№11.2025. Юлия Камильянова. Моя дорогая Гала

Продолжение. Начало в № 10

*  *  *

Мама лежала четыре месяца, когда к ней стала прилетать Скворинушка.

Скворинушка жила в своем теплом уютном скворечнике и не знала никаких бед. Однажды в ее скворечник стал наведываться прекрасноглазый радушный Скворец, и Скворинушка стала нести яйца. Она их высиживала в своем скворечнике, чистом, новеньком, но иногда один какой-нибудь непослушный скворчонок выпадал из гнезда. И тогда Скворинушка очень волновалась, ей приходилось летать всюду и искать скворчонка. Но далеко летать не приходилось, потому что он оказывался на лужайке под деревом, и Скворинушка брала его в клюв за ножку и затаскивала обратно в скворечник. И там они все хорошо жили, только иногда Скворец-папа слишком важничал, задавался и приносил недостаточно еды. Но такое случалось редко.

Скворинушка в рассказах мамы сменялась Журавушкой или Лебедушкой. Обычно Лебедушка была маленькой, терялась и отдалялась от стаи своих лебедей, оказываясь в пространстве крикливых гусей, и ей там было страшно, но со временем она привыкала и постепенно училась жить вместе с ними. В окружении Лебедушки были особенно неприятные важные гусаки, которые вели себя с ней невежливо, осуждали ее за то, что она не стремится быть вместе со стаей. Иногда они загоняли Лебедешку в болото, но Лебедушка не боялась их, она была смелая. А когда ей было совсем неприятно, она взлетала высоко-высоко и там, в новом пространстве, могла обогнать всех надоевших ей гусей и быть самой красивой и самой счастливой.

Так в нашем доме появлялись не только Скворинушка и Лебедушка, но и Грачи, совсем не похожие на настоящих врачей, потому что приходили, чтобы быстренько заглянуть на больного, и улетали дальше; грозные и грубоватые Гарданапалы, это огромные хищные птицы-проверяющие. Обычно они приходили с утра и всех пересчитывали, проверяли, чтобы все скворчата были на месте и никто не вывалился из гнезда. Прилетали и Скворцы, и Утки, и Гуси. А однажды забрел Кукушонок, который поселился на плече Солдата и вместе с ним стоял на посту.

Гала плела сказки прихотливо, часами, образы сменяли друг друга, а потом повторялись по кругу, и я, и Ада, и София узнавали в них ее жизнь.

В нашей суровой части страны Гала оказалась не совсем по своей воле. Она родилась в теплом краю у моря и хотела бы остаться там, где выросла, училась, где жили ее друзья и близкие родственники, но наш отец привез ее в суровый край, и всю свою жизнь Гала общалась с его родными, такими же суровыми и чужими ей по духу. Она так и не обрела друзей в этой местности, ее сестра Ада оказалась единственным другом, да и та приехала сюда много позже.

Семьей Галы стали мы с Софи, потому что папа умер давно и оставил нам это святое право – заботиться о ней. Гала тяжело восприняла уход нашего отца, ее состояние всегда было очень подавленным, даже депрессивным, и длилось это долгие годы. Ни один психолог не мог бы снять эти депрессивные симптомы, да мама и не шла к психологам. Она редко бывала в обществе, а если и бывала, то только по какой-то огромной необходимости, не собирала в дом гостей и родных мужа, как это было раньше, мало общалась, перестала покупать одежду, краситься, интересоваться вообще чем-то, кроме жизни в нашем доме.

Единственное, чем ей нравилось заниматься, это сад. Его она растила с бесконечной преданностью, так как именно этим в последние годы любил заниматься отец. Они вместе копались в земле, сажали новые растения, иногда даже их скрещивали, удобряли, собирали урожай. Тогда мама написала первую свою сказку – об одной волшебной бабушке, у которой были смешные и веселые внуки, а звали эту бабушку Алиса. Сказка была светлой и трогательной, мы даже захотели с Софи ее опубликовать, но не успели. Мама упала прямо в саду. Ада и София позвонили мне сразу, и я успела приехать из города до того, как маму повезли в больницу.

*  *  *

Приступы родных следовали один за другим, я заметила закономерность их чередования. После того, как удавалось пережить приступ Галы, а иногда он мог быть недельным, и я ненадолго успокаивалась, и жизнь вроде приобретала прежний более-менее режимно-спокойный характер, сразу приходил приступ Ады.

Аду одолевали боли в обеих ногах, суставы на которых были прооперированы. Но боли продолжались, поскольку после каждой операции следовали осложнения, а при грузности Ады эти боли переносились ею очень тяжело. Ей были назначены сильные обезболивающие, которые она и пила, и тогда ее психика становилась мало и плохо управляемой.

Поймать состояние Софи мне удавалось лучше всего. Видно потому что это была моя родная сестра, с которой мы выросли, я чувствовала приходы ее приступов и заранее к ним готовилась. Я примерно знала, что если Софи встала, то сляжет она дней через пять-семь, и настраивала медсестру на то, чтобы приезжать и каждодневно поддерживать ее питание. Софи ценила это, но страшно было, когда в состоянии лежания она могла не узнать меня, могла просто лежать с открытыми глазами и вроде все видеть, но не замечать ничего из действительного мира. Софи могла разговаривать о своем прошлом, цитировать книги, фильмы, звать своего мужа Берта, петь. Иногда она приходила в себя и просила сесть с ней рядом и почитать ей что-то или просто подержать ее за руку. Но это было все реже. Страшно было оставлять ее одну ночью, мне везло, когда я убивала двух зайцев: ловила галлюцинации Галы и следила за тем, чтобы Софи не ушла из дома.

Однажды я пропустила момент и застала ночью Софи, которая неожиданно поднялась и стала собираться в дорогу. Когда я попыталась остановить ее, она была настроена скорее агрессивно. И только слабость остановила ее: она опустилась на кровать и расплакалась.

– Если бы ты знала, Крис, как я устала от всего этого. Я хотела убежать сейчас к Коровьему Другу и, ты знаешь, улететь, ну просто улететь, как когда-то улетела Ло…

Я села рядом и обняла сестру. История про Ло была нашей любимой с детства.

*  *  *

За полем недалеко от леса в наших краях начинались холмы, и там можно было поймать ветер. Дружба с ним приводила в смятение, он сшибал с ног, когда мы выбиралась, будучи еще детьми, с Софией туда, ближе к холмам. Да и не совсем холмы это были, можно было назвать эти нагромождения земли и камней полноценными горами, только не очень высокими. София всегда улыбалась такой загадочной улыбкой, когда звала меня к горкам, у каждой из которых было свое название. Еще в детстве мы стали называть их ласково «Прелая», «Белая» и «Цветная». Прелая напоминала оттенками листву глубокой осенью, пожухлую и превратившуюся в скелетики; на Прелой возвышался старый дуб, который в течение нашего взросления полностью терял жизнь трижды, мы прибегали к нему в надежде увидеть молодеющие побеги и… ловили только черный неласковый взгляд исподлобья.

– Что прискакали, веселые? Не будет вам больше деточек, моих листочков, кончился я, не-жи-вой.

Мы улыбались и не верили ему. Ждали больше, чем кто-то в округе, а листочков на дубе могли еще ждать крылатые друзья и насекомые, и коровки, которые поднимались на гору. Особенно любили этот дуб коровы, он так нами и был прозван – Коровий Друг. Когда в нашем малолетстве он был еще помоложе и весной заливался яркой зеленой шапкой, под ним вырастала особенная травка – мурава, сочная и кудрявая, с мелкими цветочками, ее очень любили коровы, и поэтому там, рядом с дубом, они образовали целую полянку своих лепешек. Лепешечки были средние, большие и маленькие, раньше Гала заставляла нас собирать их и выращивала на них свои лилии и гигантские помидоры, а еще разводила кусочки навоза в воде и мыла ею пол. Она и нас приучила поступать так же, ведь лепешки прогоняли злых духов.

Коровий Друг был очень милостив, и поэтому, даже когда он переставал давать листья и якобы умирал, травка под ним все равно родилась, и коровы жадно щипали ее, наполняясь прекрасным белоснежным молоком. Это было очень идиллично – наблюдать за коровами, их ростом и ростом молока в их вымени. Коровы были спокойные и веселые, без всякого пастуха они лазали по горам, иногда спасаясь от разбушевавшихся в лесах по осени медведиц, иногда забредая в озеро, тогда все дно берега, с которого я ныряла туда, покрывалось лепешечками.

Коровий Друг не умирал, хоть и говорил, что умер. Мы с Cофи никогда не верили ему, сколько бы он ни хмурил свои брови, мы знали: оживет и снова покроется меленькими свеженькими листиками, на радость коровам и нам.

Софи любила забираться именно к Коровьему Другу. Но состояние ее совсем не позволяло пребывать на горе, особенно на подветренной стороне, ветер подхватывал ее и мог унести. Когда я столкнулась с этим в первый раз, я очень испугалась: ветер сшиб Софию с ног и потащил в сторону скопления крупных камней, а дальше… Бог только ведает, что могло быть дальше.

Однажды, когда я отпустила Софию на такую прогулку, мне едва удалось добежать до горы и подняться к Коровьему Другу, чтобы схватить ее, укутать в плед и повести обратно в дом. Больше я не соглашалась отпускать ее одну. Но путешествие было для нее очень манящим: на заветренной стороне росла ее любимая черника, и сколько бы я ни собирала ей эту ягоду, она хотела собирать сама. Туда приходили и друзья Софии – пожилые кролики, потому что там росли особые коренья, приносившие им успокоение на старости лет. Эту цепочку: коренья – кролики – черника – София – никак нельзя было разрушить. Приходилось терпеть неудобства, укутывать сестру потеплее и тащиться на заветренную сторону горы Прелой: собирать чернику, общаться с кроликами, помогать им выкапывать коренья и через час-полтора возвращаться в дом, чтобы снова начать слышать. Ветер даже на заветренной стороне так свистел на горе, что слух сопровождался странными звуками, ветер выматывал тебя с ног до головы, ветер, боже, как можно было с ним подружиться …

Сказка о Ло

Побег… Он часто снился мне как состояние невесомости в моей собственной жизни.

В детстве папа читал нам с Софией сказку, героиня которой жила на берегу прекрасного озера среди холмов и больше всего на свете любила гулять по подветренной стороне одного из них. Холмы были равнозначны для героини, но этот ассоциировался у нее со свободой и отрешенностью. Мать героини была пьющей, но доброй женщиной, а отец – непьющим и злым. Она была единственной дочкой в семье, и все внимание этих странных людей было сосредоточено именно на ней, на маленькой Ло, как звали девочку.

В этих горах добывали руду, и отец работал рудокопом, он очень уставал к концу рабочего дня и возвращался домой злым и голодным. Ло кормила его, когда пьяная мать уже спала, и отец давал Ло наставления на следующий день. Отцу сложно было работать рудокопом, так как в юности он повредил ногу в колене, и сейчас колено не давало ему работать без боли. Но работа рудокопом была единственной возможной в этой тяжелой местности, а мать из-за алкоголизма перестала работать поваром, кормившим рудокопов, и всегда была дома на хозяйстве. В ее обязанности входило смотреть за несколькими козами, поливать и окучивать скудный огород, ведь почва в этой местности была глинистой и сухой, так как дожди выдавались не часто. Чтобы вырастить что-то на огороде, необходима была вода, а ближайший источник располагался как раз за тем холмом, что так любила Ло. Ло, будучи еще совсем маленькой, ходила на источник с тележкой и привозила воду в нескольких флягах. Но для нее это тяжелое путешествие было настоящим приключением, ведь оно позволяло ей хоть ненадолго отлучиться от матери.

Ло дала этому холму свое название – он стал холмом ее Души. Он возвышался мягко и таинственно по сравнению с остальными, ветры в этой местности всегда дули примерно по одному закону, и одна из сторон холма была подветренной, а другая заветренной, это ясно ощущалось по растительности и каменному покрову. На заветренной стороне было уютно, там росли три вида ягод, которые любила собирать Ло, хотя чаще всего у нее не оставалось на это времени.

Однажды она провела на заветренной стороне Души несколько часов, а когда вернулась, уже стемнело, и огород оказался не полит, и ей досталось от отца и матери, которые побивали Ло – одна от избытка доброты, другой – от избытка злобы. И хоть ягоды и манили ее в следующий раз, Ло решила исследовать сложную подветренную сторону Души. И тогда она поняла, что любит Ветер. Первый раз она познакомилась с ним, когда присела, найдя ложбинку между камнями для отдыха, – такую, где ветер почти не ощущался, – потом прилегла там и закрыла глаза. А через две минуты открыла их, так как рядом с собой почувствовала чье-то теплое согревающее дыханье. Ло не было страшно, она ведь знала на этом холме каждую травиночку и каждый камень, но ей никогда еще не доводилось чувствовать на себе такое мягкое и освежающее дыханье, как сейчас. И она спросила:

– Откуда ты, дыхание, и почему хочешь согреть меня?

И так же неожиданно, как она спросила, прозвучал ответ:

– Я – Ветер, Ло, вернее не сам главный Ветрило, я – Ветерок, сын Ветрилы, и пришел с тобой поиграть.

– Но я тебя не вижу, как же я буду играть с невидимкой?

– А я покажусь тебе!

И перед Ло возник мальчик десяти-двенадцати лет с длинными светлыми вьющимися волосами, в белой расшитой рубашке и белых широких штанах, он был похож на маленького царевича из сказок, а глаза его улыбались весело и нежно.

– Ты Василек? – спросила Ло, имея в виду цвет глаз нового друга.

– Как ты догадалась?

Василек пощекотал Ло травинкой по лицу и тронул за плечо:

– Ты маешься, а я прячусь!

Они играли долго, отдыхали, когда Ло уставала, но ей совсем не хотелось расставаться с Васильком. Когда она опомнилась, оказалось, что Солнце подошло к точке между тем краем леса, где обычно оно проваливалось и уходило в другую часть света, и это напугало Ло. Она вспомнила, что не принесла воду, что опять будет бита, расстроилась, но сдержалась и не заплакала, а улыбнулась и сказала:

– Василек, сегодня мне нужно бежать домой, а завтра мы снова поиграем.

– Так быстро, ты же должна маяться еще два раза! Так нечестно, ты же обещала играть со мной!

– Я не могу больше. Василек, меня ждут родители, и я должна принести воду для огорода, а иначе они меня выпорют, а Солнце уже садится.

– Как это – выпорют?

– А так, папа снимет ремень и будет бить меня.

– Зверь. Давай я сейчас попрошу Солнышко, оно немного задержится, и мы все успеем. И я помогу тебе принести воду. Не расстраивайся!

И Василек стал быстро повторять:

– О, любимое Светило, пусть ты всегда будешь! Ты всегда есть, и ты самое прекрасное, я знаю, что ты движешься по своему распорядку и никогда не нарушаешь его. Но сегодня я, сын Ветрила Ветерок, прошу тебя, чтобы страшный отец не выпорол мою подругу Ло, пожалуйста, Солнце, приостанови свой бег, чтобы мы успели набрать воды и принести ее домой к Ло, пока ты еще не скрылось за горизонтом.

Ло слушала эту просьбу, оглядываясь вокруг, и вдруг заметила, что Солнце и правда застыло над лесом.

Ло схватила за ручку тележку, но Василек перехватил ее, поднял в воздух, и тележка сама оказалась у источника. Вода набралась во фляги как-то особенно быстро и с охотой, фляги закрылись сами, и тележка снова сама, плавно передвигаясь под воздействием Василька, по воздуху прилетела к дому Ло, фляги выпрыгнули из тележки и пролились на огород, так что растения оказались политы и ухожены. Ло только успела зайти в калитку, как Солнце зашло за лес и стало темнеть. Она только прошептала Васильку:

– До завтра!

А Василек обдул ее, запыхавшуюся, и захлопнул калитку.

Отец и мать видели, что Ло вернулась поздно, когда Солнце уже зашло, и отец приготовил ремень, чтобы наказать Ло, но она молча повела его на огород: он был полит, а растения улыбались и были счастливы.

– Надо же, как это ты сумела…

– Я давно вернулась и все сделала, просто выбегала за калитку, чтобы встретить козочку.

Отец поверил, потому козочка как раз терлась рядом с Ло, а мать уже спала крепким сном прямо за столом.

Так Ло каждый день стала встречаться с Васильком, когда ходила к холму за водой. Он ждал ее у источника, а потом они отправлялись бегать и играть, и жизнь Ло стала очень счастливой. Больше они старались не заигрываться допоздна, чтоб не беспокоить Солнце. Василек всегда доводил Ло до калитки и приносил воду, потом поливал огород и даже помогал ей выращивать растения, так как им вместе с водой очень нужен был теплый тихий воздух.

Однажды старая соседка увидела Ло, бегавшую на подветренной стороне, смеявшуюся, и говорящую саму с собой. Это было странное зрелище, соседка нашептала отцу и матери Ло, что дочь у них обезумела или стала водиться с нечистой силой. Отец Ло пытался сказать соседке, что у них все хорошо, что Ло растит огород и успевает делать столько всего. Но зависть не дает покоя. У отца и матери Ло правда стал самый лучший огород в этом поселении: им хватало и картошки, и огурцов, и даже яблок. Василек присматривал за всем. И зависть скосила соседей, злобно смеявшихся над странной девочкой, которая бегала по подветренной стороне холма, и танцевала, и пела, и разговаривала сама с собой. Наговоры подействовали на отца и мать Ло. Они выпороли ее и запретили ходить одной к источнику, теперь она должна была ходить за водой вместе с одной из соседок, неуравновешенной Розой. Отец и мать Ло велели ей стать обычной, не петь, не танцевать в горах, не бегать, а быстро приносить воду, а потом идти в школу.

Ло только и успела, что рассказать Васильку очень быстро, что произошло, пока тревожная Роза побежала за умчавшейся от нее на ветру тележкой. Ло рассказала все ему, не таясь, и сказала, что не сможет больше играть с ним, иначе родители убьют ее. И теперь ей придется ходить в школу.

В то время Ло подросла и стала стройной девочкой-подростком, ведь время бежало незаметно, и оказалось, что они играли и встречались с Васильком почти два года. И Василек становился прекрасным юношей.

Ло стала приходить к холму за водой только вместе с Розой, она сама носила воду, уставшая после тяжелой работы, поливала огород и садилась за уроки, на которые ходила рано утром. Школа была в соседнем селении, и дети добирались туда пешком. Среди группы детей Ло была самая старшая, ведь ее родители не отдавали в школу, и взрослые назначила Ло ответственной за сопровождение детей. Ло печалилась, ее волосы стали ломкими, ноги подкашивались, ведь она не привыкла ходить в школу, а чувства звали ее на холм Души к другу ее Васильку. Но приходилось брать котомку с книгами, собирать детей по деревне и вести их за несколько километров в школу, а там сидеть за скучной партой, складывать и умножать числа, писать прописью и быть самой старшей из всех детей, которые много чему уже научились.

Ло было трудно общаться с другими детьми, она очень скучала по Васильку. А Василек все не появлялся, хотя Ло очень ждала его.

В школе был один выходной, и Ло, натаскав воды, полив огород, получала два часа, чтобы позаниматься своими делами. В эти часы мать отправляла ее с Розой на заветренную сторону холма Души собирать ягоды, а они росли там круглый год. Не передать было чувств бедной Ло, когда она приходила на заветренную сторону с глупой и злой Розой и присаживалась для сбора ягод, а в мыслях летала вместе с Васильком на противоположной стороне Души и играла, и веселилась, и танцевала, и сочиняла песни, а Василек дышал на нее свежестью и трепал волосы. Но, когда она думала о Васильке, ягоды собирались в корзинку сами, руки не уставали, а ноги усаживались в удобную позицию. Ло закрывала глаза, и ягоды сами сыпались в корзинку, и она приносила домой столько ягод, что родители не смели сказать что-то плохое. Но Ло мечтала, что как-нибудь Роза замешкается и не пойдет с ней на холм, и тогда она сможет вырваться на подветренную сторону и наверняка встретит там Василька. Она думала, что Василек не является к ней, потому что ждет ее там, на подветренной стороне. А здесь ему скучно, здесь он не бывает, ведь у него такой особенный характер.

Так шла жизнь Ло, она мечтала о Васильке, а он все не прилетал. Ло выросла и повзрослела, умерла пьющая мать, остался только отец, который не мог работать рудокопом, и тогда рудокопом стала Ло. В свободные от тяжкой работы часы, когда у нее были силы, она приходила на подветренную сторону Души, находила ту ложбинку, где встретила Василька, и сидела там часами в молчании, пытаясь поймать звуки голоса своего друга.

Ло была странной девушкой, но все-таки вышла замуж, и у нее родились дети, тогда она перестала на время работать. А рудокопом теперь работал ее муж. К тому времени отец Ло умер, и на прощание сказал ей: «Ты – хорошая дочь, Ло, наверное лучшая дочь, какая могла быть у меня. И у тебя трудная судьба, ведь твой муж – рудокоп, как и я, и дети твои будут рудокопами. Но все равно, держись этой земли. Никуда не уезжай отсюда. И помни – не ходи по подветренной стороне, иначе ветер унесет тебя от твоих родных».

Отец умер вскоре после того, как произнес это, а Ло, будучи замужней женщиной, все-таки ходила на подветренную сторону холма Души и думала о Васильке. Он стал для нее мечтой о свободе.

Так Ло прожила свою жизнь в заботах о близких людях, она вырастила детей и содержала в порядке мужа, но сама надорвала свое сердце. Ее сердце не плакало, не болело, но билось трудно и тяжело, и все тяжелее ей было подыматься на подветренную сторону холма, и Ветрило все чаще сбивал ее с ног, не пуская в ту ложбинку, где так любила она мечтать. Но она все-таки добиралась туда и лежала, прикладывая ухо к земле: она надеялась услышать, как приблизится ее любимый Василек.

И однажды, лежа с закрытыми глазами и погрузившись в легкий скорый сон, она вдруг почувствовала нежное прикосновение – к щекам и к шее, и ноздри ее наполнились ароматом свежескошенных васильков. Рядом с ней, когда открыла она глаза, сидел стройный беловолосый юноша в белой расшитой рубашке и полотняных широких штанах. Травинкой водил он по лицу Ло, обдувал ее нежно и ласково и, как в ту первую встречу, сказал ей звонко:

– Ты маешься!

И вскочила помолодевшая в минуту Ло, и понеслась вольным ветерком по подветренной стороне Души с возлюбленным другом своим, и танцевала, и пела песни, и играла, и веселилась, а потом растворилась в пространстве вместе с Солнцем, которое ушло за лес. И больше не вернулась Ло в свое селение, как ни искали ее муж и дети, не нашли, только легкая косынка зацепилась за камень и махала им на прощание. Муж и дети Ло долго плакали о ней, а в местных селениях с тех пор стали говорить детям: «Не ходи на подветренную сторону холма, пропадешь, как красавица Ло».

С тех пор Ло в рассказах селян стала красавицей и умницей, и все знали, что иногда приходит она по ночам поливать огород, и тогда вырастают на нем сладчайшие дыни, которых не было никогда в этой странной местности, и вырастает их так много, что муж Ло и ее дети везут эти дыни на продажу.

Я любила, когда папа рассказывал эту сказку, и часто представляла себя этой Ло. Я пыталась понять, как же ей жилось, когда она только прикоснулась к свету своей души и почувствовала свободу, и как ей пришлось жить без этого света. Я хотела обрести свет своей души так же, как Ло, но не потерять его, сражаться за этот свет, всегда выбирать его, сделать его главным своим пристанищем.

София тоже любила эту сказку, но по-другому. Если я мечтала о свободе, она грезила о встрече со светлым и воздушным Васильком. Эта встреча произошла с ней, но не принесла ей счастья.

*  *  *

Побег… Я знала свой характер и силу своего индивидуализма и свободолюбия, я знала, что долго не смогу находиться в этой запертой обстановке, в четырех стенах любимого родительского дома, с любимыми людьми, и мне снилось, что я убегаю из дома, уезжаю, путешествую, много общаюсь, пишу. Но утро возвращало к немытой посуде, к памперсам, боли, сказкам, которые пишу не я, к Шу, что рано утром приходила с воем. Труд ухода, простой труд сиделки постепенно заставлял меня забывать мои творческие и профессиональные навыки, сначала я скучала по этому, но вскоре, примерно через полгода, сожаление ушло, а пришло яростное желание борьбы за свой мир – даже не профессиональный, а мир своей личности. Мне кажется, я теряла себя, с одной стороны, с другой – я обретала любовь Галы, которую не прочитывала раньше, и я обретала свою любовь к ней, которая притупилась со временем, а сейчас как будто проходила очищение и освобождение. Но Ло внутри меня жаждала побега, дух независимости бурлил, и я очень боялась его взрыва. Поэтому план побега зрел, и однажды я увидела сон, который едва смогла отличить от реальности.

Во сне я нашла себя в сидячем вагоне поезда, кажется, довольно далеко от дома. Поезд гнался за непроглядной тьмой, а она его опережала, отпечатки светящихся окон еще долго дымились в пробегающих мимо зарослях деревьев. Сквозь стекло в темноте не очень можно было разглядеть, но ощущения леса – соснового, потом елового, потом березового – ударяли в ноздри, и можно было описать цвет иголок и листвы и запах прелой листвы под ногами. Сильнее леса ничего не было сейчас в моей жизни, только он мог сделать меня живой, а я уезжала от него…

Пространство без света вокруг меня скрывало притаившиеся силуэты, каждый со своей тайной. Тревожные мысли не успели одолеть меня, потому что разум затеял игру – что за силуэтами, что в каждом? Мама-медведица, белая медведица с двумя медвежатками… Одинокий волк прибился в том же купе, приник головой к стеклу, но видно, что он не спал, дежурил над добычей, припрятанной в рюкзаке... Два зайчика-попрыгайчика в позолоченных очках, братья-близнецы, даже в темноте различимы одинаковые кроссовки, красные куртки; не прижимаясь друг к другу, но ощущая плечо рядом, они пыхтят в общее свое пространство, уютное и немного скомканное, потому что их общую правду всегда нужно делить на два, не вычитать, а именно делить… Заигравшаяся с мышью лиса, с острой выточенной мордочкой, в легкой шубке, лапки на каблучках, пересчитывала оставшуюся наличность в размышлениях, с каким лисом сойтись ближе…

И в этом зверинце вдруг я увидела человеческое лицо или ангельское. Глаза незнакомца смотрели на меня неотрывно, теплым светящимся огнем наполняя пиксели сочившегося сквозь окна света фонарей. Свет фонарей заканчивался, а огонь не гас, а становился ярче, и я вязла в нем, боясь, что сгорю и не останется от меня даже горсточки пепла. Потом появилась рука, она потянулась к моему плечу и крепко погладила его. Я не отстранилась. Увлекшись игрой в зверинец, я не сразу заметила человека, который давно разглядывал меня и отмерял сочувствие не наперстками, а пригоршнями.

– Кто ты? – глуховатый голос приземлился рядом со мною.

– Фея, – почему-то ответила я. – Фея Ло.

Незнакомец взял мою руку в свою. Я должна была закричать, но не закричала. Должна была позвать проводника или разбудить медведицу с медвежатами, но не стала. Он поднес мою руку близко к своим глазам и посветил фонариком из телефона.

– Чаша души, у тебя огромная чаша души, – он свел мои ладони вместе и показал на линии, идущие от указательных пальцев и создававшие полукруг. – Удивительно, ничего земного в тебе нет. Ты и правда фея. Как ты с этим справляешься?

– Я не справляюсь. Сейчас я бегу. Кстати, если вы разумный человек, подскажите, пожалуйста, где мы едем и какая станция следующая?

– Мы едем в поезде из Н. в Д., следующая станция – Серебряный ручей. Тебе это говорит о чем-нибудь?

– Нет, совсем нет.

– Я выхожу на этой станции, но я не могу оставить тебя здесь, в этом зверинце. Звери съедят тебя, а мне будет грустно, что фея покинет земное пространство. И я зову тебя выйти со мной.

– Я вас совсем не знаю. Спасибо, я, пожалуй, посижу еще в этом зверинце. И что я буду делать у вас, и где гарантия, что вы не маньяк, а я не ваша жертва?

Он вынул паспорт. Там были прописка, фото, дата рождения, потом достал водительское удостоверение и удостоверение ведущего врача клиники.

– Все это можно подделать, – не сдавалась я.

– Выход через полчаса, у тебя есть еще немного времени. Тебе нужна помощь, я постараюсь ее оказать.

– И сколько это будет стоить?

– Нисколько. Расскажешь мне сказку про фею Ло.

– Вы сумасшедший.

– Это резко.

Лицо его было очень серьезным, в голосе, глуховатом и в общем приятном, звучала ирония. Темно-серое пальто, джинсы, водолазка, дорожный рюкзак – все было спокойным, не броским, в гармонии с его голосом, а темные волосы лохматились органично и весело.

– Встаем, выходим, фея Ло?

– Я Кристина.

– А я Сэм.

– У вас странное имя.

– Я вообще очень странный.

Вещей во сне у меня не было, была только небольшая сумка, которую я всегда носила в магазин, там обычно были кошелек, салфетки, помада, пудра, права и паспорт. Раз я купила билет на поезд, значит, кошелек и паспорт были в сумке. Я как-то уверенно встала и пошла к выходу из вагона за Сэмом.

Мы стояли в тамбуре, и мне не верилось, что я собралась выйти из поезда с этим человеком. Но то, что он был рядом, придавало мне уверенности. Я оглянулась на вагон и мысленно кивнула медвежаткам, волку и лисичкам и пожелала им теплых снов.

Мы с Сэмом вышли из поезда, я никогда не была ни на этой станции, ни в этом городе. Ночной холод усилил жажду и голод, я невольно потянулась к сумочке, чтобы взглянуть, сколько денег там осталось. А еще в моем сне оказалось, что я не помню многого о себе.

– У тебя провал в памяти, не старайся. Не переживай, сейчас мы купим продукты и приготовим что-нибудь. Дома шаром покати, я еду с симпозиума.

– Ну, и я, кажется, с симпозиума.

– Я знаю. Чем ты занимаешься, ты же ухаживаешь за близкими, я не ошибся?

– Ухаживаю. Но сейчас я сбежала и оставила их одних. Я не могу туда возвращаться.

Мы подошли к стоянке, нашли его автомобиль, я села на переднее сиденье. В салоне пахло можжевеловым маслом и едва уловимым дорогим мужским парфюмом.

Мы доехали до его дома, он был небольшой двухэтажный, уютный, но я не обратила тогда на это внимания. Сон накрыл и выключил меня в дороге. Почти не помню, как я очнулась в светлой комнате, в удобной чистой постели, солнце нарастило мне ногти и волосы, сердце что-то мурлыкало.

Я спустилась со второго этажа, Сэм был на кухне и разогревал тосты. Мы молча позавтракали, а потом он спросил:

– Ты машину водишь?

– Да. У меня даже права с собой.

– Машина во дворе, навигатор там есть, сейчас твоя задача проехать сорок километров до отеля «Сосны», номер там я тебе забронировал на три дня. Сосны, море, и купи себе одежды, там хорошие магазины. Скажи свой адрес, где ты живешь, за сколькими людьми ухаживаешь.

Я назвала адрес.

– И телефон. Сегодня к твоим приедут, позаботятся о них, ты несколько дней можешь быть свободна.

– Я не смогу заплатить.

– Не нужно. Это грант. Я выиграл грант.

– Так не бывает.

– Не бывает, и что? Садись за руль.

И я села.

 Окончание следует