гневом.

– Так это. Софи присвоила себе твою часть наследства, они с Бертом быстро всё уладили, пока ты тут переживала об уходе Галы и собиралась за ней в другой мир.

– Ада, что ты говоришь!

– Да, опомнись, ты думаешь, я полная дура и ничего не замечаю?! Ты же собралась за Галой уйти, тебе же ничто и никто стали не нужны, кроме её вещей, писем и воспоминаний. Никто из живых стал тебе не нужен. Ты что думаешь, я не заметила?

– Ну, положим есть в этом немного правды. И что… А что про Софи и Берта, повтори.

– Гала оставила дом вам с Софи, ты в курсе. Я пыталась говорить тебе об этом и просила поехать в город, чтобы мы оформили с тобой и с Софи наследство, помнишь… Это было, когда исполнилось полгода со дня ухода Галы. Вспомни.

– Ну что-то такое я припоминаю…

– Нет, ты ничего не припоминаешь. Ты отвернулась от меня тогда и пошла на озеро, потом пришла зарёванная и села над бумагами Галы и Романа. Всё. Потом я напоминала тебе об этом ещё раз.

– И что?

– Софи тоже ждала тебя. Вспомни, она подходила к тебе и просила: «Крис, давай поедем в город, или я вызову нотариуса сюда, и мы оформим наследство…»

– Ну да, только я не относилась к этому серьёзно. Я не очень понимала, что такое наследство.

– Крис, ты больна. Тебе нужно пролечиться у психиатра. Ты живёшь не здесь. Ты живёшь вместе с Галой в том мире, а здесь просто ходит твоя тень. Ты понимаешь?

– Ну нет, это не совсем так, я же переосмысливаю наши отношения, я переживаю её уход и не могу…

Тут я зарыдала.

– Не могу смириться с ним, не могу, не получается пережить это горе, понимаешь, у меня не получается пережить это горе.

– Так вот послушай меня. Чтобы ты смогла пережить горе, Софи и Берт отправились в город к нотариусу, взяли твои документы, оформили наследство по доверенности, которую ты подписала, и сейчас ты – владелица одной трети этого дома… Понимаешь?

– Ну да, а две другие трети у кого?

– Софи ждёт ребёнка.

– Как это?

– Пока ты была в своих внутренних Гималаях, Берт и Софи снова расписались, зачали дитя, и теперь по закону одним из наследников является их ребёнок.

– О, боже… Ну и пусть. Что ж, одна треть дома это не так и мало.

– Ты наивная, Крис. Они уже продают дом, покупают себе большую квартиру в центре, а тебя отправляют в спальный район.

– Ада, ты морочишь мне голову, такого не может быть.

– Зачем бы мне морочить тебе голову? Софи стала едина с Бертом, ведь он вернул её к жизни. Она стала поправляться, ты вообще давно присматривалась к Софи? Ты давно с ней говорила?

– Нет, мы почти не разговариваем с ней. Я не знаю почему.

– Я знаю. Если ты не вернёшься на землю, какой бы ужасной она тебе ни казалась, ты останешься в нищете и одиночестве. И даже я не смогу помочь тебе.

– Ада, я не верю тебе, но, если ты настаиваешь на своих словах, давай пойдём и поговорим с Софией и Бертом.

– Нет уж, ты сама иди разговаривай. С меня хватит.

 

 

*  *  *

 

– Берт, что происходит?

– О чём ты?

– Сейчас ко мне приходила Ада, она сказала, что вы оформили наследство и продаёте дом.

– Да ты что?

– Что вы всё сделали без меня, присвоили себе мою долю наследства, уже присмотрели себе квартиру в центре, меня отправляете в пригород. И её, Аду, со мной.

– Ничего себе новости.

Берт сидел грустный, Софи ушла на гору, кажется, он работал и, чтобы выслушать меня, отрывал взгляд от монитора. Взгляд становился всё более недоумённым.

– Это правда, что вы расписались с Софи и что у вас будет ребёнок, что у него есть тоже право на наследство?

– Крис… Я понимаю, что ты не в себе. Но подумай сама, пожалуйста.

– Так это всё неправда?

– …

– И вы не продаёте дом?

– Крис, я, конечно, негодяй, ты же знаешь, и много чего не очень сделал, но вот такого, ну честно, я не планировал. Да и я тут никто, просто живу с вами. Под вашим крылом.

 

 

*  *  *

 

Время сгорбилось, я понимала это. Оно играло теперь против меня. Я позабыла о жизни, которая шла вперёд, а я осталась в том дне, когда ушла Гала, и в тех днях, что были до этого.

– Ада, зачем ты придумала эту чушь про Берта и Софи?

– А, задумалась? Слава Создателю.

– Так ты нарочно, что ли? Артистка… Ты вспомнила детство, когда вы с Галой занимались в театральном кружке?

– Ты прости меня, старую, но так нельзя больше. Я не знаю, как тебя вернуть к жизни. Я не знаю, как заставить тебя перестать умирать вместе с Галой. Я старая, я скоро могу оставить вас, но ты ещё молода, Гала не хотела бы, чтобы ты присоединилась к ней. Ей плохо от того, что ты каждый день умираешь. И мне плохо, и Софи, и Берту. И, пожалуйста, не трогай моё прошлое, ты же знаешь, я не очень люблю сентиментальничать на эти темы.

– …Мне нечего сказать вам. А ты как раз могла бы и посентиментальничать, открыться, я бы из твоих уст послушала о ваших с мамой детских годах, ведь она, в отличие от тебя, довольно много мне успела рассказать, и я записала это.

– Крис, ты бьёшь по больному месту. Мы были с Галой очень близки в детстве, для меня её отъезд и выход замуж были почти трагедией, но я прошла через это, я полюбила Романа и вас. Мне кажется, я так и не вышла замуж из-за этой любви к семье Галы, то есть ко всем вам… Поэтому я не буду, точно не буду рассказывать тебе что-то, чтобы ты записывала, хотя… Если только позже, много позже, пусть пройдёт время.

– Ада, прости, я не хотела наступать на твою больную мозоль, но и ты как-то слишком нажала на мою. Хотя это и не мозоль вовсе, я просто не могу иначе. Я восхищена мамой, я не знала, что она столько думала обо мне, что так любила меня, я не слышала никогда ничего лучше её голоса, её сказок, я…

– Только не рыдай. Хватит, и Гала сказала бы тебе то же.

Я замолчала.

– А что же мне делать?

– Жить, Крис, жить, открывать жизнь заново, ходить, ездить, смотреть, узнавать, любить.

– Любить… Кого?

– Я не знаю, тебе виднее. Просто познакомься с собой.

 

 

*  *  *

 

Гора Прелая тихо плыла у меня под ногами, стопы болели и не хотели подниматься, у меня появились странные боли, которых не было раньше. У меня была отдышка, головная боль, боли в сердце и повышенное давление. Но я шла, мне нужен был разговор с горою и Софи.

Софи выглядывала из-за объёмного камня, серого, покрытого оранжевым мхом, она, кажется, пела, губы её шевелились, или она молилась.

– Господи, помоги спасти мою любимую сестру, она умирает. Мы уже потеряли нашу маму, теперь вслед за ней хочет уйти моя любимая Крис. Останови её, Господи, придумай что-то, придумай.

Эти слова лились из уст Софи, она стояла на коленях, такая худенькая и трогательная, солнечный луч подхватывал её слова и нёс куда-то к небу, а там на небе сидела я и думала, что улечу, так хотела улететь, но слова моей сестры не давали мне этого сделать. Они останавливали меня.

Когда она закончила, я встала, чтобы она меня увидела.

– Софи, я больше не буду расстраивать тебя, и маму, и Аду. Я возвращаюсь.

– Кристина…

Софи плакала, и я плакала, мы обнимались с нею и не могли наговориться, такой поток вдруг открылся всего, что мы вымалчивали все эти трудные месяцы. Мы говорили без умолку, о маме, о Берте, о ней, о папе и нашем доме, о Боге, о Ло и Васильке. Софи сказала, что хочет, чтобы я встретила своего Василька, как она встретила Берта. Я только пожала плечами, но подумала про себя: «Ладно».

Софи успокоилась первая и посмотрела на меня серьёзно и как-то торжественно.

– Сегодня ко мне во сне приходила мама. Она была измученная, обеспокоенная. Ей было тяжело, она еле переставляла ноги. Подошла ко мне как будто придушенная, задыхаясь, и сказала: «Софи, доченька, я не знаю, что мне делать. Оглянись туда». И она показала куда-то вдаль, где были серые кучевые облака, а мы были как будто здесь, на горе. Я оглянулась и увидела: рядами стоят между небом и горами умудрённые старцы и статные красивые женщины, красивые девы и юноши, равного возраста статные мужчины, за спинами их сияют крылья, глаза лучатся неземным светом, они строго смотрят на маму, которая отделена от них и стоит рядом со мной по эту сторону горы. «Смотри, это предки нашего рода, вот там видишь, красивые статные светлые женщины, это женщины нашего рода, они все очень ждут меня, я нужна им, чтобы наш род продолжил выполнять свою созидательную роль».

Я кивнула в знак понимания, а она продолжила: «Видишь, там есть свободное место, это моё». И действительно – между двумя женщинами, стоявшими ближе к нам, была пустота. «Я очень хотела бы занять это место и начать выполнять свою задачу, ту, которую приготовили мне наши родовые корни». – «Так иди же, мама, почему ты не идёшь?» – спросила я у неё. «Не могу, посмотри». Она показала мне на наш дом, который виднелся внизу с горы, и озеро. Рядом с озером спала ты, почерневшая, измученная, будто ухватившаяся за нить, которая прикреплена была к одежде Галы. Ты, как сомнамбула, во сне наматывала эту нить на руку и не отпускала её, и на этой нити Гала повисла между небом и землёй и не могла оторваться от неё. Слишком крепкая нить, потом я присмотрелась, из чего эта нить и почему её невозможно разорвать. Оказалось, это дорожка слёз, твоих слёз, она как целый ручей, а где-то как целая река, журчит, топит всё вокруг себя и похожа на толстый канат. Гала пытается оторвать нить от себя, но тут новый поток слёз проливается, и она опять связана и обездвижена, утоплена этим потоком.

Гала посмотрела на меня и сказала: «Понимаешь, что происходит? Если Крис не отпустит меня, я могу никогда не занять своё место в нашем роде и буду вечно пребывать между небом и горами, здесь, в этом месте. Нам нужно как-то убедить Крис отпустить меня». Я закивала во сне и спросила Галу, как же мне помочь ей, что сделать, но тут сон растаял, я обнаружила себя лежащей на спине с ладонями, распахнутыми к небу. Ладони позвали меня на гору. И вот я здесь. И ты здесь.

Софи не плакала, её взгляд был ясным, и она гладила меня по плечам, волосам и будто умоляла: «Пожалуйста, вернись». Потом она встала и побрела вниз, и даже не обернулась, кажется, что она была абсолютно погружена в себя и в сон, о котором рассказала.

Сердце небес замерло сегодня, с ним утихли и птицы, обычно певшие в этих горах. Тишина резала мне слух, и я закрыла уши. Казалось, смерть во мне поселилась именно в ушах, их ломило, будто тяжёлый кол вбили мне в голову и он занял там всё место. И его было не вышибить оттуда. Я не знала, что делать с этим колом. Кто мог вышибить из меня смерть, кто? Я задавала этот вопрос, я не плакала, не смеялась, я возносила руки к небу. Я не видела никого: ни маму, ни женщин нашего рода, ни других предков, ни Бога… В моей голове было темно, в душе – страшно и сыро. Там было море слёз, а в голове – кол. Тот, кто был всегда во мне, вышел из центра меня и отделился. Голова заныла ещё больше от напряжения, её разрывало на части, зато сердце стало спокойным. Я закрыла глаза от боли. А когда открыла, рядом со мной сидела мама. Она была не той, что лежала на кровати бессильная и умирающая. Она была в том лучшем состоянии, когда красота и гармония сделали её мягкой и сильной – примерно около пятидесяти восьми лет, когда она была счастлива, любима, непередаваемо красива. Красивая элегантная одежда, просторная, уютная в то же время, глаза зелёные, полные любви и утешения. Гала взяла мою руку и начала говорить глубоко и убедительно:

– Дорогая моя дочь, я очень благодарна тебе за то, что ты выросла у меня такая. Чуткая, нежная, талантливая, тонкая. Я очень благодарна тебе за то, что ты проводила меня. Что была в этой жизни частью моей души. Ты и сейчас – моя часть. Наши с тобой души очень близкие, самые близкие. Ничего не говори пока, послушай меня. Нет ничего страшного в том, что меня не будет рядом, в том, что у меня сейчас нет тела, которое было твоей мамой. Никогда я и не была телом, так же, как и ты. Всё, что ты видишь сейчас, просто привычный образ, но я – другая, и ты – другая. Мы обе сияем и живём совсем не здесь. Ты держишь в своём сердце сейчас мой привычный образ, но он не такой. Ты любишь прошлое, в этом нет ничего плохого, но ты не должна так привязываться ни к чему и ни к кому в этой жизни. Я – не это, и ты – не это. Пожалуйста, вспомни, ты сама говорила мне об этом. Отключись от привычного образа, иди дальше, иди вперёд. Я очень люблю тебя, очень, и просто ради этого ты должна двигаться. Создавать свою жизнь, расти, любить.

Она замолчала, но не убрала руку.

– Скоро мне нужно идти, я надеюсь, что смогу сегодня встать в ряд женщин нашего рода, занять там своё место, но ты не должна думать, что я брошу тебя. Я незримо всегда рядом с тобой, всегда наблюдаю. Всегда готова прийти на помощь. Ты – моя самая любимая, ты – часть моего сердца.

Рука так и осталась тёплой от её прикосновения. Граница мира здесь – в этих горах, и она ушла за её грань. Спокойно и мощно. И я видела, как светлые силуэты подхватили её и понесли.

Я спускалась легко, вдыхала запах горной полыни, чабреца, голова кружилась, но не болела, сердце было лёгким и светлым. Рука по-прежнему радовалась прикосновению Галы, у руки был праздник, она была согрета.

Мы возвращались с горы Прелой, когда темнело, Берт и Ада беспокойно зажгли свет в доме, а мы с Софи пришли на этот свет и сели за большим круглым столом, и Берт вдруг принёс откуда-то взявшийся пирог, и мы ели его и смеялись.

Будущее стало чаще заглядывать в дом, а я чаще уходила на озеро, разговаривала с рыбой, и она научила меня, что и правда пора ехать в город. Становиться взрослыми, оформлять наследство, понимать, чего мы все хотим дальше.

Ада недомогала, но в целом она хорохорилась, даже вытирала пыль в своей комнате и делала салат на кухне.

Берт продолжал работать за компьютером, пёк пироги, изредка уезжал из дома. Я пока не пекла ничего. Ничего не мыла. Я слушала. Мир во мне недавно начал улыбаться, там улыбалась и Гала, и Роман удивлённо подбадривал меня своими ухмылками, а ещё я достала купленный почти год назад сарафан как раз для жары, ведь пришла жара.

 

 

*  *  *

 

В жару ушла наша Шу.

– Мау-мау, – поначалу она бегала так же быстро, перебирая лапками с нестриженными когтями и от этого стуча по полу. – Мау-мау, – чуть с хрипотцой она подбегала к блюдцу и сметала всё, что там было. Аппетит её не падал, тропинки сада были исхожены и обнюханы, к ней пытались приходить соседские коты, но она ни с кем уже не вступала в беседы. Маленькая Шу почти не была видна за высокими травами нашего давно не кошенного сада, пробежавшись по любимым местам, шла в дом, ложилась на диване или рядом с компьютером Берта или просилась ко мне на колени.

Однажды Шу спала очень крепко и внезапно вскочила, будто от удара, нападения, боли, укола и метнулась, непроснувшаяся, в одну сторону, потом в другую, зашипела… Я была рядом и попыталась успокоить её, но она только дико посмотрела в мою сторону, спрыгнула с кровати, спряталась в углу и долго из него не выходила. Я научилась спрашивать у Шу, что случилось, иногда она транслировала мне образы, картинки, которые её волновали, она показывала что-то о своей жизни. Сейчас передо мной возникли две собаки, довольно большие, в общем не страшные для меня, но напугавшие Шу. Шу трясло до сих пор, хотя я посадила её на кровать и убедила её, что я рядом. Она успокоилась не скоро, лишь почувствовав моё присутствие, легла снова и заснула. Шу больше спала сейчас, много ела и много кричала по ночам, натыкалась на предметы в доме и в саду, глаза её не видели, а давление повышалось. Шу состарилась, но мы думали, что она пойдёт на рекорд и переживёт всех кошек-долгожителей.

Заботы действительно стали увозить меня в город. Мы выбирались туда то с Бертом, то с Софи, кто-то из нас троих оставался в доме, чтобы быть с Адой и Шу. Но как-то, когда нам нужно было окончательно оформить наследство у нотариуса, мы уехали все втроём. Берт отвёз нас с Софи на машине, чтобы мы уложились в определённые временные рамки. Ада бодрилась.

– Езжайте-езжайте, я обойдусь, главное, чтобы еда была у Шу, а у меня и так всегда всё есть.

Мы обняли Аду, а кошка в это время махнула хвостиком на крыльце и скрылась на любимых тропках.

Жара укрыла город белёсым маревом, асфальт превратился в какую-то пшённую кашу, стал липким и вязким. Мои чувства возвращались к тем дням, когда я жила и работала в городе и передвигалась по улочкам на каблуках и в красивых платьях, сияя загоревшей кожей. Я вспомнила, что даже была счастливой в этом городе, на этих улицах, у меня появилось острое желание дойти до своей старой квартиры и посидеть во дворике. Мне нравился мой нынешний сарафан, и даже Берт похвалил его. Софи тоже как-то сияла в улыбающихся лучиках, опутывающих её струящиеся волосы, ей вдруг так к лицу стала эта причёска, и цвет волос, и красное платье, которое она надела сегодня, напомнило старые времена, когда она была крутой моделью. Словом, когда подошёл вечер и дела были сделаны, мы все втроём переглянулись и решили посидеть в любимом когда-то ресторане.

Яркий каштановый вечер расплылся в добрейшей улыбке, мы впервые за долгое время ощутили себя в красивом городе, в месте, которое и правда было нашим, мы улыбнулись этому вечеру за уютным столиком на улице, и я потянулась к телефону, чтобы набрать Аду. Ада была вальяжна и сердечна:

– Конечно, оставайтесь и привезите мне пирожных, тех, настоящих буше.

– Как Шу, она ела, где она сейчас?

– Ела, гуляла, почти не спала, беспокоилась, но в целом ничего. Сидит рядом, выпрашивает очередной паштет.

Вечер лился как мёд, нарядный, журчал лёгкий разговор, я впервые не ныла и не вспоминала, как всё было при Гале, я только обмолвилась однажды об этом, но в лёгкой форме и не заплакала, и Софи отозвалась только лёгкой полуулыбкой, чуть дав грустинку в уголках губ и глаз. Мы посмеялись над Бертом вдоволь, перебрав его приключения, уходы и возвращения, Берт был мил и угощал нас мороженым. Я вышла из ресторана очень счастливой и спокойной, атмосфера летнего города принесла столько подарков. Мы собирались сесть в машину, когда позвонила Ада:

– Я думаю, вы должны знать: Шу облаяли огромные псы. Она очень напугалась, и я вышла из дома, чтобы помочь ей доковылять, а лай диких псов напугал даже меня. Короче, лучше если вы приедете скорее, хорошо бы отвезти её в клинику.

Шу – серый хвост колечком, как у собак… Но она не была собакой. И я вспомнила образ собак, пришедших ей во сне. Шу была второй моей сестрой…

Жасминовые веточки укутали нашу зверушку, и травы-ромашки-клевер спели ей песенки, наш сад дал пристанище её исхудавшему тельцу, а облачко над озером помолчало и пролилось минутным дождиком. Когда она ушла, в доме на короткое время пропало электричество, перезарядка маленькой души обесточила все провода, разрядившись в пространстве приветственным и восхитительным: «Мя-я-я-у! Свобода!» Мы все почувствовали это, но я всё-таки плакала, потому что и правда Шу была моей лучшей подружкой, вместо слов она ласково подходила к ногам и просилась на ручки, чтобы утешить, чтобы только утешить.

Мы обложили могилку Шу камнями, которые принесли с Прелой, я собрала для неё прощальный букетик и поставила в ведёрко с водой. Утром за дверью дома вместо улыбки Шу меня встретила радуга, и я побежала на озеро, чтобы смыть с себя печаль. Цветы на могилке Шу не опадали и не вяли десять дней. Потом я поменяла их на свежие, а две розочки, мохнатые и пушистые, выросшие в этом году на слишком тонких стеблях, прижались к земле. Шу стала частью земли и частью своего кошачьего космоса, где из сложностей были неподражаемые отношения с людьми и умение вписаться в их мир, а ещё была предельная лёгкость тёплых и живых, тактильных и мягких существ, которые умеют любить бескорыстно.

 

 

*  *  *

 

Загадкой оставался Берт, который был всегда полукотёнком полутигром, не набирал килограммы, как все в его возрасте, терялся, когда его ждали, и возникал из ниоткуда, когда был потерян навсегда. Полукотёнок в нём ласкался к каждой приятной стройной фигурке, которая напоминала ему маму-кошку, полутигр жил одиночной жуткой жизнью, затаиваясь в барханах и отслеживая добычу, чтобы одним резким ударом перебить ей шею. Берт был понятен, но непредсказуем, потому что было трудно уловить, когда котёнок превратится в тигра и наоборот.

Софи, видно, прочитала сказку о Берте давно и знала её наизусть, поэтому, просто зажмурившись, продолжала тепло хорошеть и чуть поправляться, есть то, что он привозил и готовил, гулять с ним на гору, принимать подарки и преображаться. И делала она это сейчас так расслабленно, что я перестала задумываться о том, когда Берт может исчезнуть.

– Крис, мне нужно поговорить с тобой, – было слишком неожиданно для меня, и я не нашлась, что ответить.

– Да, Берти.

– Крис, мы с Софи хотим снова пожениться.

– …И?

– Ты сейчас осталась за старшую, дашь ли Софи своё благословение?

– …

– Ты же понимаешь, что нам понадобится твоя помощь, твоё присутствие, твоя…

– Что ещё? – меня взорвало. – Всё, что угодно, чтобы ты никогда больше не бросил Софи и вы были счастливы. Всё, что угодно, чтобы знать, что моя сестра прикрыта, обеспечена, что она оживает, а не умирает. Всё, что угодно, чтобы ты был успешен в своих делах, ни от кого не скрывался, не имел ужасающих долгов…

– Крис…

– Я понимаю. Никто не любит, когда я говорю. Поэтому коротко. Берти, я всё дам, но мне нужно за что-то зацепиться, чтобы поверить тебе.

– Я постараюсь дать эту уверенность, Крис. Я изменился, ты же видишь это?

– Никто не меняется, Берти, все – одни и те же, такими были с самого детства. Ну, согласись. Я не могу предугадать, когда твои те черты вернутся, а может… Может, они не вернутся никогда. Я бы очень хотела верить тебе. Очень.

Дом становился маленьким для нас всех. Ко мне стали возвращаться деловые навыки, мои заказчики, редакции, которые давно вычеркнули меня из списков, вдруг потянулись назад, но я и не очень хотела возвращаться к прежнему. Я не стала бы сейчас писать о чём угодно, лишь бы заработать. Я чувствовала большие перемены внутри себя и готовность к чему-то новому.

Ада занималась собой и, кажется, чувствовала себя чуть получше. Мы вызывали специалистов, которые приходили к ней и поддерживали её состояние. Не отправлять Аду в дом инвалидов – это было для меня очень важным. Но это значило, что необходимо искать человека, который присматривал бы за ней, когда я или Берт и Софи будут отсутствовать. Что-то в нашем мире намечалось такое, что должно было поменять нашу реальность.

 

 

*  *  *

 

В следующий раз мама пришла ко мне у озера, когда после очередного разговора с Софи и Бертом, в непонимании, что нам делать с домом, кто останется в нём жить, если Софи с Бертом и я уедем, кто будет ухаживать за Адой, я закрыла глаза и десять минут не ощущала под собой ни земли, ни травы. Ум отдыхал, я становилась просто разобранным на куски телом, да и не телом даже, а тряпочкой, разорванной на мелкие частицы и не желающей собираться. Я слушала свою спину, спина отвечала долгим затяжным стоном, скрипом, переходя в скрип шеи и колен. Всё это вместе, как машина, которая не заводится после мороза, застыло и слушало… Нет, не меня. Все эти разрозненные частички моей ткани, то, что как бы и есть я, слушали другие голоса, более правильные, великодушные, космические. Эти голоса должны были именно сейчас дать божественные команды моим частичкам – соединиться, вытянуться в одно целое, очиститься от налёта болей и шлаков, эти команды, видно, и приходили откуда-то, ведь телу становилось легче. Оно слушалось кого-то, кого я не знала и не видела. И вдруг я услышала чёткий голос среди всего этого гвалта голосов разрозненных частиц, которые сейчас радовались и готовы были спеть, голос сказал очень чётко: «Слабое тело. Очень слабое тело». Я насторожилась и попыталась расслышать, чей это голос, да и не пришлось долго пытаться – рядом сидела Гала, преобразившаяся, сияющая, красивая, молодая и сильная. Она положила руку на мою спину, и оттуда пошёл по мне такой тёплый ток, и он разливался по разрозненным частичкам и склеивал их.

– Когда я узнала, что ты должна родиться, всё складывалось не совсем благоприятно. Мои родители очень обрадовались, и у меня были мысли о возвращении к ним. Наш брак с Романом тогда переживал кризис, и виной тому была его мать. Я не хочу ничего плохого говорить о ней, тем более мы встретились и всё прояснили. Но в тот момент, когда она и все родные Романа узнали о твоём скором приходе, они поджали губки и отвели глаза. «Как ты собираешься всех содержать, интересно мне? У Романа диссертация, планы, он – большой писатель, он – будущее науки, а ты хочешь заставить его быть твоей марионеткой! Ему не до детей сейчас, что, нельзя было подождать?» Когда я ответила ей, что ждать не придётся, потому что ты скоро появишься на свет, она поморщилась и промолчала. Я тогда проплакала целую ночь, а утром уехала к своим – в свой маленький город на море, ну ты знаешь… Мама и папа были так счастливы, мне хотелось остаться у них, но твой папа приехал за мной, и мы помирились.

Близко к твоему рождению мы с Романом были на пляже, он пошёл плавать и вышел из озера без обручального кольца! В то время он похудел, ему приходилось много работать, и кольцо смыло с пальца. Мы невероятно расстроились, мне показалось, что это дурной знак, хотя он шутил и говорил, что время обновить оба наши кольца на бриллиантовые. Я расплакалась, и тут к нам подошёл его студент, случайно оказавшийся на пляже, и, увидев, что я расстроена, спросил, что случилось. Я рассказала ему, и студент вдруг ловко запрыгнул в озеро, спросив, где примерно было дело, несколько раз нырял и выныривал, и в конце концов вытащил и преподнёс мне кольцо Романа! Так дурной знак превратился в чудо. И меня пронзила тогда суровая правда: это мой ребёнок, я очень хочу его, его не очень хотят родные моего мужа, но это ничего не значит. Я буду полностью отвечать за этого ребёнка, одна или с Романом, самое главное, что я буду вести этого ребёнка всю жизнь, это будет частица моего сердца, моей души, воплощённая в тело.

Ты родилась маленькая и очень хрупкая, какая-то бестелесная, с особенной искоркой в глазах. Я даже боялась к тебе прикасаться, когда тебя принесли. Роман сразу взял тебя на руки и принял – всем сердцем, я увидела это по его лицу, по глазам, по движениям рук, нежным и заботливым. Ты стала моей любимицей, я всё чаще замечала твою быструю усталость от каких-то действий и созерцательность. Ты была лёгкой, тихой и очень походила на меня. Я мечтала отдать тебя в балет, но всё вышло иначе.

В твоём рождении будто столкнулись два рода. Слабое тело – потому что род отца не принимал тебя, хрупкость, бестелесность – всё отсюда. Талант и внешность – это от моего клана как дар. Ты не должна игнорировать его, ты должна идти с этим даром дальше и проявлять себя по-настоящему.

– Мама, какой именно дар? – спросила я, но Гала уже исчезла, только складка на трико осталась смятой в том месте, где лежала её рука…

 

 

*  *  *

 

…Озёрная гладь была тихой, время расплескалось в нём и замерло, а небеса рассыпались легчайшим пухом перистых облачков, они выглядели как бумажные – будто кто-то вырезал их и наклеил на небесный свод. Тишина у озера сгустилась и нарушалась только вскриками уток и жалобой чаек, которые грезили о морском просторе. Слёзы пропитали футболку, глаза разбились о пустоту вдребезги, рука… Тянулась за чем-то, что можно было теребить. Я сорвала травинку и заплетала её в косичку, потом срывала новую травинку и снова плела.

– Как водичка?

– Не знаю, – ответила я и подняла глаза.

– Что ж вы, жара, надо купаться.

Надо мной возвышался пышущий пивным духом верзила в шортах и плотной панаме камуфляжного цвета.

– Давайте вместе поплыли, а то вы тут столько наплели уже.

Взгляд верзилы был направлен на мои руки, перебиравшие очередную травинку.

– А, да, я всегда что-нибудь плету…

Безотчётно я назвала то, чем занималась давно, вслед за отцом, и в чём достигла своего понимания и какой-то реализации. Наплела… Я плела повести, рассказы, но никогда не пыталась их опубликовать, я показывала их только маме и Софи, и то не все, а кусочки. Папа тоже видел кое-что, ему нравилось, как я пишу, но он не хотел, чтобы я шла по его стопам. Он понимал, что это тяжёлый хлеб и я могу не справиться. Он больше поддерживал мои журналистские начинания, командировки, конкретную работу, для которой я была приспособлена.

Верзила бухнулся в воду, поняв, что от меня толку не будет, а я надела кеды и отправилась в дом. В столе как раз лежала новая повесть, которая лилась, как счастливое солнце, как любимая песня, и руки сами потянулись записать то, что произошло сейчас. Дар был всегда, как же я могла так пренебрежительно к нему относиться, Гала, как обычно, взглянула в глубь и подчеркнула то, что нужно было. Верзила подсказал мне слово. Ведь истории я начала плести ещё в детстве, и Роман был единственным в доме, кто слушал их с упоением и даже иногда записывал. Маме постоянно было некогда, Софи, когда подросла, не особенно обращала внимание на моё увлечение. Она просто знала, что это увлечение немного разделяет нас, так как после игры или прогулки она чистила зубы и ложилась спать, а я садилась под лампой и записывала то, что случилось, или то, что пришло ко мне прямо сейчас. Софи знала, что я не высплюсь и буду вялой с утра, поэтому не пойду с ней за ягодами, и она никогда не просила прочитать то, что я писала.

Плела истории… И сейчас я тоже плела. Это единственное время и место, где мне становилось легко, особенно после того, как ушла Гала. Мне было здесь – под лампой с ручкой и тетрадью – намного лучше, чем там… в большом мире, где жили, и любили, и работали, и отмечали, и что-то изобретали.

Повесть была на подходе, она падала на меня с неба, выкладывалась тёмными кружочками, палочками, запятыми и не давала мне проходу. Я заплетала её, как прихотливый узор свитера, если бы вязала его для возлюбленного, и вкладывала бы туда свои день, ночь, рассвет в разлуке, ожидание встречи, закаты вдвоём – я вкладывала туда любовь, ту, которую, вероятно, недодала Гале и Софии, или Аде и Шу. Шу понимала меня всегда, она рвалась к моей клавиатуре или тетрадке первая, она ревновала меня к тексту, как ревнуют самых близких, отвлекающихся от занятий любовью. С Творцом у них была договорённость, он передоверяет Шу свою миссию – бдить и смотреть, чтобы я записывала то, что ко мне приходит. Шу ложилась на мои тетради, играла с ручками. Сейчас, когда её не стало, мне было грустненько сидеть за клавиатурой и не видеть отвлекающий меня хвост.

К двери подошла Ада:

– Ты в курсе, что мы собираемся выехать в город, Софи и Берт берут меня с собой, чтобы я смогла проехаться по магазинам? Ты поедешь с нами? Ты вообще где была-то, на озеро опять бегала?

Эта бесцеремонность иногда выводила меня из себя, но я быстро находила с ней общий язык.

– Ада, на озере дивно. Там сегодня аншлаг, набежали купающиеся, все укрываются от жары, сама я даже не плавала, что-то не пришлось. На первый вопрос скажу, что в город я не поеду. Мне нужно поработать.

– Окей. Нам будет не хватать тебя. Тебе что-нибудь привезти из города?

– Разве что шоколадный мусс, ну ты знаешь, мой любимый. Только не перепутай мусс с йогуртом или творожком, пожалуйста.

– Целую, смотри не заработайся.

Я была счастлива, что они отбывают и оставляют меня одну.

Напоследок залетела Софи:

– Я думала, ты с нами! Я видела на тебя такое милое платье, наверное, попробую купить его, привезу – померишь, ладно? Сдадим, если что. Я так хочу видеть твоё преображение!

– Ой, Софи! Как я люблю, когда ты заботишься о моём внешнем облике. Я что-то совсем забыла про него. Конечно, я всё померю, вези! Дать тебе денег?

У меня появились деньги, с тех пор как я вернулась к написанию и редактуре текстов, я смогла вздохнуть и даже начать покупать себе какие-то вещи.

Я вообще давно забыла, что можно себе что-то покупать, а тут такое…

Софи выскочила из комнаты очень счастливая. Берт, ух этот Берт, надо же было так поступить с моей бедной сестрой, чтобы теперь она снова расцветала оттого, что он вернулся. В глубине моей души пробегала, конечно, тень сомнения – а вдруг… Но я отгоняла её. Берт стал не узнаваем, что-то в нём мне стало напоминать нашего отца. Он опекал нас всех троих с глубоким почтением и любовью.

Софи вернулась и застыла вдруг на пороге:

– Мне показалось, или ты снова работаешь над чем-то художественным?

– Сестрёнка, я работаю. Да.

– Платье я куплю на свои, мне давно хотелось сделать тебе подарок, я так хочу видеть тебя прежней красавицей, моей любовью, на которую я всегда хотела быть похожей. Пожалуйста, не останавливай меня и дай мне сделать тебе приятное.

Пока жизнь благоволила ко мне, и, да, я не стала рассказывать Софи о сегодняшней встрече с мамой. Но я была потрясена её ясной улыбкой и желанием быть любимой и любить, в том числе меня, это значит, чувства возвращались к ней.

Видимо, в моей ауре висел вопрос, и Софи вдруг подошла ко мне, обняла за плечи:

– Крис, я так благодарна тебе, ты не представляешь, как ты могла всё это вынести, практически одна, взвалив на себя уход за мамой, и за Адой, и за мной. Я не знаю, как мне благодарить тебя, я просто счастлива видеть тебя снова за твоим любимым делом, и да, пиши, дописывай то, что начала. Я никогда не поощряла тебя в этом, но сейчас я понимаю, что это – такое важное для тебя, такое настоящее, твоё. Мы с Бертом поможем тебе издать то, что ты напишешь, мы уже говорили с ним об этом.

– Софи, да что ты… Но, впрочем, я не буду отказываться, я очень хочу увидеть свою книгу. Правда, очень хочу, чтобы её прочитали, чтобы она принесла людям радость, и знания, и облегчение. Правда… У меня есть один вопрос…

– Да, я как раз хотела ответить на него. Я предчувствовала его. Не переживай за меня, ладно? Ты поседела, милая моя сестрёнка, ты столько переживала за всех нас, тебе пора перестать это делать и пора становиться тем, кем ты была и есть: прекрасной, моей любимой, талантливой красавицей и умницей. Не думай, что и как будет со мной. Не думай, что будет с Берти. Не беспокойся ни о нём, ни обо мне. Мы с Бертом решили венчаться, это важно для него. Ты видишь, как он изменился, в его сердце пришёл Бог, я не ожидала такого счастья, но Он пришёл. И, кажется, мы очень счастливы оба именно поэтому.

– Венчаться – это замечательно. И я вижу, что изменения Берта какие-то глубинные, я не решалась спросить у тебя. Это пришло к нему после ухода Галы?

– Не совсем. Оказалось, что он повстречался со своим двоюродным братом, который рассказал ему об их семье, о том, что их прадед был священником. Берт стал читать священные писания. Мы с ним вместе сейчас читаем и изучаем священные тексты, это такое счастье. И у него стали налаживаться дела, он перестал врать, он избавился от ненужных связей, он молится, но не напоказ, не кичится этим. Я очень надеюсь, что эти изменения глубокие, и мы идём по-настоящему хорошей дорогой.

– Софи! Мы ждём тебя, сколько можно! – Ада ковыляла, запыхавшись. – Ааа, болтаете, девчонки? Болтайте, но время не ждёт, и Берт поторапливает.

– Иду-иду! Крис, я люблю тебя!

Софи выскочила из комнаты, я ощутила такое сильное волнение и радость после её ухода. Мне стало как-то по-настоящему спокойно и хорошо впервые за долгое время. И Гала ведь приходила именно сегодня.

 

 

*  *  *

 

На мне были завтраки, обеды и ужины, но Берт значительно облегчил мне эту задачу, а Софи тоже стала потихоньку подключаться к приготовлению еды, по крайней мере для себя. Врачи, узнав о том, что она постепенно набирает вес, прописали ей сложную диету, и они с Бертом теперь уже вдвоём старались отслеживать её вес, считали калории, и дело продвигалось правда не плохо. За последние полгода Софи набрала около семи килограммов, и из тростиночки, которую уносило ветром, превратилась в более-менее твёрдо стоящую на земле молодую красивую женщину.

Приготовив ужин после хорошей порции письма, я ждала своих родных из города, когда пришёл шквал. Испуг последовал сразу, моя тревога росла с каждой минутой, поэтому через пять минут ураганного ветра с градом я висела на трубке, ведь часть дороги к дому из города лежала через горный участок.

Софи взяла трубку сразу и по голосу догадалась о моём состоянии:

– Всё хорошо, мы проехали горы, будем через десять минут.

Что творилось у меня в сердце все эти десять минут, я не перескажу никому, потому что я не хотела и не могла больше терять. Я читала все молитвы, которые знала, сжав зубы, поджав под себя ступни, и, когда сквозь ливень ко мне буквально вплыли намокшие, чуть напуганные Ада и Софи, я была в восторге от чудес, которые творит Бог. Чуть погодя вошёл и Берт.

– Мы чудом проехали этот безумный участок, Крис. Ты не представляешь, что там творится, на перевале…

Я обнимала их по очереди и не плакала только потому, что везла Аду в комнату переодеваться.

– Как жаль, что ты не поехала с нами, – Ада пыталась оставаться в бодром состоянии, и, кстати, было видно, что поездка, с одной стороны, взбодрила её, с другой – дала почувствовать свою уязвимость. – Как же хорошо, что у нас есть Берт и он отличный водитель. Софи тоже хотела сесть за руль, но я не позволила ей. Они довезли меня отлично, я молилась всё время. Ты знаешь, ведь этот ливень хлестал всю дорогу, а одну машину унесло с трассы под поваленные деревья… Я никогда не видела такого.

– Ада, – приговаривала я, меняя её одежду на сухую, вытирая лицо и волосы, – счастье, что вы все целы и невредимы.

– Зато, ты знаешь, какое же красивое платье тебе купила Софи! И ещё туфли!

– Так много всего!

– Да, они же сегодня договорились о венчании в церкви, и Софи планирует выбирать платье и костюм для Берта, всё это совсем скоро. Она сказала, что платье будет выбирать с тобой, мне она не доверила.

– Ого, как всё быстро!

Через несколько минут ко мне вбежала Софи, шурша пакетами и согреваясь в махровом халате.

– Смотри, меряй!

Я и правда давно не покупала себе ничего, поэтому примерка платья и туфель стали для меня магией. Я раскрывала пакеты, ощущала ткань, цвет, фактуру, улыбалась так, как давно не могла. Софи понимала толк в вещах, и когда-то она одевала нас с Галой с огромным вкусом, всё, что было у меня красивого и лучшего, всё это выбирала для меня Софи.

 

 

*  *  *

 

Ощутить вкус еды, почувствовать запахи – снова, не боясь, что это унесёт моё сознание куда-то. Идти вглубь себя, знакомиться, узнавать разные свои лики, не бояться их, а угадывать в них то, что было предначертано природой, когда я пришла в этот мир. Мир – он открытый и добрый, нельзя закрываться от него в скорлупу несчастья, нельзя отдалять его от себя. Он не далекий, он – близкий. Мир – единственное, что у нас есть. Платье вернуло мне жизнь – Софи знала, как подействовать. Платье было приглушённого изумрудного цвета, не слишком яркого, оно было мне по фигуре, я давно не надевала такие. Бесформенные свитера, джинсы, рубашки, майки – я привыкла укутываться в них так, как укутывались от холода северные люди, про которых рассказывала мама, как они, – спала и жила в одной и той же одежде, и после ухода Галы я не сменила стиль.

Платье вернуло мне силы, оно привело ко мне красоту, оно заставило меня улыбнуться и распахнуть крылья, потому что это было именно такое платье – к нему полагались крылья. Платье показало, как же я похудела. Раньше, на всякие вечеринки в редакциях я не позволяла себе такие платья, потому что всегда стеснялась чуть выпирающего живота. Любая складка казалась целым событием, её нельзя было показывать, с ней нужно было как-то сначала расстаться. Но сейчас – никаких гимнастик, никакого бега, иногда плавание в озере. Платье легло на кожу так органично, так ласково, оно приняло меня обратно в семью зеленоглазых барышень, остававшихся таковыми до смерти. Такой ведь была и мама, и только тяжёлая болезнь заставила её принять облик исхудавшего существа с пепельно-седыми волосами и смотрящими в другие измерения грустными глазами. Существо, которому было всё равно, женщина оно или мужчина, в страданиях своих всё больше приближавшееся к бесполости – свойству души.

Лишь однажды за всю её болезнь со мной случился некий всплеск, и я, улучив момент, поехала в город и купила первое попавшееся платье, которое почему-то понравилось. Это было близко ко дню ухода мамы. Я изнемогала от психической неуравновешенности, от боли в спине, от желания выспаться, от сознания того, как же скоро уйдёт Гала, потому что все черты её стали говорить именно об этом. Когда я показала ей купленное платье, мама даже немного обрадовалась. Она хвалила всё, что было на мне, в последние дни, хвалила меня, Берта, который помогал мне. Софи приходила к маме не так часто, но, когда она была рядом, Гала как-то расслаблялась, заставляла себя улыбаться, чтобы сделать ей приятное.

В тот день вместе с покупкой платья в городе я договорилась и с врачом-реабилитологом, чтоб он приехал к нам и посмотрел, возможно ли поднять маму. Я приехала с платьем и с этой вестью, которую мама приняла в общем хорошо.

Когда я надела платье, подаренное мне Софи, я вернулась в тот день и час и словно пережила его снова. Увидела, как доктор-реабилитолог поднял маму, стал делать упражнения, но переборщил, и ей стало плохо; как он пытался делать искусственное дыхание, а у него не получалось, а Берт был отправлен за лекарством к ближайшим соседям. Как к Гале прикостыляла Ада и стала обнимать её и прижимать её руки к своей груди, а руки её были уже холодные. Как выскочила из комнаты Софи и замерла возле недвижной мамы; как я стояла и будто со стороны наблюдала за уходящей из тела душой моей мамы, чьи последние слова были сказаны, чьи дни оборвались прямо сейчас, и этот спектакль, данный ею, чудесной актрисой, был последним в этом её облике. Я помню, что не могла долго пошевелиться от ужаса произошедшего, я была обездвижена и выключена. В комнату залетел Берт и растерянно присел у кровати Галы, выронив лекарство. А я всё стояла молча и не могла ничего с собой поделать. Жизнь уходила из меня вместе с душой мамы, она утекала вместе с тем, как остывало её тело. И только когда врач обратился ко мне, мне стало понятно, что финал произошёл и сейчас нужно позаботиться о теле Галы. Ада и Софи плакали, прижавшись друг к другу, врач давал советы, а я… Я расплатилась с врачом.

Это было ровно год назад. Да, Софи купила мне платье ровно через год после ухода Галы. Я смотрела на себя в зеркало, и вдруг там появилась мама. Она была в том же лучшем и прекрасном своём образе, её взгляд был ровным и улыбающимся, она молчала и только показывала мне на меня. Её руки были направлены ко мне, а потом она вышла из этого зеркального силуэта и обняла меня. Я закрыла глаза в тепле её объятий и растворилась в них, мне стало так уютно и легко. Она не исчезла сразу:

– Посмотри на себя, не ищи там больше меня. Я всё равно буду с тобой. В твоей ауре, всегда рядом. Смотри на себя, в себя. Ты – лучшее создание, что есть у тебя. Ты – самое лучшее создание, что есть у меня. Я горжусь тобой. И ты должна увидеть и узнать себя, подойти ближе к себе, открыть, перестать себя прятать. Ты – главное сокровище моей жизни. Прости, что не успела сказать тебе об этом.

Она улыбнулась, стоя рядом со мной. Мы вместе отражались в зеркале, мы держали друг друга за руки и улыбались. Она смотрела на меня, а я смотрела на неё.

– Это платье очень тебе идёт, Софи умница. Ты будешь самой красивой на её венчании. И знай, совсем не важно, будет ли потом какое-то венчание у тебя. Ты есть у себя. Это главное, что ты должна узнать. И у тебя есть я. Мы – самые близкие с тобой, самые близкие души, представь, какое это счастье. Близкие души приходят в этот мир в разных формах. Ты – мой самый лучший друг. И мы будем вместе. И вообще – ты уже написала свою новую книжку?

– Нет, мама, я не написала.

– Эх, какая же ты… Так пиши, чего ты ждёшь? Живи, чего ты ждёшь? Не нужно никого и ничего ждать. Бог дал тебе всё. Он дал тебе самое лучшее сердце, а ты ещё думаешь… И – помнишь сказку про Ло?

– Ну, конечно…

– Ходи по подветренной стороне почаще, там тебя найдут все секретики, самые лучшие, такие, как в детстве. И не грусти больше. Со мной всё хорошо, – она обняла меня ещё раз и ушла. Обняла крепко, так, как только она умела обнимать. Моя дорогая Гала.

Я ложилась спать в эту ночь очень поздно, засидевшись над рукописью, я слушала и молилась, чтобы последнее ощущение страха покинуло меня, чтобы чувства стали спокойны, как гладь нашего озера ранним утром. С этими мыслями я уснула, и сон был будто не сон. Я шла по дороге на грани неба и земли, и высокие горы преграждали мне путь. Путь мой лежал по лестнице в небо, но горы прерывали его, не давая проникнуть сквозь завесу плотных облаков. Я остановилась, прислушиваясь к странным звукам, которые раздавались из-за облаков, и внезапно прямо оттуда показалось сияющее существо, каких я не видела никогда в мире смертных. Мне трудно было описать это существо, но главное, что я запомнила, это глаза – светящиеся несказанными мудростью и состраданием. Оно обнимало меня невидимыми руками, и, кажется, рук этих было много, и слёзы лились у меня из глаз от этих объятий, и сердце рвалось из груди.

Я спросила:

– Кто ты, невероятное прекраснейшее из прекрасных?

Глаза с любовью смотрели вглубь меня, а голос, глубокий и нездешний, говорил:

– Я – твоё сердце, я живу в твоём сердце, я и есть твоя суть. Я постоянно в тебе, и я – вечно. Я никогда не умираю и не рождаюсь.

– Почему я никогда раньше не встречала тебя? Почему не знала о тебе?

Существо улыбнулось тем, что можно было уподобить губам, и продолжало:

– Я всегда общалось с тобой, но только сейчас ты открыла мне возможность поговорить с тобою, ты освободилась от сильной привязанности, ты перешла границу любви, ты расширила её. Ты готова видеть меня. Посмотри же – я и есть ты, я – дух в тебе, я – божественное в тебе. Ты и есть я.

Когда существо произнесло это, я увидела перед собой целый строй уходящих от меня воплощений, я увидела своих родных, светящихся и идущих в одном направлении. Огромное чувство любви и защищённости проникло в каждую клеточку моего тела, я хотела спросить ещё что-то у прекраснейшего существа, но оно исчезло, а я проснулась.

Очень спокойно, с трепетом к окружающему прошло моё утро, я боялась растерять осознание своей причастности ко всему в этом земном и небесном мире, не хотела расплескать глубину узнанного. И меня покинуло чувство этого тяжкого переживания смерти, которое не давало жить. Открытость во мне говорила: «Ты – вечна, все – вечны».

 

 

*  *  *

 

Вечером этого дня мы собрались за ужином с моими родными и присоединившимся Стефаном, который неожиданно позвонил накануне, мы вспоминали маму, говорили о том, как пережили этот год без неё, и слова не просто таяли в воздухе, они укладывались ровными кирпичиками и создавали контуры нашего нового мира. Софи и Берт объявили о том, что через месяц состоится их венчание. Ада рассказала, как представляет себе наше будущее, о том, что мы всё-таки сохраним наш большой дом и Гала будет очень довольна этим. Я рассказала о своей последней встрече с Галой и об удивительном сне.

А потом мы собрали в сумки и мешки вещи Галы и двинулись от озера в сторону гор. Берт прихватил дрова и немного бензина, и на пустыре мы устроили костёр и сожгли в нём всё, кроме того, что хотели оставить на память или передать в приют. Глядя на огонь, мы созерцали, как вместе с пеплом уходят наши привязанности, как тает и плавится жалость к себе, как горе, оплетая всё тягучим дымом, пытается напоследок вынуть из нас души, но уже не может. Это было очень странное чувство, когда каждый из нас провожал платья, юбки, жилетки, брюки человека, бывшего недавно с нами, и лоскутки шипели в пламени и исчезали. А когда всё догорело, мы, не сговариваясь, собрались в кружок над кострищем и стали впитывать в себя свет от непотухших угольков, а потом переглянулись и заметили изменившиеся взгляды друг друга: в них светились теперь особенные светлячки. Мы – люди нашей Галы, каждый с её печатью.

Так мы встретили рассвет, его полоска слилась с угольками костра, а в сердце у каждого отпечаталась пронзившая его дорожка солнечного света – так новые пути засияли внутри нас, и мы были готовы пойти по ним, чтобы передать послание нашей Галы. А Гала в переводе с индейского – «душа мира».