№10.2025. Юлия Камильянова. Моя дорогая Гала

Не ходи по подветренной стороне

Осенняя смерть все равно приходит, как ты ее не отсрочивай. Тянешь вроде кота за хвост, симпатизируешь цветным листикам и деревенским пожухлым пейзажам, греешься на солнечной стороне поля в скошенной ржи, снимаешь. Кадр за кадром – солнечные блики подхватили твое лицо и понесли. И не здесь ты – в Поднебесной, день, два. Выведываешь тайны будущего, выкуриваешь трубку мира со всеми богами и через солнечные блики просачиваешься обратно: ступнями в песок, лицом на юго-запад, улыбкой – ко всем.

Больно ли было, сильно ли… Я спала у озера сегодня, небесная вода позволила быть никем, притвориться улиткой на плоском берегу, а потом перебраться на деревянную теплую пристань. Спать на пристани – я видела это во сне много раз. Бой на озере начался к рассвету, когда рыбак в лодке задремал и увидел во сне рыбу. Сны путешествовали по озеру, окутанные туманом, я вдруг проснулась от сильного всплеска. Сны переливались золотистым и серебряным, вода дышала легко и дарила теплые отблески – не от лунного света и не от солнечного, а от чешуи огромной рыбы, перевернувшейся у самой поверхности и показавшей сначала один бок, потом другой. Рыбье лицо обратилось ко мне, и долгий взгляд был говорящим настолько, что захотелось крикнуть ей: «Эй-эй-эй! Рыба!» Но я не крикнула или крикнула внутри себя, а она, кажется, услышала и отозвалась, немного скривив жабровый рот. Что она сказала? Взгляд ее был прост и сочувственен. Сердце не хотело отпускать ее, но больше я переживала за рыбака в лодке: рыба была так велика, что казалось, вода начнет выплескиваться из берегов, а огромные, поднявшиеся без всякого ветра волны могут перевернуть лодку. Но все обошлось. Рыба смотрела именно на меня, беспокоилась обо мне, сочувствовала мне, ей дела не было до рыбака.

Покачав головой, она простилась и ушла. Я устало смахнула с лица капельки пота. Довольно холодным утром я взмокла.

– Эй, помоги мне!

Крик слился с туманом, и я не верила, что кричат мне. Только когда к пристани прибилась лодка, я пришла в себя.

– Ты видела? Видела? – вид у рыбака был очень взбудораженный. – Я же мог поймать ее!

Я молчала. Мне нечего было сказать ему. Я не хотела ловить эту рыбу. Он еще махал мне руками, что-то подавал из лодки, но я отвернулась и пошла в сторону дома.

Двери не выглядели уставшими, казалось, наоборот, они набрались сил за ночь и готовы были к тому, чтобы снова отворяться и затворяться, служить дому и его хозяевам.

Мои родные почти не покидали дом, но принимали все, что было во внешнем мире, через окна и двери. Все дни приходили к ним на ужин и толковали о длинных полуденных тенях, об обеденной росе, о выкорчеванных помидорных стеблях, о капусте и ее приключениях на огороде и о кротах.

Я вернулась в дом четыре месяца назад, когда моя мама упала и сломала шейку бедра. У меня не было никого, кроме них, моих родных, и небо отправило меня им на подмогу.

Серая сказка моего дня начиналась с подъема в росистом кустарнике, сад принимал меня и одаривал птичьими переливами, от «фьють-фьють» до тяжелых «оу-оу». Поздоровавшись с птицами, я купалась в озере и начинала службу. Обход моих больных, замена подгузников и горшков, лекарства, уколы, завтрак, короткий перерыв, обед, который я готовила в летней кухне, и новый круг.

– Сердце мое, что со мной случилось, расскажи, – просила добрая мама, под воздействием сильной травмы и долгого обездвиживания она теряла память.

– Сердце, а можно подогреть кашку? – громогласно заявляла любимая тетя.

– Погладь мне, пожалуйста, спинку, – просила сестра.

– И мне, и мне, мрррр, – добавляла милая Шу.

Гала, Ада и София. Три мои музы. Не поднимавшаяся с кровати мама Гала, тетя Ада на костылях и исхудавшая до неузнаваемости младшая сестра Софи. Моя четвертая прелесть ждала на кухне – двадцатилетняя беззубая кошка Шу. Мама и моя младшая сестра жили в нашем доме на берегу озера вдвоем и смотрели друг за другом, незадолго до тяжелого события к ним переехала старшая мамина сестра Ада, несколько лет передвигавшаяся на костылях. Ее притянуло к родным доживать свой век. В переезде Ады я принимала активное участие, больше ей помочь было некому. Ее небольшая квартирка в городе была сдана, а мы с двумя грузчиками транспортировали Аду вместе с ее скарбом на небольшой грузовой машине в дом, а потом я снова уехала в командировку.

У дома болели стекла, они поскрипывали в жару в оконных рамах и покрывались слоями слов, дыханий, ругани, стонов, иногда добрых и теплых пожеланий, вся эта смесь не оттиралась от них, да я и не пыталась. Сил моих хватало только на людей; до стекол, не мытых больше года, руки не добирались.

Шу была моей помощницей. Когда я спала в доме, я часто не успевала с раннего утра заправлять постель. Утренние хлопоты и молитва вели меня по дому, а в это время одеяльце заводило с подушкой и простыней свою веселую песенку: «Где ж тот пледик, что укроет нас, где ж тот пледик, что будет ласкать нас целый день до вечера, когда наша хозяйка вернется и подарит нам свое тепло?» Эту песенку я знала наизусть, а дом уводил меня к маме, у которой была новая фантазия.

– А есть ли здесь ресторан, где мы будем обедать?

– Да, мама, это ресторан имени меня.

– Как хорошо, так это ты кормишь нас всех?

– Да, мама, я – ваш лучший ресторан в этом лесу.

– А мы в лесу?

– Да, мама, мы в нашем доме у озера, где выросли я и София и провели с вами счастливое детство.

Гала частенько уходила в другие измерения, там она путешествовала: жила в курортных странах, рассказывала нам о теплых морях и лучшем сервисе. Качество отелей было очень важным для нее. Она говорила:

– Не зря же я – Гала, ты помнишь, что это имя обозначает «красивая, великолепная», поэтому меня не селят в плохие отели.

– Да, Гала, я помню.

Шу в это время держала путь по коридору мимо комнаты мамы, и я точно знала – она спешит занять местечко на моей простыне. Тогда мы бросались с ней наперегонки: до того, как она прыгнет на мои чистые одеяло и простыню, я должна была заскочить в комнату, быстро сложить одеяло и укрыть весь комплект лежавшим неподалеку пледом. И тогда Шу врывалась на плед. Бывало, что она промахивалась: возраст брал свое. Тогда приходилось усаживать ее самой. Шу мылась и засыпала.

Иногда, совсем обессилев, я укладывалась рядом с ней, когда каша была сварена, все мои подопечные позавтракали, температура по палате была в среднем 36,8, подгузники были поменяны, проведены утренние беседы и вымыта посуда, и я могла выкроить себе пятнадцать-двадцать минут, чтоб подремать.

Сон часто был не сном. Я уносилась в глубины подсознания, и несли они меня каждый раз непредсказуемо.

Когда я особенно выматывалась, я ложилась на пол и смотрела в потолок. Занятия йогой приучили делать шавасану, позу трупа, наверное, это и спасало. На другие асаны меня не хватало, но шавасана получалась почти всегда. Потолок сменялся взглядом внутрь, в океаны чувств, неразбуженные сиротские останки того, что ими было, – маленькие лужицы, их кот наплакал и позабыл растереть лапкой. Не было дня, когда бы я не созерцала их, свои чувства, мелкие искорки остывшего кострища, тонкие стебельки промерзшей от первых морозов травы. Или иссохшие на солнце пустынные растения. Кактусы. Да, мои чувства превратились в небольшие кактусы. Каждое погружение в шавасану было 3D-картинкой их жизни.

Кактус Радость: Сегодня Гала так удачно опорожнила кишечник!

Кактус Скепсис: Да, неужели, удачно ли, бывает и получше…

Кактус Вина: Как же она терпела все это время, как мы могли так плохо заботиться о ней…

Кактус Тревога: А что же дальше? София так мало ест. Дотянет ли она до августа, до своего дня рождения…

Кактус Безусловная Любовь: О чем вы, милые?! Господь послал Гале нашу хозяйку, это такая удача! Это такое везение!

Кактус Страдание: Спина отваливается, крестец скоро выйдет из-под контроля, до каких пор я смогу еще продержаться?!

Кактус Жалость к себе: Почему именно на меня свалилась эта непосильная ноша, неужели нет никого, кто смог бы разделить ее со мной? Во всем мире нет никого…

3D меняло цветовые оттенки, кактусы причудливо переплетались, укладывались в разные конфигурации, открывали свои голоса, пели, кричали, но все они были очень слабенькими.

Разрастался порой кактус Злобы и Раздражения. В такие моменты я шла к озеру и ныряла в воду, какой бы холодной она ни была. Ну, по крайней мере, эта осень выдалась довольно теплой, и озеро не успело остыть после жаркого лета. Окунувшись с головой, я плавала десять минут и бежала в дом. Заворачивалась в хрустящее полотенце и сидела на крыльце. Иногда с озера со мной приходили утки. Они часто принимали меня за свою и покорно выскакивали из воды, чтобы ровной дорожкою, крякая и перелетая с места на место, добраться до крыльца и ждать, пока я вынесу им припасенный корм.

Следы кактуса Злобы и Раздражения расплывались в озерной глади, и я боялась, что они могут застыть на поверхности и превратиться во что-то нежелательное или перепрыгнуть к рыбам или выхухолям. Поэтому я старалась прочитать над водой все молитвы, которые знала, чтобы растворить следы кактуса Злобы и Раздражения. Иногда это получалось превосходно, иногда не очень.

Когда я уставала невыносимо, шавасана не помогала, и я засыпала в своей комнате надолго, просыпаясь лишь на крик своих любимых, быстро вставала, делала то, что они просили, и засыпала вновь.

В снах ко мне приходили серые утки, и озеро, и солнце, и кактусы, и мост, и рыба. Иногда рыба брала верх над всеми, и я оказывалась посреди синего океана, плескаясь вместе с ней без забот и труда, а проснувшись, чувствовала себя почти восстановившейся.

Сны были моей удачей. К тому же я точно знаю, они жили в доме со времен моего детства, и я могла перебирать их, включая что-то необходимое, что-то самое настоящее. Это были каналы моего невидимого телеэкрана, и они рассыпались по всем спальням дома, а их было четыре, вились по гостиной и кухне. Дом был деревянным двухэтажным, с большим чердаком, отец выстроил его специально, чтобы здесь могла жить его семья. Строительство дома заняло его силы, деньги, время, но и принесло огромное счастье. Мне было три года, когда мы переехали сюда. И кажется, я помню запах свежего дерева, досок, и во сне бывает с опаской ступаю по полу, прогревшемуся на летнем солнышке, а рядом вьется зверек, то ли кот, то ли кошка, и нам счастливо соревноваться друг с другом – кто быстрее добежит до кухни и получит молоко. Кот тоже любит молоко, и часто он опережает меня.

Дом был почти моим ровесником, а значит, ему уже сорок пять, и мы знаем друг о друге все-все. Его бревенчатые стены хранят мои секреты, спаленка, которая не всегда была моей, так мило приветствует меня каждый раз, когда я приезжаю, и ждет следующей встречи.

* * *

Гала слегла с переломом шейки бедра. После падения ее увезли в больницу, продержали там семь дней, обещали сделать операцию по замене сустава и не сделали из-за состояния ее сердца. Мы очень рассчитывали на операцию, но, к сожалению, Гала не хотела этого, да и медики заменили оперативное вмешательство ортезом. Как управляться с этим ортезом и что это такое, я не могла понять и мечтала, чтобы Галу подержали еще в больнице, чтобы дождаться, пока сустав срастется и ее можно будет поставить на ноги. Но Галу не оставляли в больнице, хотя я взывала к совести врачей. Они отвечали, что государство не может содержать таких больных долго, ведь неизвестно, сможет ли Гала встать, у государства были средства на то, чтобы делать операции более здоровым и молодым, а содержать старых и не слишком надежных оно не могло себе позволить. Поэтому государство велело заниматься этим мне. Оно сказало: «Ты можешь нанять сиделку и всякий другой персонал, у нас много подготовленных кадров». Я ответила: «Конечно».

И мы начали сражаться, вести борьбу за здоровье Галы, за то, чтобы сросся сустав, за то, чтобы не повышалось давление, чтобы хоть иногда отступали нестерпимые боли, от которых она уходила в галлюцинации.

Гала жила в двух мирах. Ей было восемьдесят. Душа как будто готова уйти в другой мир, но что-то задерживает ее, и она разрывается между немощным телом, желанием оставить его и тем, что здесь она еще что-то не доделала.

Я немного изучала ведическую астрологию, когда сотрудничала с аюрведическим журналом, и знала, что за такой душой, которая находится на грани миров и проходит сложные испытания, обычно присматривает Господин Сатурн. Я много читала о Сатурне и часто представляла его себе – очень могущественного, сурового, бескомпромиссного, с кожей темно-синего или даже черного цвета, передвигавшегося на в`ороне, строго отслеживающего любые поступки человека, его желания, мысли, наказывающего за что-то неподобающее, сносящего голову тем, кто расслабился, забыл о своих обязанностях или просто захотел покоя. Сатурн был против любого покоя. Мне очень часто хотелось поговорить с ним, и, думаю, наш разговор выглядел бы примерно так.

Я: Ты велик, я знаю.

Сатурн: …

Я: Ты приходишь, когда нужно выбрать путь, когда чувствуешь, что материальное захватило человека, а духовное так и не очнулось, чтоб спасти, и он должен балансировать на этой грани – между двух миров, и просить о том, чтобы все его проступки и проступки его близких были прощены, потому что он совершает немыслимые аскезы, постоянно стоит во врикшасане (поза дерева в йоге), врос в землю и пустил корни, подобно суровым аскетам прошлого, но ничего не чувствует. Бог не принимает его таким, какой он есть, и нужно еще очищение, и еще, и еще…

Сатурн: …

Я: Я понимаю, что у Галы сейчас именно такой период, когда она как раз балансирует на грани и получает всю боль, которую только можно, а я разделяю с ней эту боль, потому что задолжала ей что-то то ли в этой жизни, то ли в прошлой. Но пойми, о, великий, мне одной этого всего не пережить… Может, ты немного сменишь гнев на милость, или ты вообще не бываешь милостивым? Что может сделать тебя милостивым?

Сатурн: …

Я: …

Дхарма^[1] накрывала меня темным покрывалом в цвет самого Шани-дэва^[2], и я молча брела исполнять обязанности и изредка пыталась молиться. Однажды Шани-дэв пришел ко мне во сне, он не выглядел добрым или злым, он был бесстрастным, и в ответ на мой молчаливый вопрос о возможности передохнуть он недоуменно пожал плечами. «Конечно, ты прав», – подумала я и продолжила двигаться во сне в сторону Галы, которая ходила по квартире. Шани-дэв исчез, а мама осталась… и она не только ходила, но летала. Я открыла глаза и восприняла все как милость. Мне очень захотелось вновь начать звонить реабилитологам. Раз Гала ходит по квартире во сне, думала я, значит, она точно встанет. Я очень хотела, чтобы она встала.

Новая попытка поднять Галу не увенчивалась ничем. Она садилась на стульчик-туалет, но отказывалась держаться на ногах, и горечь обнимала меня снова, и Шани-дэв явно не спешил помогать мне. А мама кричала, чтобы я положила ее снова на кровать, потому что она встанет, конечно, но не сегодня. И так повторялось почти каждый день: я уговаривала Галу встать, она отнекивалась, я корила ее, потом на костылях прибредала Ада и тоже пыталась уговорить свою сестру. Но Гала не слушала никого, а врач-реабилитолог, обещавший позвонить, не перезванивал.

* * *

В перерывах между принятием и невыносимостью я садилась на теплую траву на обрыве над рекой и свешивала ноги в пропасть. Не такая уж это была пропасть, так, небольшая впадина в земной коре, внизу – широкая река, которую я придумала, наверху – сосновые ветви, которых не было никогда. Между ними – легкая взвесь рассветного солнца. Часто бессилие приходило на рассвете, в это время все в доме еще спали – после ночных бдений с замером давления и выдачей лекарств. Мне удавалось поспать полтора часа, рассвет поднимал меня, уж такая была у моего друга рассвета особенность – будить меня, даже если я не выспалась. Солнце все равно приветствовало меня, и я не могла отказать ему – вставала и бежала на воображаемый обрыв. Солнце щекотало пятки, обнимало икры, золотило волосы, птицы очерчивали круги над бурной рекой, у которой, конечно, было самое красивое название – Река.

Я любила реку и солнце. Вдвоем они приносили мне удивительные дары – силу своих прикосновений, которая отражалась в солнечной дорожке, бегущей по воде; я научилась видеть ее неземные оттенки, здороваться со всеми, менять их по прихоти и настроению. Лимонный здоровался отрывисто, был краток, сменяясь сиреневым, а сиреневый прыгал в фиолетовый, а фиолетовый – в брусничный. Неожиданным и резким был синий, глубоким – зеленый, фосфоресцирующий, нереальный; я играла с ними, называла по именам, переключала, и они соглашались с тем порядком, который был мне интересен. Так мы общались около получаса, все это время я сидела в поле, но мы же договорились, что это было не поле – обрыв над рекой.

Через полчаса я бежала обратно. Дом пробуждался, первой меня встречала Шу, заспанная и сияющая черными зрачками. Шу подходила близко-близко и обвивала ноги худыми боками и хвостом, она болела хроническим циститом, ела много, не поправлялась, лопатки ее торчали и резали пальцы, когда я проходилась по шерстке. Одним из главных условий ее счастья была постоянная игра. Поев, она уносилась в сад и совершала там некоторые па: пыталась взобраться на яблоню, рычала на ежа, заснувшего у крыльца, шипела на местного пса Рэма, потом, устав, валилась на бок и блаженно мылась на теплом солнышке. Когда шел дождь, те же процедуры она проделывала в доме, только прогонять пыталась расходившуюся на костылях Аду, а лапу поднимала на меня. Я прощала Шу все, старушка была из бойких, я любила ее.

Я любила всех. Как только они ни называли меня, когда я приходила их кормить, переворачивать, борясь с их болями и упреками, давать им нелюбимые лекарства. Я была и полицейским, и командиром, и тренером, и «их личным доктором», почетное звание санитара я получила от Галы, которая особенно была остра на язык.

– Ты настоящий Гарданапал со своими холодными руками!

– А кто такой Гарданапал?

– Это такой гусак, который когда-то был танцовщиком, а теперь тренирует маленьких гусят. У него всегда холодные ноги, и каждое утро он совершает обход своих владений.

– Да, тогда точно он – это я.

Слово «Гарданапал» было очередной словесной находкой Галы (кажется, что-то от Сарданапала), в ее филологическом нутре разные слова соединялись и лепили что-то новое и неизменно точное. Гусак Гарданапал или злой человек Гарданапал – разве это не остроумно?

 Эти имена были для меня таким филологическим нектаром, а на свои прозвания я не обращала внимания.

Только иногда, там, на обрыве, у меня возникало глубокое желание, идущее от самого естества, – сбросить все новые для меня обозначения и почувствовать себя такой, какая я есть. Тонкие косточки, изящную стопу, тонкую руку, длинную ногу, ровную пока еще спину, длинную шею, хотелось вытянуть все это в струночку и поплыть в пространстве, совершая легкие воздушные па своего неземного танца в прекрасных одеждах дочери Бога, светлых и незамутненных.

Я пыталась вести себя любезно и добродушно с каждой из моих подопечных, но иногда все-таки срывалась и тогда уходила недовольная собой, сидела на пристани, сколько позволяло время. Мои обида и боль уходили в глубину озера, там отражались от дна и возвращались ко мне с дикими утками, прилетевшими погреться и подкормиться. Сорок уток с кряканьем и легким шелестением крыльев передвигались по водной глади и становились моими обидами; их сносило волной, когда на озеро приходил сильный ветер, но они не пугались, были устойчивы и крякали в мою сторону громко и отрывисто, а потом вдруг собирались и взлетали – сначала первые двадцать, потом следующие. А я провожала их взглядом и прощалась. Обид как будто и не было.

Совершенство прямых линий полета уток, такого низкого сначала, а потом все выше, до тех пор, пока они не превращались в серые точки, вводило меня в транс. Это была любовь. Солнце, озеро, утки.

Нет, мир не путался в моем сознании, конечно, утренние медитации на воображаемом обрыве над воображаемой рекой не вводили меня в заблуждение: открывая глаза, я четко знала, что нахожусь в поле среди трав, я знала, где мой дом. Но Река не отпускала сразу, когда я шла обратно, она еще питала меня своими токами, река была незамерзающей, она не менялась, она бурлила там, под моим обрывом, и была моей самой лучшей надеждой.

* * *

Итак, сначала мы ждали, пока срастется сустав, чтобы можно было снять ортез и поднимать Галу. Все врачи, которых мне чудом удавалось пригласить к ней, говорили примерно одно и то же: вот вы снимете ортез, а потом начнете ее усаживать. Вот сейчас я покажу вам, как это делается. И врач демонстрировал мне, как я должна действовать, но при этом даже не прикасался к Гале. Никто не дотронулся до нее пальцем. Они брали деньги, вежливо разговаривали, все объясняли и уходили. Лишь однажды пришел врач, который снял ортез, сказал, что наверняка сустав сросся, но он не подсказал инструктора, который бы разрабатывал маме ноги, не показал, какие упражнения нужно делать, просто рассказал, что недавно девяностолетний старик именно с такой травмой встал у него на глазах. А мы остались с недоуменной Галой и остальными участниками этого действа.

Маму нужно было лечить, но она сопротивлялась лечению. И уходила, уплывала в другие миры, так, что ее было не поймать, не остановить. Гала командовала мной, как хотела. Ей нужны были конфеты, колбаса, много стихов, песни, книги, чтобы она слушала и не скучала. Главными привязанностями ее жизни были книги и ее муж, наш отец Роман. Романа не было рядом давно, а книги были не доступны ей из-за разрушившейся сетчатки глаз, поэтому все прекрасное должна была приносить ей я: и звуки, льющиеся из ее ноутбука, и ее любимые песни, книги, любимые фильмы.

– И, пожалуйста, Кристина, загляни в почтовый ящик, там наверняка есть письмо от моих студентов, ты же помнишь их, Анна с Ольгой, они пишут мне до сих пор, а ведь столько времени прошло. Я же преподавала недолго. А потом давай послушаем что-нибудь красивое, может, Моцарта сегодня?

Письма, действительно, приходили, правда, не так часто, как предполагала мама, поэтому я держала в своей комнате одно из последних и несла, чтобы прочитать ей. Трогательные Аня и Оля, конечно, не ученицы школы, а ее студентки, с которыми она работала как переводчик.

«Наша дорогая Гала! Пишут Вам Ваши любимые студенты, Анна и Ольга, надеемся, Вы помните нас. Мы до сих пор не можем забыть, сколько Вы дали нам вдохновения, чтобы мы изучали языки, как талантливо Вы вели занятия. Все, что Вы давали нам, было абсолютно полезным, сегодня мы обе работаем в университете и стараемся быть похожими на Вас. Вы – свет и ясность, благородство и знание. Мы гордимся, что были Вашими студентками. … С благодарностью и любовью, Ваши Анны и Ольга».

Девочки обычно отправляли и букет цветов с доставкой, поэтому я покупала цветы и приносила их вместе с письмом. Я подносила цветы, обычно это были розы, к лицу Галы, она вдыхала их аромат: «Какие они душистые! Поставь вот на тумбочку!»

А потом я включала сороковую симфонию Моцарта, и мы тихо слушали божественные звуки, мама вздыхала и говорила:

– Кристина, как же это прекрасно, какой он был гений, что написал это! Как такое можно было написать?

И на глазах ее, не плачущей обычно, наворачивались слезы.

Я улучала момент, чтобы пойти на кухню и почистить картошку, в перерывах заглядывала в комнату и заставала Галу, блаженно проливавшую слезы над музыкой, которая в тот момент плыла по всему дому и превращала его то ли в храм, то ли в концертный зал, а Гала была в этом пространстве самой чувствительной, тонкой и прекрасной. Я останавливалась у входа, прислонялась к двери и любовалась ею, ведь и в состоянии боли она не теряла привязанности к красоте и гармонии. В такие времена она была чистым светом.

Гала любила, когда ее называли по имени, так приучила она нас с самого детства, и я чувствовала – имя заставляло ее не стареть, воспринимать себя молодой и быть нашей с Софи подругой. Мама делила с нами свои интересы, литературные вкусы. Ей нравилось, что мы растем под ее влиянием, а она – под нашим, вникая в то, что модно, ловя одну волну с нами, подхватывая стили и бросаясь иногда вперед. Гала была отважная, она никогда не упускала модные новые фасоны, готовила самые вкусные блюда – на волне, те, что еще никто не готовил. Она дружила с нашими с Софи друзьями и подругами, могла дать им совет, как одеться на вечеринку, как вести себя на встрече с молодым человеком, как приготовить домашнее мороженое. Но особенно она согревала теплой улыбкой.

Гала улыбалась всем и каждому, и сейчас, когда к ней шли врачи, она расспрашивала их, как у них дела, и не хотела показывать, что больна. Она не считала себя больной, Гала была слишком великолепна, чтобы быть больной. С седыми волосами, которые давно не красились, с вдохновенными серо-зелеными глазами, теплым и молодым голосом, она не мирилась со своей немощью и беспомощностью. А мы… мы все придумывали, мы вечно все преувеличивали, Гала не могла согласиться с тем, что может заболеть так тяжело. И лишь иногда, после долгих болей, она соглашалась:

– Хорошо, давай мне обезболивающее, если оно у тебя есть. Кристина, ну у тебя всегда все есть, ты такая умница. Тебе нужно было стать врачом.

– Мама, но я не врач. Я пытаюсь лечить тебя, слушаясь врачей.

– Ты у меня умница. Какая же ты умница…

После обезболивающего Гале становилось лучше, свет снова лился от нее – теплый и притягательный, улыбка освещала посеревшее от отсутствия кислорода лицо. Я проветривала дом, как могла, и в комнате было довольно легко дышать, ведь я мыла пол и протирала пыль постоянно, но это не заменяло прогулок по саду и нормальной вентиляции легких. Я мечтала вывезти маму в сад, хотя бы выкатить на коляске.

– Мама, мы должны с тобой начать заниматься ногами, делать упражнения, чтобы ты могла сесть в кресле и передвигаться по дому.

– Крис, ну что ты говоришь, я – в кресле… Я не хочу, я совсем не хочу быть в кресле, как ты этого не понимаешь!

Гала, Гала, почему ты не согласилась на кресло? Почему ты отказалась от того, чтобы продолжать жить с нами?

Но я не оставляла попыток, я настойчиво добивалась того, чтобы мы делали упражнения на ноги, чтобы мама сидела на стульчике, и радовалась каждой лишней минуте ее сидения.

Я стала маньяком. Маньяком с больной спиной.

* * *

Гала ненавидела процедуру опорожнения кишечника. Чтобы состоялась процедура, нужно было пересадить ее с кровати на небольшой стульчик-туалет. Эту процедуру я отсмотрела в роликах в интернете и поразилась тому, с какой легкостью женщины-сиделки справлялись с усаживанием больного. Я примеривала их роль на себя, и мне казалось, что я никогда не смогу поднять так мою маму. Но опыт пришел довольно быстро, и оказалось, что я тоже могу с этим справиться. Я готовилась к процедуре морально и физически каждый раз, также я укрепляла свое психическое состояние, потому что знала, что Гала будет ругаться, и главное – не относиться всерьез к этой ругани.

Гала переживала за то, что я поднимаю ее, и это тяжело, она боялась неэстетичности происходящего, ругала меня за нечуткость, велела не трогать, но в конце концов смирялась, давала себя пересадить и сидела на стульчике, смиренно покачиваясь, как китайский болванчик. Великолепная моя мама в таком неподходящем виде, со спутанными волосами…

Моя спина пела песни: иногда марши с трубными и волторной, иногда рок-н-ролл с барабанами и басами, иногда протяжные народные песни или искрометные частушки. Фольклор больше всего подходил к моей тогдашней жизни.

И мои подопечные соединяли в себе разных мифологических и литературных персонажей. Гала походила на дракониху, загадочную, ревнивую, гордую и очень сильную. Она была мифична, у нее был, с одной стороны, красивый и молодой голос с ласковыми интонациями, с другой, – резкие желания и даже приказы, граничащие с угрозами. Она испытывала сильные боли, но не плакала, она пела песни, рассказывала стихи и сочиняла сказки.

Кошка Шу походила на элегантную медузу Горгону, которую старость сделала нудной и слишком певучей. Она тоже пела, рулады были пронизаны боевыми настроениями, одиночеством и переходили к котеночьему просящему, когда она замечала перед собою меня. Часто я появлялась неожиданно для нее, так как Шу не видела и не слышала, как я подозреваю. Она чувствовала присутствие, и тут же рулады сменялись заискивающим тонким мявканьем – просьбой накормить, ну, и взять на ручки.

Тетушка Ада была помощнее всех, с жестким характером, упертым мощным умом, она строила всех, но опасалась меня, так как понимала свою зависимость. Мне она пыталась помогать, но поскольку передвигалась совсем уж неважно и жила на обезболивающих, ее помощь обычно оканчивалась двойной нагрузкой для меня. Как-то она попыталась поменять подгузник Гале, как-то – покормить ее с ложки супом, но эффект был одинаков в обоих случаях. Суп пролился, Гала кричала от боли, когда Ада переворачивала ее на бок своей ручищей. Хорошо, если я оказывалась рядом. Ада была копией Фрекен Бок, я могла положиться на нее только в рассказывании бесконечных историй. Мое счастье было в том, что я могла ненадолго оставить моих девочек вчетвером и отлучиться, и они вполне сносно способны были развлекать друг друга. Они разговаривали. Замечу, это очень важный фактор для больных, прикованных к кроватям и костылям. Им очень нужно общение, иначе они впадают в галлюцинации.

София почти всегда лежала, ее укачивало даже на легком ветерке, возникающем в доме, она была тростиночкой, Дюймовочкой, которую мне приходилось пересаживать к столу, чтобы покормить, и доводить до туалета. София была адекватна, разговаривала немного, в основном мечтала о продолжении карьеры фотомодели и депрессила о расставании с мужем, на этой почве и произошла ее анорексия, и врачи сказали, что не способны изменить ситуацию. Она худела, я же следила за каждым ее потерянным граммом и вела специальную тетрадь, фиксируя взлеты и падения. Иногда мне было очень страшно находиться с ней рядом, тогда я звонила врачу.

У Софии развилась сложная форма длительной депрессии, следствием которой стало ее лежание в кровати на протяжении недели или двух, которое сменялось резким подъемом на некоторое время, и потом снова укладыванием в кровать. Когда сестра лежала, она почти не ела и не пила, я приглашала медсестру, которая ставила капельницы и подпитывала ее. Конечно, в эти дни София теряла в весе, потом, в дни бодрости, она должна была отъедаться, и тогда я готовила для нее много блюд по советам врачей.

* * *

У меня были любимые упражнения и практики, которые я делала, когда становилось совсем невмоготу. По вечерам я закрывалась в своей комнате, выключала свет и упражнялась с закрытыми глазами. Это было мое время. Примерно так же, как плавать летом, так и заниматься медитацией и танцами было безмерным счастьем. Впуская в себя максимум тьмы, я отдыхала больше, чем когда смотрела на волнующийся лес. Себя, свое, свойственное мне… Какая же это была благодать.

Эта интроверсия была совсем не похожа на ту обычную меня, которой я была в рабочей своей жизни, активная, общительная, яростная, хватающаяся за случаи, остроумная. Что со мной стало, куда все это улетучилось под действием болезни Галы, которая оказывается была центром моего мироздания? Проходя через тьму в своих сидячих медитациях, я возвращалась спокойной и полной принятия, иногда пятнадцати минут мне хватало, чтобы ощутить расслабление и получить столько воздуха, сколько на тот момент могла впитать моя сущность. Моя рабочая деятельность ушла от меня и казалась издалека чем-то не совсем реальным. Впрочем я знала, что скучаю по этой своей роли, подсознательно рвусь быть активной и полезной, проявлять себя в разных образах, дружить, флиртовать, общаться, писать, острословить, но что-то отодвигало меня от этой привычной картинки и возводило стену между мной прежней и мной настоящей. Интуиция согревала меня, мои Кактусы включались и разговаривали между собой.

Кактус Принятие: Крис, ты занимаешься сейчас ровно тем, чем должна. Ты же знаешь, что нет для тебя дороже человека, чем Гала. Просто будь здесь, будь счастлива тем, что можешь помочь своей маме справиться с болезнью.

Кактус Жалости к себе: Легко тебе так рассуждать, а ведь я столько могу нести миру, я же хорошая журналистка, мне стоило бы вернуться к своим материалам, ах, где они, мои репортажи, очерки, путешествия, статьи… Неужели я никогда не вернусь к этому?

Кактус Гнев: Ты гробишь свою жизнь, понимаешь, ты просто гробишь ее!

Кактус Смирение: И что? А нужно обязательно нестись за тысячи километров, чтобы сидеть где-то в тайге или с незнакомыми людьми и пытаться решать их проблемы?

Кактус Радость: Сегодня у Галы хорошее настроение, очередной приступ прошел, и мы можем расслабиться хоть немного! Давай пойдем на озеро!

Кактус Печаль: Господь, а ведь дело идет к уходу Галы, понимаешь… Все равно она скоро уйдет, и как ты сможешь пережить это?

Кактус Разочарование: Сколько еще ты будешь ныть о себе, не пора ли подумать о Гале чуть больше, чем обычно ты думаешь, сколько можно думать только о себе?

Кактусы не кричали, они перешептывались, потому что были очень слабы. Иссушенные, мои чувства сворачивались и укладывались на землю, ведь даже кактус может свернуться и умереть, если его совсем не питать влагой.

Медитация и танцы в темноте были теми каплями долгожданного дождя, который приходил в мою пустыню. Ум успокаивался, и я отдыхала.

* * *

Итак, ортез был снят, но мне не удавалось поднять Галу на ноги. Она делала все, что угодно, лишь бы не вставать: кричала, просила подождать, отбрасывала все мои убеждения в том, что она может и должна встать, ругалась, уходила в галлюцинации, выходила из тела и гуляла по квартире, видела во сне, что она ходит, но не вставала. Гала видела сны и полюбила процесс сновидения больше, чем жизнь. Жизнь ее теперь была очень предсказуемой и скучной, а она хотела ощущение праздника.

Праздник был стихией наших родителей. Роман и Гала полюбили друг друга и создали вокруг себя праздник жизни, удовольствия, радости, дружбы, бесконечных гостей, увлечений, труда, любви, искусства, хороших книг. Конечно, были в их жизни и боль и потери, но оба очень артистичные люди, особенно Роман, они стремились, чтобы их пара несла вокруг себя свет, светскость, культуру, красоту, блеск. Гала очень любила знание. Литература, искусство, театр, живопись – это то, что объединяло их с Романом, они читали запоем одни и те же книги, разговаривали о них горячо, выезжали на лучшие спектакли. Гала хорошо знала три языка и не просто преподавала, но и переводила, переводы ей присылали разные издательства, поэтому она никогда не сидела без работы. Болезнь глаз подкосила ее: после ухода Романа она не смогла переводить и переключилась только на сад и уход за растениями.

Ни София, ни я не заботились о здоровье Галы должным образом. После своего развода не Софи поддерживала маму, а мама ее, а я… Я погрузилась в свою журналистскую работу, перелеты, необычные встречи, скандалы, ушла с головой в выдуманный мир изданий, которые приглашали меня как острое и быстрое перо. И когда я звонила домой и узнавала от Софии, что Гала совсем не видит, мне недоставало времени и чуткости, чтобы договориться об операции, уговорить ее сделать это, чтобы улучшить ее жизнь. Я приезжала на несколько дней в дом, чтобы выспаться, получала информацию о всеобщем самочувствии и уезжала обратно – в свои бои, которые в общем и не были моими. Сейчас я больше всего жалела, что не смогла убедить Галу сделать операцию на глаза. Я так много думала о себе: о личной жизни, не удавшейся и странной, о своей карьере, на которую меня направили Роман и Гала, потом о том, чтобы выбраться наконец из порочного круга работы и посвятить себя настоящей своей деятельности.

Гала не хотела жить, то есть хотела, но ее разум ослаб от боли, и никто не мог ее убедить в том, что нужно стремиться вставать. Она очень устала за эту жизнь, в которой у нее был самый талантливый и яркий супруг, самые хорошие, но немного странные дочери, любимая, но трудная работа. Гала полна была желания жить в другом мире, где есть покой, ведь она всегда ценила покой.

Сустав сросся, но мама не встала. И за этим последовали мои черные будни, когда я плакала от усталости, обслуживая всех. И однажды я стала уповать на чудо – наверное, когда мы с Галой читали духовные тексты, слушали духовные стихи по ее желанию, я хотела верить в чудо. А мама менялась на глазах. Из заносчивой, требовательной, напряженной она превращалась в любящую, добрую и нежную, тонкую и мудрую, в ту, что пела песни и рассказывала сказки, а потом уходила от нас в свои галлюцинации все чаще. И я не знала, что с этим делать. Ада и Софи не могли мне ничем помочь. И особенно не могли помочь врачи.

* * *

Сердце убегало и стелилось за околицей, когда у кого-то из моих подопечных начинался приступ. Приступы у всех были разные. Самыми тяжелыми для меня были приступы Галы, особенная душевная связь с ней, своего рода зависимость от ее состояний делала меня более мягкой или более жесткой в разные периоды.

– Сегодня я отредактировала целый том огромной англоязычной газеты, там была передовая статья про наших руководителей, ну, помнишь, такие были вожди – разных партий. И знаешь, один из руководителей, о которых были статьи, подошел и поблагодарил меня лично. Сказал, что будет у меня повышенная зарплата, потому что я очень хороший работник. И выдал мне целый пакет красивеньких конфет. Ну, кстати, а ты что не несешь мне эти конфеты? Вон они, стоят на стуле.

– Где, мама, покажи мне, я не вижу...

– Ну, вон же, на стуле, как ты не видишь!?

Мама смотрела сначала в потолок. Там она видела газету, которую редактировала, а потом на стул, где видела конфеты. Галлюцинации у лежачих больных начинаются от болей и часто изменяющегося давления. Я знала, что моя задача – контролировать давление и не противоречить галлюцинациям, потому что мама могла начать сильно тревожиться – по поводу несовпадения ее картины мира с моей. Поэтому я соглашалась, спрашивала про газету, подтверждала, что вижу ее, а потом несла какие-нибудь конфеты.

Так было не всегда. Иногда у меня не оставалось никаких сил поддерживать мамины галики, как она их называла. Когда давление приходило в норму, я пыталась рассказать ей о том, что с ней было.

– А, у меня галики, ты серьезно? Значит, и я дожила до такого… Господи, до чего же я дожила… Я лежу, да нет… Я же встаю, что ты меня путаешь, я только что вставала, разве ты не видела? Я же ходила сама в уборную.

У меня не было сил опровергать ее убеждения. Я призывала на помощь Аду или Софи. Когда они были в лучших своих состояниях, из их поддержки вырастали чудесные спектакли.

Когда Софи приходила посидеть с мамой, их обеих одолевали слезы. Софи садилась рядом с Галой, гладила ее руки, та спрашивала о погоде, о платьях, о новостях моды, а Софи давно не знала никаких новостей. Правда, даже то, что она надевала на себя ежедневно, было новостью, ведь у Софи не было простой одежды. Ее домашние костюмы и платья, свитера и джинсы, даже тапочки – все было из мира высокой моды, и это спасало положение. Гала всегда находила, что похвалить в Софи, иногда они расчесывали друг другу волосы, а в лучшие моменты Софи ухаживала за ногтями мамы. Тогда я тихо уходила на кухню, чтобы оставить их вдвоем. Софи подсаживалась к маме совсем близко, стелила идеально сложенную хрустящую салфетку ей на исхудавшую грудь, устанавливала ванночку с водой, потом вставала и включала музыку – звуки текущей реки или пения птиц или нежный инди, аккуратно и тщательно орудовала ножничками, щипчиками, пилочкой, приводя в порядок истончившиеся ногти Галы сначала на руках. Когда мама была в хорошем настроении, Софи вносила ящичек с лаками из своей комнаты и демонстрировала их маме. Та любовалась разными цветами, ее радовали нарядные красные оттенки, иногда Софи пробно наносила их маме на ногти. Она рассказывала о марках дорогущих лаков, об их свойствах, таинственно улыбалась, вспоминая истории, связанные с каждым из них. Лаки сияли и переливались на ногтях Галы, Софи наносила один лак на правую руку, другой – на левую, и ощущение праздника не покидало их обеих. Потом они выбирали самый простой лечебный лак, Софи покрывала им ногти Галы и принималась за ногти на ногах. Это было более сложным занятием, иногда мы не успевали досмотреть, и жесткие и одновременно крошащиеся ногти начинали врастать в подушечки пальцев, Гала не замечала этого, но нам становилось страшно. Худенькая Софи приступала к сложным манипуляциям, сначала обеззараживая поверхность ногтя и пальца, потом срезая наросты, подпиливая, смазывая заживляющей мазью. Она очень уставала, я знала об этом и приходила сменить ее. Мама благодарила Софи особенно ласково, и, когда они обменивались взглядами, я примерно догадывалась, о чем они думали: они обе мечтали, что когда-нибудь рядом с ними будет сидеть маленькая девочка с чертами их лиц, с их глазами и формой руки, и будет рисовать цветочки на ноготках своих бабушки и мамы, и все будут здоровы и счастливы.

Процедуры с ногтями, мытьем головы и тела, переворачивания Галы, смазывание тех участков, где начинались воспаления, смена памперсов – всем этим занималась обычно я, но, когда Софи сменяла меня в этих процедурах, мама, кажется, была особенно довольна.

Их отношения с Софи были нежными, Гала смягчалась и дарила дочери свои теплые похвалы, а как-то попросила показать ей те красивые наряды, которые томились в шкафах с тех пор, как она перестала быть моделью. Софи зажглась, и с моей помощью в комнате Галы оказались широкий брючный костюм любимого ее темно-серого цвета, вечернее обнаженное платье, двубортное черное пальто в комплекте с мини-юбкой и рубашкой, невероятное платье от японского дизайнера… Софи даже встрепенулась, попытавшись все это примерить, я вошла в роль ее помощницы и нанесла коробки обуви, косметику и кисточки, мы устроили что-то вроде костюмированного представления, обряжаясь в дорогие наряды Софи и при этом изображая разных литературных и киногероев. Шуршание тканей, пайеток, то, как смешно мы выглядели в беретках и шляпках, на каблуках и в дорогих шароварах, вызвало у Галы смех и привлекло Аду, которая с удовольствием комментировала модели. Мы с Софи пританцовывали, цитировали всяких поэтов и любимых киногероев, меняли прически и макияж. Оказалось, что Ада, как и Софи, изучила всех дизайнеров и знала лучших моделей, и ее математический мир жаждал кружева, цвета, щемящих чулок и ботинок с узеньким носиком. Гала веселилась и в то же время наблюдала за всем этим слегка отстраненно. Они с Романом любили и умели одеваться красиво и стильно, платья, костюмы, юбки Галы всегда гармонировали с костюмами и рубашками Романа. После ухода мужа Гала долго не могла понять, что делать со всей этой красотой – рубашками, пиджаками, идеальными брюками, галстуками, смокингом, оставшимися от него. Со временем она отвезла многое в церковь и в приюты, оставив все-таки самые любимые и идеально подобранные вещи – те, что они покупали вместе. Когда наш маскарад завершился, она даже без особой грусти произнесла:

– А теперь загляните и в мой шкаф. Софи, ведь большую часть нарядов ты покупала мне. И вы можете мерить и носить и это. Смотрите, сколько у вас теперь одежды – на всех хватит.

Мы переглянулись и замерли. Софи среагировала:

– Мама, ну ты сама еще будешь это носить.

Гала закатила глаза и устало вздохнула:

– Знаешь, Софи, вряд ли я буду надевать все это...

Мы затихли, и стало снова очень грустно.

Тут нашлась Ада:

– Между прочим, Софи, не ты только была фотомоделью. Мне тоже когда-то посчастливилось ею быть. Помнишь, Гала?

– А-а-а-а, это когда ты преподавала в университете и играла в баскетбольной команде?

– Ну да. Тогда было модно фотографировать спортивных девушек, и меня снимали для женского журнала. Я уже не помню подробностей. Только не смогу забыть фотографа, такого шустрого, кареглазого, который после съемки пригласил меня на свидание, а когда мы встретились, сказал, что хочет снять меня в нарядах коллекции его знакомого модельера. Фотограф понравился мне, но он так быстро полез со мной целоваться, что я отказалась от встреч с ним. Мы очень смешно смотрелись с ним, я – ну вот такая, как есть, высоченная, а он небольшого роста, такой изящный. Он все-таки успел поснимать меня и потом прислал мне снимки в конверте на наш почтовый адрес. Я открыла конверт, а там такое волшебство и записка: «Ты очень красивая, но слишком высокая для меня».

– Ада, милая, какая трогательная история, – вырвалось у меня…

– Да, что ты, Крис… Потом мы больше не встречались, да и я не стремилась больше быть фотомоделью. Софи, скажи мне, вот ты успешная фотомодель, как тебе удавалось избегать назойливого внимания со стороны… ну, разных людей… Ведь, кажется, в мире моды и фотографии это совсем не редкость.

Софи устало пожала худенькими плечами, личико ее, маленькое, с обострившимися чертами и глубокими серо-зелеными глазами, отражавшими ее страдающий внутренний мир, сначала погрузилось в задумчивость, потом стало влюбленным и готовым расплакаться.

– Берти… Он был рядом. А если его не было, я была настолько окружена знаками его внимания, цветами, разговорами, что ни один фотограф, ни один модельер или кто бы то ни был не решался даже подумать о нескромных предложениях. Берти, кажется, был всегда рядом, даже когда его не было.

Тут все вздохнули, потому что Софи загрустила и заговорила о своем больном. Но Гала переключила Софи:

– Иди ко мне, Софи, я поправлю тебе воротничок.

Софи нежным котенком прижалась к щеке лежащей Галы, которая тепло обняла ее.

– Спасибо тебе, доченька, ты ведь устала, иди отдыхай. Да и нам всем пора обедать, правда, Крис?

Мама была права, иногда я пропускала обеденное время, но все же знала, что у меня на кухне есть заветные припасы – полуфабрикаты, которые я кину сейчас на сковороду, и все будет готово через пятнадцать минут. Научиться делать такие припасы – оооо, это дорого мне стоило…

Очень помогала мне кошка Шу. Посланница другого инопланетного мира, она воспринималась Галой как родственная душа, мама радовалась, когда Шу садилась ей на ноги. Удивительно, но Шу, кажется, тоже видела что-то такое, что видела Гала. Иногда я заставала их за тем, что взгляды их были направлены в одну сторону, и в это время Гала мне говорила:

– А посмотри, опять приходил соседский кот, он такой огромный, у него черный фрак, красивая белая манишка и черненький галстучек. Он очень вежливый, пришел и поздоровался со мной, а потом спросил, как поживает наша кошка.

И они обе, мама и Шу, смотрели на дверь, в которой я-то никого не видела, но вдруг, вдруг… В соседнем с нами доме, а их у озера было всего четыре, действительно жил очень красивый черный кот с белой манишкой, и они с Шу как-то были замечены в заинтересованной игре. Они встречались редко, потому что хозяева дома часто уезжали и увозили кота с собой, но видно было, что он очень любит свой большой дом и сад и прогулки на земле. Я никогда не могла понять, кто же из нас прав: я, которая считала галлюцинациями все, что якобы видела Гала, или Гала, которая, возможно, и вправду видела сущности, тонкие тела людей, животных и вовсе не сочиняла. Но мама не знала способа, как показать нам, что все, о чем она говорит, это правда.

(Продолжение в следующем номере)

[1] Дхарма (санскр. dharma) – понятие индийской культуры, в разных контекстах может переводиться как «закон», «обязанности», «долг», «совесть», «религиозное предписание» и др. В данном контексте используется как «долг».

[2] Шани-дэв (санскр. Sani – планета Сатурн, санскр. deva – божество, бог) – божество планеты Сатурн в индийской астрологии.