Кузьма Локаткин. Мужики

*  *  *

Каждое художественное произведение – способ передать свои мысли, чувства, а также воспоминания. Всё это есть в произведении Кузьмы Локаткина «Поэма в неоконченных новеллах». И что примечательно, автор подошёл к созданию своего детища без использования красноречия, литературных хитростей, и оно получилось легко читаемым и понятным.

Погружаясь в чтение романа, невольно вспоминаешь сюжеты из своей жизни, ощущаешь уют в ностальгии. Охватив немалый период времени жизни нашей страны, на примере её малого уголка и на примере своих героев Кузьма Локаткин отразил судьбы большинства обычных, но в то же время необычных личностей. От начала и до конца можно видеть не только как протекала история, но и передачу человеческих ценностей, а именно доброты.

Когда мы хотим впустить в дом свежий воздух, то мы открываем форточку и это нам даёт облегчение. А для того чтобы освежить мысли мы ищем приятное занятие. Одним из таких занятий является чтение. Думаю, что читатель испытает то же, что испытал я, ознакомившись с данным художественным материалом. Если хотите освежить себя и испытать «ощущение распахнутого окна», откройте роман Кузьмы Локаткина «Поэма в неоконченных новеллах».

Хайдар Тапаков,

писатель, член Союза писателей РФ и РБ

Новелла третья

Алексею шел двадцать пятый год. По возрасту выбился из парней, но так и не прибился к мужицкой компании. Ни тут, ни там, серединка на половинке. Нелегка судьба у них, у мужиков из рода Артамоновых. Своего деда Александра он хорошо помнил. Алеше двенадцать было, когда дед, не дожив до восьмидесяти, ушел в мир иной. Пятнадцать лет Александр отдал царской службе в драгунском полку. Участвовал в Балканской компании 1877–1978 годов, будучи еще молодым солдатом. Отслужив, тридцатипятилетний Александр привез домой жену Марию, батрачку тамошнего пана, обрусевшую хохлушку двадцати шести лет. Всю жизнь они прожили душа в душу, понимая и поддерживая друг друга.

У них родился сын Игнатий, через два года – дочь Катерина. Семья была обеспеченная, хлеба и скота в избытке. Подрос Игнатий и тоже – на царскую службу. Оттрубил пять лет в пехотном полку в Забайкалье. Вернулся в 1912-м. Годом раньше Катерина вышла замуж за хорошего парня из соседнего села и с мужем и его родителями уехала на Дальний Восток. Оттуда присылали несколько писем. Сообщали, что земли дали много, за счет казны приобрели лошадь и корову, и что от всяких налогов и податей семьи переселенцев освобождены на пять лет. Потом писали, что у Катерины родилась двойня – два мальчика.

Но грянули одна за другой война, революция, гражданская война, породившие неразбериху и хаос в стране. Переписка прекратилась. Навсегда. Что стало с ними на их Дальнем Востоке, так никогда и не узнали.

Игнатий женился в зиму перед новым, 1914, годом на хорошей девушке Аксинье. Нормально начали жить, но война разлучила их навсегда. Оставив беременную Аксинью, Игнатий ушел воевать. Дочь Зина родилась в конце четырнадцатого года. Зиночке было три, Аксинья сильно простудилась, провалившись под осенний лед на реке. Болела долго и тяжело. Так и не поправилась. Умерла. Все Артамоновы были темно-русые с обычными серыми глазами. А Зина – копия своей бабушки, хохлушки: черные волнистые волосы, жгучие тёмные глаза, неторопливая, спокойная и рассудительная, даже говорила с бабушкиным легким акцентом. Так и жила, копируя свою любимую бабушку с самого раннего детства.

В Поддубном с давних времен была своя четырехклассная школа, поэтому неграмотных в селе не водилось. Учились и мальчики, и девочки все вместе. Школа эта – гордость на всю округу. Даже в годы гражданской войны не прекращалась учеба. Правда, учителей не хватало. В самый разгар гражданской в село прислали новую учительницу – Елизавету Григорьевну. На постой, как тогда говорили, ее определили к Артамоновым. Дом большой, а жильцов – дед Александр, бабушка Мария да маленькая Зина. Елизавета Григорьевна оказалась общительной женщиной, быстро освоилась на новом месте, перезнакомилась со всеми жителями села. Люди приняли ее и очень уважали. Пришлась она по душе и Марии. С маленькой Зиной, ей шел пятый год, тоже нашла общий язык, читала ей по вечерам сказки, рассказывала интересные истории, которых знала множество. Часто собирались на ее рассказы и взрослые.

Летом девятнадцатого, навоевавшись на двух войнах, вернулся домой Игнатий. В свои тридцать лет Игнатий выглядел крепким и статным мужчиной с военной выправкой и лихо закрученными усами. Его не уродовал даже шрам на левой стороне лица от виска до подбородка, оставшийся от сабельного удара. Впервые взяв на руки дочь, Игнатий почувствовал тепло родного человека. Даже сердце заколотилось часто-часто. Зина его сначала дичилась, тянулась к бабушке или к Елизавете Григорьевне. Но постепенно привыкла и к отцу.

Игнатий как бы невзначай присматривался к Елизавете Григорьевне. Учительница вела себя просто, по-домашнему и, казалось, была в семье давно как своя. Это особенно нравилось бабушке Марии.

По вечерам Игнатий с дочерью и Елизаветой Григорьевной выходили погулять. Присядут на бревнышко на берегу Усманочки и ведут разговоры. О прошлом, о жизни. Елизавета Григорьевна рассказывала о себе. Она выросла в городе, отец был рабочим на фабрике, мать вела в доме хозяйство. Окончила гимназию и стала  учительствовать. За год до войны вышла замуж за рабочего парня, первого красавца во всей округе, Максима. Жили  хорошо, дружно. Началась война, и Максима призвали в армию. Погиб ее Максим в шестнадцатом году на Карпатах. У родителей Максима семья была большая, и Елизавета ушла к своим. Пришел с гражданской войны раненый брат, у которого было трое детей. Дети подросли, стало тесновато в доме. Посоветовавшись с родителями, она решила начать новую, самостоятельную жизнь. Так и попала сюда. Посмотрев на Игнатия и Зиночку, прижавшуюся к ней, улыбаясь, добавила: и не зря.

Игнатий, слывший хорошим рассказчиком, много говорил о своей, еще довоенной, службе в Забайкалье. Рассказывал, как два летних сезона в девятом и одиннадцатом году сопровождал с товарищами из полка ученых людей в экспедиции. Первый раз – в Монголию, где искали старые захоронения и делали раскопки. Второй – по Забайкальской тайге и горам. Там ученные разведывали золото и разные другие минералы.

– Весёлое и интересное дело было, – всегда добавлял Игнатий в конце рассказа.

Маленькая Зина слушала, притихшая, и обычно засыпала на коленях у Елизаветы Григорьевны. Отец уносил ее, бережно придерживая, боясь побеспокоить. Между Игнатием и Елизаветой Григорьевной складывались доверительные отношения и понимание. О любви разговора не было. Стеснялись. Да и возраст сдерживал.

В начале осени все вместе сидели за столом, ужинали. Елизавету Григорьевну считали уже полноправным членом семьи. Мария как заговорщица глянула на своего Александра. Он в ответ слегка кивнул и хитро улыбнулся.

– Лиза, – Мария впервые назвала ее не полным именем, – пришла пора, наверное, переходить в нашу семью. Для Зиночки, я уверена, ты будешь хорошей мамой. С чистым сердцем передам ее в твои надежные руки. С Игнатием, вижу, у вас складываются добрые отношения. А мужик он надежный и верный, как и отец его, всегда был и для семьи и для меня. Да и тебе не надо что-то в жизни искать. Считай, что нашла. Что тут наше, то и твое. Что скажешь Игнаша?

Игнатий слегка растерялся от неожиданной речи матери. Выручила Зина, сидевшая между отцом и Елизаветой Григорьевной.

– Теперь у меня есть мама, настоящая, – сказала она и потянулась к Елизавете Григорьевне.

– Ну что тут говорить, дочка все и сказала. Так, Лизавета? – Игнатий выжидательно поглядел на Елизавету Григорьевну.

– Пусть будет так, – ответила она, – будем жить одной семьей, так веселей будет. – Помолчав, добавила: – И надежней.

На следующий день повенчались в церкви, как настояла Мария. Вечером пришли родственники и близкие друзья, справили свадебку.

Новелла четвёртая

В лесной деревне Заречная было около двадцати дворов, расположенных в один ряд вдоль речки. Перед домами на краю поляны располагалась лесопилка. Рядом – навесы для сушки досок. Чуть поодаль – амбар. Более ста лет назад приехали несколько семей переселенцев и обосновались на широкой поляне на правом берегу Усманки. С испокон века жили артелью. Охотились, били зверя, собирали смолу, подсачивая вековые сосны. Зимой заготавливали бревна, вязали плоты прямо на льду речки и с весенним половодьем сплавляли их для продажи в степных деревнях. Усманка верст через двадцать поворачивала влево, уходила вдаль уже по степным районам. По заказам рубили и срубы домов. Держали лошадей – низкорослых, выносливых, неприхотливых.

Зато коровы были особой породы, крупные, как слоны. Они целый день бродили по лесу безо всякого присмотра. Вечером дружно, гуськом приходили домой. Молока за утреннюю и вечернюю дойку давали литров по двадцать и более.

При колхозах Заречная так и осталась «Артелью», только заказы стали выполнять через районные организации. Жили справно, нужды не было ни в чем, даже в лихие военные годы. Проводив большинство мужиков на фронт, бабы, как и везде, продолжали трудное и непривычное для них дело.

…Из-за поворота показались дома Заречной. Председателя артели нашли около ворот на территории лесопилки. Петрович – давний знакомый, мужик под пятьдесят, бывший фронтовик. Вернулся домой после госпиталя в сорок четвертом, год назад. Слегка прихрамывал после контузии, левая сторона лица иногда подергивалась, когда разволнуется. Присели на телегу поговорили о возможной сделке. Договорились. Тес и брусья были в наличии, а штакетник обещали нарезать к послезавтра.

Посмотрел привезенное зерно, постоял, подумал:

– Гороху бы мешка два-три, а то у нас своего нету, – попросил Петрович.

Алексей про себя улыбнулся: «Откуда у вас горох появится, если ни одной сотки пашни нету, кроме огородиков возле домов?», – но вслух говорить об этом не стал.

– Ладно, привезем вам гороху три мешка, бабам на горошницу, или сам приеду за штакетником, или, – Алексей посмотрел на Геннадия, – скорей всего Геннадий приедет.

Зерно сдали кладовщице в амбар.

– Вы, ребят, сами грузите, у меня сейчас ни человека свободного нет. Алексей, норму знаешь, тебя контролировать не надо, лишнего не увезешь – полушутя сказал Петрович. Погрузились, увязали.

– Алексей, я задержусь на своей подводе на часок, зайти бы, поговорить надо кое-куда, – тихо произнес Геннадий.

– Ладно, оставайся, я тоже к Дроновым зайду. Поедешь, посигналишь, – с пониманием поглядел Алексей на товарища.

Геннадий, работящий крепкий мужик, был всегда малоразговорчивым, «молчун» как его звали в селе. И отец Ефим у них такой же. Уходя на войну, Геннадий оставил дома отца, мать Наталью и жену Алену с семилетней дочерью Наташенькой, названной по бабушке.

Семья была крепкая, дружная. Хорошо жили, в достатке. Алена, хоть и не слыла красавицей, была по своему, привлекательна. Веселая. Сноровистая, везде поспевала. Мужа и дочь любила, какой-то особенной любовью. Все сделает для них вовремя и угодит и словами и делом.

Геннадий всю войну прошел без единой царапины, воевал в пехотном полку. Сначала дошел до Москвы, а потом – до Венгрии. Свои служебные обязанности выполнял молчаливо, но умело и надежно, по-крестьянски. Командиры им были довольны. Говорили, что на таких бойцов всегда можно положиться. Геннадий это знал и по-своему тихо гордился. Вперед без нужды не высовывался, но и сзади не задерживался. С умом воевал. Письма из дома получал часто. Сообщали, что дома все хорошо. Но сам понимал: что может быть хорошего, когда остались бабы, старики да подростки.

В конце сорок третьего Геннадий получил из дома известие, ударившее как обухом по голове. Умерла Алена. Что случилось, отчего померла, не сообщили. Просил прописать, что и как. Мать ответила: заболела и померла. И больше ничего.

Геннадий демобилизовался в августе сорок пятого, с первым потоком. Отец с матерью сильно постарели, но старались держаться лучшим образом. Наташа подросла и в свои двенадцать лет выглядела крепкой, солидной, почти девушкой. Была спокойная и рассудительная, малоразговорчивая, вся в отца. Мать ничего нового о смерти Алены не сказала. Не поднимая взгляда на сына, выдала ему свою «версию»: мол, у Алены что-то болело внутри, но она никогда не показывала виду – терпела. В конце сентября у нее началось кровотечение, отнялась левая сторона тела, остановилось сердце, и все… Случилось это за одну ночь.

Геннадий не поверил матери, понимая, что есть какая-то тайна. Но какая? Допытываться не стал, понимал, что бесполезно. Отец молчал. Правду знал только один человек, его мать Наталья.

В уборочную страду, в сорок третьем году, в июле, приехали из района на помощь в уборке урожая четыре мужика. Среди них был один, Миша. Веселый, рыжий, лет под тридцать. Деловой, смышленый, делал крестьянскую работу так, как будто всю жизнь только ею и занимался. Вот на этого рыжего Мишу и стала заглядываться Алена. Тот заметил взгляды местной красавицы и, как говорится, сделал шаг навстречу. Через неделю «это» и случилось. Догляделись друг на друга. Встречались тайно, под покровом ласковой летней ночи. Месяца через полтора помощники уехали. Алена же поняла, что беременна. Сначала думала, что ошиблась, подождала, – ошибки не было. Мысль о том, как она в глаза свекрови будет смотреть, дочери, людям, не оставляла ее ни на минуту. Алена знала, что в соседней деревне живет тетка Матрена, «знахарка», к которой кроме лечения от разных недугов обращались молодые девицы, а иногда и бабы, надеясь на избавление от «греха». Помогала не всегда удачно, но когда уж как. Не отказывала.

Поняв, что скрывать свой «грех» скоро будет невозможно, Алена решилась. Хмурым, сентябрьским утром, собрав узелок, сказала матери, что ей надо сходить в Дмитриевку часа на два-три. Наталья по простоте душевной не возражала.

Невестка ушла. День клонился к вечеру, Алены не было. Наталья забеспокоилась. Свечерело. Поужинав, Ефим ушел не ток, охранять насыпное в ворохах зерно. Наташа, видя, что матери целый день, нету дома, спросила у бабушки:

– А мама скоро придет?

– Скоро, скоро, дела у нее, иди дочка спать устала, наверное, за день.

Пришла Алена совсем затемно, бледная.

– Что с тобой? – встревожилась Наталья.

– Плохо мне, мама, прилечь надо.

Помогая Алене раздеваться, Наталья всё поняла: продолжалось кровотечение. Уложив невестку, Наталья заплакала:

– Эх, что же ты наделала?

После полуночи Алене стало хуже. Ноги и руки стали покрываться синевой. Боясь потерять сознание, ослабленная она проговорила:

– Прости меня, мама, тетка Матрена не хотела этого делать, говорила, что не выдержу, но я сама настояла. Она сделала, да вот как получилось… Собравшись с силами, продолжила: – Наташеньку не буди, пусть она не увидит меня такою. И сохрани мой грех в тайне. Гене ничего никогда об этом не говори, если Бог даст, жив останется. Придумай что-нибудь, что сказать.

Алена смолкла, силы покидали ее. Со слезами на глазах молча глядела в потолок. Лицо покрылось синеватыми пятнами, к рассвету Алена умерла.

Когда укладывали тело покойной в гроб, Ефим, догадываясь о причине смерти снохи, посмотрел на жену долгим вопрошающим взглядом. Наталья отвела глаза. Потом тихо сказала мужу:

– Не осуждай ее, Ефим, не осуждай…

И долго еще потом, садясь за стол обедать ли, ужинать ли, Наталья, глядя на место, где обычно сидела Алена рядышком со своей Наташенькой, всегда думала: «Эх, Алена, Алена, что же ты наделала?» И у нее выступали слезы жалости, обиды на эти проклятые обстоятельства жизни, подтолкнувшие Алену к последней черте.

Новелла пятая

В крайнем доме, с левой стороны деревни, жили Дроновы. Надо сказать, что в Заречной всегда промышляли готовой древесиной. Пилили доски вручную, маховой пилой, сушили под навесом.

Лет за восемь до войны, приобрели при помощи районных властей дизель швейцарского производства, работавший на нефти. Каким-то способом вышли на Матвея Дронова, механика, рабочего одного из заводов в соседней области. Переманили его к себе в Заречную. Дело было в конце зимы. Матвей привез семью: тихую, работящую жену и троих детей – сыновей одиннадцати и семи лет да девятилетнюю дочь Наташу. Мужики дружно, артелью, срубили дом для новых поселенцев, сарай и баню. Баня в Заречной – святое, в каждом доме своя. Место новоселам понравилось, люди тоже. Стали обживаться. Матвей был не только хорошим механиком, но и добрым слесарем и кузнецом. Хорошо разбирался в электротехнике. Весной запустили дизель. Как только мотор затарахтел, вся деревня сошлась, как на концерт.

Приобрели пилораму, циркулярную пилу, работать стало легче. Выпуск продукции увеличился. Районное начальство было довольно. Председателем артели в ту пору был Федор Петрович, энергичный и деятельный руководитель средних лет. Той же весной приобрели электрогенератор, провода, лампочки. Все оборудование выделило районное руководство, в качестве премии за хорошую работу. Приладили к дизелю дополнительный шкив и запустили электростанцию.

Поставили вдоль деревни столбы, монтеры из района натянули провода, в каждый дом провели проводку, подключили лампочки по две-три штуки. Осветили лесопилку. К осени как чудо света «лампочки Ильича» пришли в глухую лесную деревню. Радости у людей было! Приобрели электромоторы, строгальный станок. Стали производить обрезные строганные доски. Доходы лесовиков повысились.

С приездом семьи Дроновых произошел переворот в привычном укладе на приусадебных участках. В Заречной никогда не сажали картофель, покупали или меняли в Поддубном. А земля была добрая, плодородная. Сзади домов до речки на каждый двор приходилось по десять-двенадцать соток огородной земли. Ограда была от дома до речки, в крайних домах с левой и правой стороны, в три-четыре жерди, чтобы блудливая корова не забрела. Весной все участки вспашут подряд, мужик пройдет от забора до реки туда-сюда, вот и межа между огородами. По-над речкой сажали капусту, морковь и другие овощи. Остальное поле засевали кто чем: кто сеял просо, кто горох или овес, или просто травой зарастало.

Дроновы привезли с собой ведер двадцать картошки. Анна Борисовна, жена Матвея, узнав, что здесь картофель не садят, сохранила семена. Весной посадили картофель и другие овощи. Семена все были отборные, проверенные годами. Она любила заниматься выращиванием овощей. Это у нее было от отца-агронома, более тридцати лет прослужившего в имении богатого землевладельца, на берегу Волги под Самарой. Хозяин любил заниматься разведением овощей, гордился этим, семена лучших сортов приобретал в разных странах Европы. Мать тоже любила заниматься овощами. От родителей и достались эти элитные семена европейского производства семье Дроновых.

Во время цветения картофеля все соседи приходили любоваться на мощные кусты с бело-синими цветами. Но самое чудо явилось в конце лета и начале осени. На кустах висели помидоры размером с добрый заварочный чайник. Капуста – весом по пуду и более. Арбузы, дыни, огурцы радовали глаза своими размерами и урожайностью. А картофель удивил всех. Помогать копать собрались почти все женщины. Накопали больше двухсот ведер. Клубни крупные, отборные, размером больше литровой банки. Мякоть белая с розовато-синеватым кончиком. На вкус рассыпчатая, ароматная, даже сладковатая.

По принципу «поможешь ты, помогут тебе» Анна Борисовна на каждый двор отдала по четыре-пять ведер картофеля. И себе хватило. С той поры картофель и другие овощи стали сажать только от Анны Борисовны. Постепенно этот картофель и другие овощи разошлись и по соседним деревням. Семья Дроновых стала считаться в Заречной своей.

Потом в войну урожайный картофель, когда хлеб шел на фронт, спасал многие семьи от голода и недоедания. Не зря его прозвали вторым хлебом.

Новелла шестая

Алексей родился в двадцать первом году. В семье был полный порядок. Мама, Елизавета Григорьевна, занималась школьными делами и как всякая учительница, да еще на селе, выполняла общественную работу. Дед Александр с отцом вели свое крестьянское хозяйство, и успешно. Алексей сколько себя помнил, все время проводил с бабушкой Марией и сестрой Зиной. Бабушка души не чаяла в своих внуках, всю свою любовь делила на Зину и Алешу. От дочери Катерины не было никаких известий. Уехала на Дальний Восток – и с концом. Алексей рос расторопным, смышленым и веселым парнем. В друзьях недостатка не было. Дружил и с ребятами из своего села, и с ребятами из лесной деревни Заречная. В школе учился хорошо. На ту пору школа в Поддубном стала семилеткой. Из соседних деревень ребятишки, начиная с пятого класса, учились в их школе. Правда, не все, а только желающие. Были и такие, что после четырёх классов, считали образование законченным. Как правило, в учебный год в селе в каждом доме – один-два постояльца. Обычное явление того времени.

При школе была богатая, по местным понятиям, библиотека. Алексей много читал, начиная со второго класса. Читал безо всякой системы, стараясь узнать, как устроен мир, что творится в нем, о путешествиях, особенно любил фантастические романы. Так же, как его дед Александр и отец, был хорошим рассказчиком. Когда рассказывал, его слушателями было не только сверстники, но и взрослые. Повествовал интересно, будто сам бывал там, о чем говорил. А уж от малышей совсем отбоя не было. Окружат его и просят историю. Разве откажешь? Алексей, пересказывая прочитанное, и сам что-нибудь придумывал. Ребятишки его сочинения принимали на веру.

В совхоз Артамоновы вступили одними из первых, в двадцать девятом. Этому способствовал дед Александр. Он убежденно говорил, что на земле надо работать сообща, а не каждому на своем клочке. На больших полях без межей и разделительных границ. На таких полях и урожай будет больше. Он был убежден, что со временем землю будут обрабатывать машинами. Труд на земле станет легче, люди счастливее.

Лет за шесть до войны Зина вышла замуж. О ее замужестве оставались добрые воспоминания всех сельчан. Зина и ее подруга Надя были активными комсомолками, работали на ферме. В совхозе жили две семьи Малининых, два родных брата, Семен и Иван. У них и дома стояли рядом. У братьев было по сыну. Их обоих звали Александрами. У Семена был сын выше ростом второго Александра на целую ладонь. Их так и различали: Сашка Большой и Сашка Маленький. Зина вышла замуж за Сашку Большого, а Надя – за Сашку Маленького. Свадьба была в один день в начале июля, после посевной. Общую свадьбу устроил тот самый директор совхоза, первый директор, который из рабочих. Гуляли на свадьбе всем селом.

К началу войны у Нади было двое детей, мальчик четырех лет и девочка Машенька двух лет. Зине детей «Бог не дал», как говорила бабушка Мария.

Алексей учился в шестом классе, когда к нему пришла первая любовь. Через два дома от них жили Васильевы. Их дочь Соня училась в ту пору в четвертом классе. Как-то вроде само собой они стали ходить всегда вместе: он выходит из дома со своей полевой сумкой, она ждет у ворот. Идут, держась за руки. После уроков опять Соня найдет причину задержаться, чтобы домой из школы идти вместе с Алешей. Инициатором их встреч и прогулок почти всегда была Соня, хотя она и моложе его на два года. Сначала их дразнили «жених и невеста», но со временем оставили в покое. Идут они, держась за руки, разговаривая о своих, интересных только для них делах, и нет им никаких забот, все у них ладно.

Посмотрит на них соседка, им вслед вздохнет задумчиво:

– Господи, какие же они счастливые.

И так продолжалось до самой разлуки, до осени сорокового года.

После окончания седьмого класса, отдохнув пару недель, Алексей пошел к директору совхоза. Только что заступивший на должность директора, Антон Никитич, бывший агроном, принял Алешу, усадил на стул:

– Ну, что, Алексей, какую новость принес? Рассказывай.

– На работу пора определяться, Антон Никитич.

– Что сказать тебе, Алексей, парень ты рослый для своих лет, крепкий, твой отец и дед Александр такими же были. Пойдешь в кузницу помощником к Николаю? А то он один остался. Отец его, видимо, откузнечил, прихварывать стал, отставку попросил. Да ему уже давно пора на отдых, всю жизнь у горна провел. А работы много. Пойдешь?

– Пойду, это же интересно, железо ковать. – Улыбнулся: вот ребята позавидуют.

– Ну, и отлично, завтра же приступай. А потом, года подойдут, на шофера пошлем учиться.

– А что завтра-то, сейчас и пойду. Спасибо за доверие, Антон Никитич, буду стараться, не подведу, – заверил директора довольный Алексей.

Помощником Алексей оказался толковым, ремонтировали плуги, бороны, подковывали лошадей. Николай, потомственный кузнец, как говорится, от отцов и дедов, был старше Алексея лет на двенадцать, веселый, смешливый и добрый.

Встречи и прогулки с Соней продолжались по вечерам, в любую погоду. Директор, не забыв своего обещания, послал Алексея на курсы шоферов в райцентр. А Соню, которой к тому времени исполнилось шестнадцать, тоже отправили учиться, на курсы счетоводов, в соседний район. Это была первая разлука влюбленных, на целых три месяца. Окончив учебу, вернулись домой почти одновременно, настоящими специалистами. Соня превратилась в настоящую девушку-красавицу. Пышные темно-русые волосы, слегка волнистые, подстрижены по моде до плеч. Небесно-синие глаза смотрят на мир приветливо и весело. Радость жизни переполняла ее молодую душу.

*  *  *

В сороковом году Алексея призвали в армию. При расставании он сказал Соне:

– Ну, вот, пора настала, пойду я послужу, отдам долг Родине, а ты давай старайся тут. Осваивай свою профессию. А приду со службы, и начнем новую совместную жизнь. Не разлюбишь? Дождешься?

– Алеша, ну как ты мог так сказать? Обидеть меня хочешь? Не получится.

Стояли, обнявшись, ни от кого не прячась, чуть грустноватые, но верившие в свою судьбу. Верили, что все будет так, как они задумали, и никак иначе.

Что они могли тогда знать? Какая жизнь уготована им, этим счастливым и любящим друг друга молодым людям?

В тот теплый солнечный сентябрьский день на службу уходило пятеро. Из Поддубного с Алексеем – Семен и Василий. Из Заречной – двое: Иван Дронов и Петр, сын Петровича, председателя артели, молчаливый и страстный охотник. Они все были одногодки, вместе учились в школе до седьмого класса. Не сказать, что дружили, но отношения между ними были хорошими, товарищескими. Словом, одноклассники.

Петра провожала влюбленная в него, все это знали, Наташа, сестра веселого красавца Ивана Дронова. Провожали всем селом с гармошкой и выпивкой под разудалые частушки. С веселыми шутками и напутствиями. На грузовике, поставив скамьи поперек кузова, ребята-призывники вместе с провожающей молодежью и с той же гармошкой уехали в райвоенкомат. Вечером провожающие вернулись. Призывников со всего района на автобусах в ночь отправили в Уфу.

Месяца полтора в одном из учебных лагерей под Уфой призывники прошли первичную военную подготовку. Учились маршировать по плацу, копать окопы, изучали оружие, в основном винтовку-трехлинейку, знакомились с гранатами. Приняли присягу на верность Родине и были направлены в полки.

Пятеро наших ребят попали на запад в Белоруссию. Алексей и Петр – в отдельный саперный батальон, остальные трое – по разным стрелковым полкам. Алексей и Петр начали службу минерами. После Нового года Петра отправили в армейскую школу снайперов. Дороги их разошлись.

Алексей с охотой изучал хитрое дело минера. Ему было интересно, учеба давалась легко. К весне теоретические занятия были закончены. Началась практика, игры со смертью. Началась война.

*  *  *

Саперный батальон в составе дивизии принял бой в первый день войны. Началось отступление с боями и потерями в личном составе. При отступлении взрывали мосты, важные объекты, минировали дороги, полосы перед боевыми порядками своих частей. Работы было невпроворот. Теряли людей, заменяли новыми из других частей, выходивших из окружения группами и поодиночке. Поредевший наполовину саперный батальон со своей обескровленной дивизией к концу сентября подошел к Москве. После пополнения дивизия заняла оборону южнее столицы. И опять минирование, разминирование, жесткая оборона и, наконец, в декабре – рывок на запад. Снова оборона, снова рутинная солдатская работа.

Алексею везло. До сентября сорок третьего года ни единой царапины. Хотя провел два года в боях – то в обороне, то в наступлении. Уходили товарищи, погибали, выбывали по ранению. На замену приходили новые. Алексей же – как заговоренный: ни одного осколка, ни пули для него не нашлось.

Прогрохотала жесточайшая битва под Курском и Орлом. Наступило затишье. Наши войска заняли оборону. Минеры продолжали свою солдатскую работу. Провожали группы разведчиков за линию фронта, проделывая проходы в минных полях, встречали, снова минировали проходы. Бывало, и не встречали. Уйдет группа разведчиков – и нет их. Ждут одну ночь, другую, третью… – не пришли. Уходят другие.

К сентябрю немцы стали бросать с самолетов мины какой-то новой системы, на парашютиках. Саперный взвод располагался на окраине полуразрушенной деревни в двух домах. Подобрав такую мину, Алексей решил ознакомиться с ней, узнать, что там внутри. Присев на полусгнившем бревне метрах в пятнадцати от дома, он, держа мину в левой руке, внимательно рассматривал ее. Ну, ничего особенного. Он этих мин всяких систем, и русских и немецких, сотни раз в руках держал. Заметив чуть оттопыренную скобочку, потянулся за ней правой рукой. Лейтенант, взводный, проходя мимо, заметил:

– Осторожно, Артамонов, как бы не рванула.

– Не впервой, товарищ лейтенант, – проговорил Алексей, поворачивая голову вслед лейтенанту, левую руку машинально поднял вверх. В этот момент, он каким-то необъяснимым чувством почуял: сейчас рванет. Завалился на правый бок, держа мину в высоко поднятой руке.

Рвануло. Лейтенант не успел упасть на землю, только пригнулся, пряча голову. Выпрямившись, повернулся к бойцу. Алексей лежал на земле. Из дома выскочили товарищи, среди них девушка-санинструктор со своей сумкой. Алексей даже не успел испугаться, тупо смотрел на поврежденную левую руку. Двух пальцев – мизинца и безымянного – с частью ладони как не бывало. Из оторванной ладони сначала капельками выступала кровь. Затем потекла обильно. Девушка торопливо и ловко перебинтовала рану. Посадила Алексея, осмотрела и ощупала:

– Чисто, ни одной царапины.

Лейтенант стоял на том же месте, было видно: с ним тоже что-то не ладно. Сержант, помкомвзвода, осмотрел командира:

– Гимнастерка целая, товарищ лейтенант, а ремень осколком почти напрочь срезало, вот с левой стороны, на боку.

– То-то я почувствовал, будто меня в спину мешком сена ударило, – произнёс лейтенант. - Что-то ноги дрожат. Никогда раньше такого не было. Не дрожали, – он посмотрел на Алексея.

– Встать сможешь?

Алексей сидел и таращился на товарищей, словно не понимая, что они от него хотят. Подошли два бойца, поставили Алексея на ноги. Ноги были как ватные, голова кружилась, в горле образовалась тошнота. Все плыло как в тумане.

– Ксеня, – обратился лейтенант к санитарке, – давай его в санбат. Сержант, проводите до места. Доведете? – Спросил он двух бойцов, стоявших рядом с Алексеем.

– Доведем, – ответила за них Ксеня. – Не доведем, так донесем, впервые что ли, – смущенно улыбнулась она.

Доставили раненого в санбат, находившийся неподалеку. Через два дня Алексей на санитарной машине-полуторке с группой раненых отправился в госпиталь, в Днепропетровск.

Организм молодой, здоровый, рана заживала. В декабре на медкомиссии, осмотрев его руку, председатель комиссии подполковник медслужбы с легкой усмешкой сказала:

– Ну что, Артамонов, отвоевался, домой поедешь, – потрогала покалеченную ладонь. Средний палец – крючком, большой и указательный действовали нормально, сгибались и разгибались.

– Видишь, как удачно получилось, хотя у тебя сейчас полторы руки. Живи, могло быть и хуже. А этими двумя пальцами тебе будет удобно девок щупать, – и рассмеялась. Смех у нее получился невеселый, неестественный, как бы с печалью и сожалением. В начале января сорок четвертого, Алексей вернулся домой.