Кусчуй Непома. Купидон

– Санька, ужинать иди! – позвала с кухни мать.

– Ща, – пробурчал Санька.

С балкона он смотрел на девятиэтажку напротив. Четвертый этаж, первое окно от подъездного, скорее всего, кухня. Девичья голова в боковой узенькой форточке. Вертится – то туда, то сюда.

Девочку звали Лена. Лена Колоскова. В мае, под конец прошлого учебного года, она вывихнула ногу и вынуждена была сидеть целую неделю дома. И разве это не обидно, когда весна-теплынь, когда все подружки гуляют на улице, а ты дома, потому что с распухшей лодыжкой какие прогулки? Вот Ленка и проводила целые дни у окна. Тогда-то Санька и заприметил ее. Не то чтобы девчонка, тем более – старше его, была ему сама по себе интересна. Скорее, он наблюдал за ней, как юннат наблюдает за какой-нибудь букашкой. С неким эмпирическим интересом исследователя фиксируя, когда букашка появляется в окне, когда исчезает, куда смотрит, с кем из подружек и как часто переговаривается. Интерес исследователя букашек не пропал и тогда, когда Ленка, прихрамывая, стала появляться на улице. Потом наступило лето. Месяц в пионерском лагере, поездка на неделю к родственникам в Белоруссию, а потом снова Санька увидел в окне Ленку и возобновил свои ученые занятия. Его интересовало все. Почему она вечно торчит вечерами в окне вместо того, чтобы, например, смотреть телевизор? Почему, выбегая из подъезда, открывает наотмашь дверь, а та через секунду бьет по косяку – и так, что слышно у него на балконе? Почему она так трясет головой, сбрасывая с лица челку, почему именно так запускает в волосы руку? Почему присаживается, чтобы поднять мяч, а не нагибается? Почему так неловко бросает его, и тот летит куда-то в сторону, а не в руки подружек? Вот он ведь никогда бы так не сделал. Ни с дверью, ни с мячом, ни с волосами. Впрочем, волосы у Саньки были короткие. Мать, едва они отрастали так, что можно было закрутить прядь на палец, тащила сына в ненавистную парикмахерскую, где тетка-парикмахерша, почему-то обязательно толстая, елозила по нему животом и дергала тупыми ножницами волосы. А потом ему отчаянно стыдно было появляться в классе.

Ленка Колоскова училась в той же школе, только на два года старше. Правда, пятые классы учились в правом крыле, а седьмые – в левом. В конце мая прошлого учебного года Санька возвращался из школы домой. Он шел и пинал перед собой камушек, задавшись целью подсчитать, за сколько пинков догонит его до своего подъезда. Но вот камушек подскочил и стукнул по лодыжке прихрамывающую впереди девчонку. Она обернулась, покрутила пальцем у виска.

Вблизи Ленка была совсем иной. Широкое лицо, вздернутый, в веснушках носик. Всего этого с балкона не разглядишь. Вот разве что только прическу. А она была такая, как у героини одного фильма с дурацким названием «Бум». Не то чтобы героиня ему понравилась, но факт: если бы не прическа, он вообще бы ее не запомнил.

Санька покрутил в ответ у виска.

– Сам дурак! – сказала Ленка и свернула на тропинку, которая вела к ее подъезду.

– Носекомая, – чуть слышно пробурчал Санька. «Носекомыми» он, с подачи отца, называл обладателей вздернутых носов.

Он дождался, пока Ленка хлопнет подъездной дверью, и свернул на дорожку, ведущую к своему дому.

Вечерами в соседнем с кухней окне, пока не задергивали шторы, он видел голубое пятно телевизора. Конечно, это окно ее квартиры, рассуждал Санька, иначе быть не может. Планировку в том доме он наверняка не знал, но трезво рассудил, что расположенные рядом окна – это окна одной и той же квартиры. Но чтобы утвердиться в своих предположениях, а заодно и нарисовать план норы носекомой, он брал транспортир, восстанавливал перпендикуляр к дому напротив, замерял угол направления на телевизор, логично предполагая, что тот стоит в дальнем углу комнаты, измерял глубину своей комнаты, потом шагами мерил ширину обоих домов, в конце концов пускал в дело теорему Пифагора и тригонометрические функции, о которых ему рассказал как-то отец. Вряд ли бы Санька, спроси его, ответил, зачем ему это было нужно. Просто он сам придумал себе задачу, сам нашел методику ее решения и сам решил. Ни для чего. Удовлетворяя свой эмпирический интерес исследователя.

– Санька, сколько раз повторять, иди ужинать!

– Ща, – ответил Санька и поплелся на кухню.

Подогретая на сковородке картошка, пунцовая сарделька и соленый огурец заполняли глубокую тарелку.

– С хлебом ешь, – мать положила рядом кусочек черного хлеба.

– А папа где? – спросил Санька.

– Не знаю… На работе задерживается. Ешь.

Мать плюхнулась на табурет, запустила вилку в картошку.

– С хлебом, еще раз повторяю, ешь.

После ужина он отпросился на улицу.

– Уроки выучил?

– Выучил.

– Тогда иди. Только недолго.

Мать давно уже ограничивалась в контроле за учебным процессом сына таким вопросом. Санька числился в хорошистах, а если и приносил домой двойку, то она знала, что это случайность, глупость, ведь парень умный и – что самое главное – умеет держать себя в рамках. А уж его въедливость и дотошность заставляли думать, что сыну прямая дорога в ученые. Впрочем, для начала нужно окончить школу, а потом поступить в институт в Ленинграде. Или еще лучше – в Москве.

Санька прихватил арбалет и выскочил из квартиры.

Это был даже не арбалет, а арбалетик сантиметров двадцать длиной. Сделанный им самим после прочтения какой-то книжки Вальтера Скотта. Санька нашел в БСЭ статью, срисовал конструкцию. Подумал...

Деревянный брусок в качестве ложа, на одном конце которого изолентой был примотан обрезок шариковой ручки, служивший направляющей для стрельбы. Проволока – лук, резинка – тетива, алюминиевая бельевая прищепка – спусковой механизм. Стрелял такой арбалетик стержнями от шариковой ручки. Стержень с зазубринкой для тетивы вставлялся в обрезок ручки. Нажимаешь на прищепку – и стрела летит в цель. Дальность стрельбы зависит от натяга тетивы. Натяг тетивы – от упругости проволоки и силы прищепки. В лучшем случае стрела могла пролететь через всю квартиру.

Хоть вышел арбалет неказистым и угловатым, но Санька гордился им. Оно и понятно: сам же придумал и сделал. Только у отца выпросил синюю изоленту. Дворовые пацаны быстро сварганили по Санькиному примеру себе такие же арбалетики. Еще один повод для гордости.

– Привет, Сардина! Чего это у тебя?

Как назло во дворе был только Вовча. Пацан на два года старше и на голову выше Саньки. И волосы у него были курчавые и длинные. И брюки расклешенные.

– Сам ты сардина!

– Да ладно, чего ты, покажь!

Вовча был не из этого двора, заходил сюда не каждый день, а потому знать не знал о новом поветрии у местной пацанвы. Санька протянул Вовче арбалет. Тот взял его пренебрежительно двумя пальцами, словно гусеницу какую, повертел, дернул за тетиву, послушал, как она поет.

– И чё, эта хренотень стреляет?

– Это не хренотень, это арбалет.

– Ну я и говорю, что хренотень. Чем стреляет?

Санька показал стержень.

– Это ты на уроках стержнями перекидываешься?

– Нет. Это мы так стреляем.

– Ну, покажь.

– Пойдем за дом, там у нас коробки спрятаны.

В фундаменте давно снесенного деревянного дома, который уже начинал зарастать неведомо как пробившимися сюда тополиными веточками, Санька хранил пустые спичечные коробки.

Попасть в коробок даже с пяти шагов было непросто. Вовча пару раз стрельнул, потом вернул арбалет.

– Для детсадовцев игрушка.

– Сам ты для детсадовцев, – обиделся Санька. И достал из тайника еще одну стрелу. С иголкой на конце. Это изобретение тоже было гордостью Саньки. Чтобы вставить иголку в стержень, нужно было выковырять из наконечника шарик, тот самый, из-за которого шариковая ручка называлась шариковой. В отверстие просовывалась иголка с просунутой в ушко ниткой, потом наконечник вставлялся в сам стержень, нитка выводилась наружу и накручивалась на стержень. Такие стрелы уже не были безобидными.

Как-то раз Санька выронил из рук заряженный арбалет. Тот, как и положено правильному бутерброду, упал на прищепку, тетива сыграла, и стрела с иглой вылетела из арбалета. Санька сначала боли не почувствовал, он стоял и глупо смотрел на то, как из большого пальца ноги торчит стержень, ставший как будто продолжением пальца. Боль появилась потом, острая, но закричать Санька не мог, дома были родители.

Однако прятать стрелы на улице Санька стал после того, как однажды мать заметила маленькие точки сколов на полировке диванных ручек. «Не понимаю, – сказала она, – что это такое и откуда берется?» Санька пожал плечами, а про себя решил, что если мать увидит стрелу с иголкой, то она все поймет. И ему влетит.

Вовча повертел в руках стрелу, однако мнения своего не изменил: детсадовская игрушка. Впрочем, арбалет его уже больше не интересовал. Около соседнего дома, того самого, в котором жила носекомая, на скамейке расселись девчонки.

– Пока, – сказал Вовча и, сунув руки в карманы, поплелся в сторону скамейки.

Санька видел, как Вовча с важным видом прошелся пару раз мимо, но девчонки не обращали на него внимания. Потом он подкрался сзади, тихо вылез из кустов и закрыл глаза носекомой. Та от испуга заверещала, вцепилась в руки Вовчи. Но оторвать их от лица не могла. Вовча всем видом показывал остальным девчонкам, чтобы они не выдавали его.

Чем все кончилось, Санька не узнал.

– Санька! Мусорка пришла, – на балконе стояла мать. – Бегом мусор выносить!

– Пусть папа вынесет.

– Папа еще не вернулся с работы.

Потом Санька снова встретил Вовчу. Тот, хмурый, сидел на фундаменте старого дома. В руках у него был коробок. Он по одной жег спички и бросал в траву. Девчонки по-прежнему сидели на скамейке. Санька пристроился рядом с Вовчей, вложил стрелу в арбалетик.

– Не вышло? – спросил Санька, кивнув в сторону девчонок.

– Чего не вышло? – Вовча истратил последнюю спичку. Отбросил в сторону коробок.

– Ну…

Санька и сам не знал, чего не вышло. Спросил просто так. Чтобы как-то оправдать свое нахождение здесь. Он поднял коробок, поставил его на фундамент и выстрелил. Стрела вонзилась в самый уголок коробка, свалив его вниз.

– Ну… – Санька поднял коробок. – Не будет она за тобой бегать.

– Почему не будет? Будет. Я способ верный знаю.

– Какой?

– Дай-ка мне твою штуку.

Санька недоверчиво посмотрел на Вовчу.

– Давай, не бойся, отдам потом. И стрелу давай.

Санька медлил.

– Хочешь узнать способ – давай арбалет.

Они вышли на асфальтовую дорогу. Вовча остановился у люка канализации. Обычного, с надписью по кругу «Адрианополь», с дырочками для стока воды.

– Все очень просто. Нужно наступить на люк, трижды плюнуть через левое плечо, сказать: «Земля-земля, такая-то – ты моя» и все.

– Что все?

– Тогда девчонка за тобой бегать будет, как привязанная.

– Да?

– Не веришь?

Вовча наступил на канализационный люк, трижды плюнул через плечо:

– Земля-земля, Ленка – ты моя!

– И что? Ленка теперь твоя?

– А чья? Твоя, что ли?

Санька недоверчиво посмотрел в сторону скамейки.

– А если я… ну в смысле другой наступит и тоже плюнет и скажет.

– Смотри, в канализацию не провались.

– Ну а если?

– Ну а если, то… – и Вовча сжал кулак, и кулак этот повис у лица Саньки.

И Вовча снова пошел в сторону девчонок. Пряча за спиной арбалет.

Санька наступил на люк.

– Земля-земля… – тут он замялся, вспомнив кулак, но все-таки закончил: – Носекомая, ты моя!

Через несколько минут Санька увидел, как вся девичья компания с носекомой во главе бежит за Вовчей. Санька отвернулся и пробурчал:

– Земля-земля, Ленка, ты моя!

Когда Санька вернулся домой, отец сидел на кухне и доедал картошку, с унылым видом тыкая вилкой в сковородку.

– Чай свежий заварить? – спросила его мать.

– Что?

– Чай, говорю, свежий заварить? Оглох, что ли?

– Да.

Отец в последнее время вообще был какой-то рассеянный. Даже когда Санька просил изоленту для арбалета, отец не сразу понял, чего хочет от него сын.

Санька сел на свободный табурет. Мать протиснулась мимо него с заварочным чайником.

– Папа, а правда, чтобы девчонка стала твоей, нужно встать на люк, плюнуть три раза через левое плечо и сказать: «Земля-земля, такая-то – ты моя»?

– Чего? – не понял отец. – Какой люк?

– Канализационный.

Отец глянул в сторону туалета, куда зашла мать выплеснуть старую заварку.

– Земля-земля, говоришь… – он посмотрел в сковородку, будто не сковородка это была, а именно тот самый канализационный люк. – Если все было бы так просто: встал, плюнул и сказал, – проговорил отец и бросил вилку в сковородку.

Прозвучало это странно, и Санька невольно поежился.

Через несколько дней Вовча объявился с арбалетом. Большим, где-то с полметра длиной. Крепкое выструганное ножиком цевье. Арбалетная дуга – изогнутая и начищенная до блеска стальная полусантиметровая в диаметре проволока. Тетива – вырезанная из велосипедной камеры резиновая полоска. А самое главное – у этого арбалета был спусковой механизм. Не чета бельевой прищепке. Стрелы целиком деревянные: древко, оперение, набалдашник вместо наконечника. На фоне такого оружия все эти арбалетики, стрелявшие стержнями от шариковой ручки, казались в самом деле детсадовскими игрушками. Дальность стрельбы тоже впечатляла. Первая же пущенная стрела улетела метров на пятьдесят.

Конечно же, всем захотелось себе такие арбалеты. Санька с жалостью смотрел на свой. Однако сделать большой арбалет он не мог. Тут пробуй не пробуй, получится вряд ли. Даже если найти стальную проволоку, даже если обстругать деревяху и приладить тетиву, спусковой механизм Саньке был не по зубам.

Надо сказать, что у Вовчи был особый талант. Он спокойно мог из алюминиевой проволоки выгнуть профиль какого-либо автомата или пистолета. Пальцы его уверенно гнули проволоку, и прямо на глазах из нее получались финка или «шмайсер», или пистолет, хочешь – «ТТ», а хочешь – «наган». Даже обычная рогатка, сделанная им из той же проволоки, выглядела как произведение искусства – ровная, симметричная, гладкая. Любо-дорого смотреть.

Санька глаз не сводил с рук Вовчи, словно фотографировал движения – как они отмеряют длину, как гнут проволоку, как наматывают ее ровными слоями, как, многократно перегибая, отламывают остаток. А потом сам пытался сделать то же самое. Так же отмерять, гнуть, наматывать и отламывать. Но все его поделки выглядели жалко. И Санька не понимал, почему так происходит. Конечно, из его рогатки стрелять было можно, а смотреть на нее без слез – нет. В какой-то момент Саньке показалось, что все дело в той легкости и скорости, с какой работали пальцы Вовчи. И он тоже пытался крутить проволоку как можно быстрее. Однако выходило еще хуже. Он мучился и терзался тайной, пока кто-то из пацанов не произнес это слово – «талант». И только тогда Санька смирился: у Вовчи талант, а у него – нет. И бессмысленно повторять за ним его движения. Все равно не получится.

И если уж с алюминиевой проволокой так, то что говорить про арбалет!

И поначалу Саньке казалось, что арбалет – недостижимая мечта. Но после того, как с помощью Вовчи – не безвозмездной, впрочем – кое у кого из пацанов появились похожие игрушки, понял, что мечта не такая уж недостижимая.

– Сделай мне такой же, – попросил Санька Вовчу.

– Ладно, – ответил Саньке Вовча. – Но если ты тоже кое-что для меня сделаешь.

– Чего?

– Видишь, – Вовча достал из кармана сложенный в несколько раз лист бумаги. – Это нужно отдать Ленке.

– Кому? – не понял Санька.

– Ленке Колосковой. Она в том доме живет, – Вовча кивнул в сторону девятиэтажки.

– А-а, носекомой, что ли?

– Как ты сказал? Носекомой? – заржал Вовча.

– Ну, я так называю ее. У нее нос вот такой. – Санька ткнул пальцем в свой нос, задрав его кончик.

– Слушай, Сардинелла, я ей расскажу, как ты ее называешь.

– Не надо.

– Боишься, что ли?

– Нет, не боюсь. Просто не надо. Я же не чтобы обидеть ее…

– Ну смотри… Словом, отнесешь ей записку.

– А чего ты сам не можешь? Ты же сказал «земля-земля она твоя». Зачем теперь еще и записки?

– Мал ты еще. Так надо. И потом, как я ей при всех записку передам? Соображаешь?

– А я как?

– Ты арбалет хочешь или нет?

Как и где отдать записку носекомой? На улице? Так она все время с подругами. В школе? В школе еще сложней. Не зайдешь же к ней в класс и не вручишь при всех эту чертову записку.

Пару дней Санька ломал голову над непростой задачей. Он узнал в каком классе учится носекомая. Выписал себе расписание уроков 8 «В». Прикинул, что если просто передать письмо не получится, то, быть может, лучше подсунуть его в портфель. Да, это самый верный путь. Подойти незаметно и сунуть письмо в боковой кармашек портфеля. И желательно сделать это в суете перемены. Или, например, после последнего урока, когда 8 «В» ринется в гардероб. Вот прямо на лестнице, когда носекомая будет спускаться вместе с другими, можно и попробовать провернуть эту операцию. Там, прямо на сходе с лестницы узкое место, где встречаются два потока учеников: те, что спускаются со второго и третьего этажей, и те, что выходят из рекреации первого. А лестница там идет в подвал, в котором находится школьный тир – там в зимнее время шли занятия у старшеклассников по начальной военной подготовке. Вот там Санька и подождет носекомую.

В четверг – на этот день Санька наметил реализацию своего плана – у 8 «В» было четыре урока. А у него, у Саньки, пять. Последний – английский. Санька заранее попросил своего соседа по парте Борьку Смирнова забросить портфель в кабинет английского. За пять минут до конца четвертого урока Санька попросился выйти. И когда прозвенел звонок, он уже находился под лестницей. Поначалу все так и было – столпотворение, суета, шум-гам. Санька стоял в полумраке лестничного пролета, сжимая в кармане изрядно потрепанную записку.

Но вскоре волна учеников схлынула, и носекомой он не заметил. Неужели пропустил? Как он не учел, что в толпе можно запросто не заметить ее! Он от злости на себя стукнул кулаком по перилам, те гулко завибрировали. И вдруг лестница снова наполнилась голосами. Кто-то пробежал, прыгая через ступеньку и стуча портфелем по перилам. Кто-то вышел из коридора первого этажа и стал подниматься вверх по лестнице. Защебетали девчоночьи голоса. И Санька увидел среди подруг Ленку Колоскову. Еще шаг, и она скроется в коридоре, ведущем в центральный вестибюль. Санька вытащил из кармана записку и решительно преодолел лестничный пролет. Он уже видел заветный портфель, как неожиданно уткнулся носом во что-то мягкое, отскочил, словно мячик, и вдруг услышал звонкий шлепок. Голова его мотнулась в сторону, сам он отлетел к стене. И увидел перед собой старшеклассницу, у которой то место, куда ткнулся носом Санька, изрядно выпирало вперед. Старшеклассница, отвесив Саньке пощечину, спокойно, как будто ничего не случилось, скрылась в рекреации первого этажа.

Щека горела. Санька стоял, держась за нее рукой, готовый от стыда провалиться сквозь землю. Только что при всех ему дали пощечину, и сделала это девчонка, пусть и старше его на четыре года, а то и на все пять. И это видели все, кто оказался на лестнице, а это полшколы, а назавтра об этом узнает вся школа, даже распоследняя мелюзга.

Санька сидел на уроке английского и все держался за щеку. Она горела, и Саньке казалось, что сквозь ладонь видно, что она красным-красна. В классе хором спрягали неправильные глаголы, а он не мог отойти от позора, который случился на перемене. И вдруг пришедшая мысль, что и носекомая тоже все видела (а она видела, видела!), еще больше усилила страдания Саньки.

После глаголов пошли вопросы, и Санька пару раз вынужден был подниматься и отвечать, и делал он это, стараясь стоять так, чтобы никто не видел отмеченной позором щеки.

Все, конечно, объяснялось простым недоразумением. Ни для кого не было секретом, что тем полутемным лестничным пролетом нередко пользовались мальчишки, чтобы заглядывать под юбки идущим по лестнице девчонкам. Этого-то Санька и не учел. Когда старшеклассница – девица уже в самом соку – увидела, что из-под лестницы выбегает один такой юный любитель, то включила воспитательный момент.

Эпизод занял ровно три секунды: девица вколола воспитательную дозу так лихо, что никто ничего не заметил. В гвалте, стоявшем в коридоре, шлепка пощечины было не слышно.

– Ну как, отдал записку? – спросил Вовча. Он только что на глазах у Саньки отдал новенький арбалет Лехе Казакову. Понятно дело, что не за так.

– Отдал, – соврал Санька.

– Ну и?..

– Что ну и?..

– А она что?

– Ничего. Взяла. Теперь за тобой арбалет, – сказал Санька, наблюдая за тем, как пацаны перочинными ножиками усердно строгают стрелы. Санька тоже мог бы строгать стрелы, но арбалета у него не было. А строгать просто так – вдвойне обидно.

– А ответ? – Вовча поднялся с лавки. И всем: – Айда на пустырь по голубям стрелять.

Пацаны потянулись за ним.

– А про ответ разговора не было, – Санька увязался вслед за всеми.

Вовча вдруг обхватил Саньку за шею, легонько сжал и тихо, но внятно сказал:

– Она должна ответить. Принесешь ответ до вечера субботы, в воскресенье будет тебе арбалет. Свой отдам. А так отдам его вон Гундосу.

Дома Санька вытащил из кармана школьных брюк записку Вовчи. Конечно, нехорошо читать чужие письма. Однако арбалет все же хотелось. И суббота была уже послезавтра.

«Лена. Пойдем в кино в субботу вечером. Я билеты куплю. Вова.»

Вот так так: влюбился Вовча. В кино зовет. Потом пойдут на танцы…

Впрочем, это не его дело, уговаривал Санька себя, его дело – арбалет.

Но что носекомая могла ему ответить? Если рассуждать логически, то, во-первых, согласиться. Но согласиться за носекомую – верный путь к разоблачению. Она же не согласится на самом деле… А Вовча будет ждать…

Значит, отказ, почему-то с облегчением подумал Санька. Ну, хорошо, отказ. К примеру…

Нет!

Это как-то мало. Такое и писать не стоит. Лучше:

В субботу не могу.

Но тогда Вовча всунет ему еще одну записку:

Давай в воскресенье.

Вовча упрямый. И будет Санька так без конца туда-сюда бегать с записками. Нет, нужно придумать что-то такое, чтобы Вовча навсегда отстал от нее.

Однако в голову ничего толкового не лезло. Ведь не мог же он написать, что она уезжает к бабушке в деревню (это в сентябре-то!) или что заболела или сломала ногу.

Впрочем, сложность была не только в том, что написать в ответной записке. Но и в том, как это сделать. Почерк у Саньки корявый. И совсем не девчоночий. А попытайся он подделать почерк, то вышло бы еще хуже. И Вовча мог легко раскусить обман. Тут и по шее можно схлопотать, не то что арбалет заработать.

Вот разве что упросить кого-нибудь из одноклассниц. Но кто за здорово живешь согласится на это? Да еще не станет задавать вопросов? И не растрезвонит на всю Ивановскую?

Санька на листе бумаги быстро написал фамилии всех одноклассниц.

Ольга Кныш – примерная, до зубовного скрежета, и ни в каких сомнительных делах участвовать не станет.

Вика Лебедева – то же самое.

Светка Пустыха – ей вообще ничего доверять нельзя. Через полчаса вся школа будет знать.

Ирка Быстрова – у той почерк хуже, чем у самого завзятого двоечника.

Санька перебирал фамилии, взвешивал, словно на весах, варианты.

Размышления прервал отец. Санька, увлеченный решением задачи, не услышал, как тот вернулся с работы. Отец резко распахнул дверь, осмотрел невидящим взглядом комнату сына и хотел было снова закрыть дверь, но тут, видимо, все-таки заметил Саньку.

– Мать где? – спросил он, стараясь четко выговаривать слова. И Санька понял, что отец пьян.

– Мама к соседке пошла.

– А ну-ну… Спи. – И отец погасил свет и закрыл дверь.

Пьяным отца Санька видел не раз. Не так чтобы это случалось часто, однако все же случалось. И Санька знал, что в таком состоянии лучше отца не трогать. Тот быстро уснет. А на утро будет просить прощения у матери и как-то ненатурально, слишком любезно разговаривать с ним, с Санькой.

Посидев пару минут в темноте, Санька все же зажег свет. А потом тихонько открыл дверь и выглянул в большую комнату. Отец, так и не сняв уличной обуви, развалился в кресле. И уже спал.

Левая рука отца свалилась с живота и брякнулась об пол. И Санька заметил, что рядом с креслом лежит какая-то бумажка. Он поднял ее и увидел написанное аккуратным женским почерком:

Простите, Андрей Сергеевич, у меня есть другой мужчина.

Что это была за записка и как она оказалась на полу, Санька не знал. И анализировать эту ситуацию он не стал, поскольку понял: вот оно, решение. Причем и первой, и второй задачи. Он просто отрежет «Простите, Андрей Сергеевич» вместе с запятой и получит полноценный ответ нужного содержания.

Подумав, Санька отрезал и «мужчину».

В субботу после школы во дворе объявился Вовча. Из окна Санька видел, что возле него вьется Гундос.

Нужно было действовать. В кармане у Саньки лежал «ответ» носекомой. Оставалось только набраться решимости и отдать записку Вовче. Мать возилась на кухне с ужином. Санька крикнул ей, что пойдет на улицу. И, не дождавшись ответа, выскочил из квартиры. Во дворе ни Вовчи, ни Гундоса не оказалось. Наверняка пошли на пустырь стрелять по голубям.

Санька выбежал со двора и тут же наткнулся на Вовчу. Он сидел на камне и пассатижами пережимал в стальном проушке арбалетовой дуги тетиву. Рядом лежала стрела.

– Привет! – сказал Санька, и рука его сжала в кармане записку.

– Привет, Сардина, – Вовча едва поднял на Саньку глаза.

– А где Гундос? – отчего-то спросил Санька, не решаясь перейти к главному.

– Гундос откусил нос. Держи арбалет.

– Это мне? – удивился Санька.

– Тебе. Бери. Ты же хотел.

– Хотел, – Санька осторожно взял арбалет, все еще не веря происходящему. Он тут же забыл про записку. – Это ты мне сделал?

– Нет, свой отдаю. Мне не нужен.

– Почему?

– По кочану.

Разглядывая арбалет, Санька не заметил, что Вовча смотрит на девятиэтажку.

– Стрелять будешь? – спросил Вовча.

– Ага.

– Давай покажу.

Вовча оттянул тетиву, вставил стрелу в желоб и протянул арбалет Саньке.

– Вон туда стреляй, там никого нет.

Санька навел арбалет в сторону пустыря и нажал на спуск. Щелкнула резина, стрела улетела. Санька завороженно следил за ее полетом.

Стрела упала в большую лужу, за которой начинался пустырь. Лужа здесь была всегда, она высыхала только в самую жару, а сейчас, в начале сентября, после недавних дождей, она разлилась особенно широко.

Санька посмотрел на Вовчу. Тот развел руки в сторону: мол, сам виноват.

– У меня стрел больше нет. Беги, доставай.

Санька оставил арбалет возле камня, а сам понесся к луже, на ходу прикидывая, как ему добраться до стрелы. Лужа глубокая и грязная, полная всякого мусора. В ней даже лягушки водятся. Стрела плавала прямо посреди лужи.

Санька прыгнул на автомобильную покрышку, с нее перепрыгнул на полузатопленный деревянный поддон. Поскользнулся, нога поехала, и ему пришлось, чтобы удержать равновесие, переступить…

Боль была резкой, Санька подлетел вверх и очутился снова на покрышке. Он смотрел на левую ногу. Из свода стопы обильно текла кровь. Мятая консервная банка, которой не было видно в мутной воде, острым краем вошла как раз между полосками кожи сандалии.

Санька, позабыв о стреле, кое-как перескочил на край лужи. Теперь дома влетит! — мелькнула мысль. Нужно остановить кровь. Санька дернул первый попавшийся подорожник, плюнул на него и попытался залепить рану. Кровь заливала сандалию, подорожник не держался. Санька сел на землю, заткнул рану ладонью. И тут почувствовал, что в глазах у него мутится, и он медленно проваливается в темноту.

Когда он пришел в себя, то увидел перед собой носекомую и Вовчу.

– Жив, – сказала Ленка.

– Жив, – подтвердил Вовча. – Куда он с подводной лодки денется?

– Его домой надо, а то одним платком не обойдется здесь. Может, и врача вызвать.

– Ну вот, так в кино опоздаем, – пробурчал Вовча, поднимая Саньку.

Санька скакал на одной ноге, опираясь на Вовчу. Другая нога была перевязана платком, сквозь него проступала кровь. Ленка шла следом и несла окровавленную сандалию.

Они не заметили, откуда взялся мужик в трениках и майке. Он схватил оставленный бесхозным арбалет и в несколько ударов разбил его о камень. Обломки швырнул в разные стороны.

– Чтоб этого я больше не видел! – рявкнул он, отряхивая руки. – Купидоны хреновы.

Санька плакал не от боли, от обиды. Он сидел дома на подоконнике с перевязанной ногой, и из его глаз катились слезы. Вот, казалось бы, мечта исполнилась… И вдруг – раз и баста, как будто все только пригрезилась. Он и арбалет-то не успел толком подержать в руках, только нажал на курок… Стрела улетела – и унесла с собой и сам арбалет.

Мать его не ругала, а деловито взялась промывать ногу водой, накладывать ватные тампоны, бинтовать.

– Весь в отца, – говорила она. – Тот тоже, чего ни коснется, так себя покалечит.

Убедившись, что кровь больше не идет, она пошла чистить к ужину картошку. Санька доковылял до окна, взобрался на подоконник. Он смотрел в окно и чувствовал, как по щекам текут слезы. Еще и эти двое в кино… Бегом побежали… Успели наверняка.

И тут Санька увидел отца. Тот шел неровной походкой. Вдруг остановился, оглянулся. Сделал несколько шагов назад. Встал на люк канализации, трижды плюнул через левое плечо, губы его зашевелились. «Земля-земля», – угадал только Санька, а дальше уже нет.

Ленка Колоскова и Вовча встречались до конца школы. Потом Ленка уехала в Ленинград, поступила там в пединститут, Вовча же устроился на завод токарем. Каждый выходной он поездом мотался к ней. Через год он загремел в армию. Оттрубил два года в ракетных войсках. Писал из Забайкалья Ленке письма, она отвечала, но чем дальше, тем реже. За месяц до демобилизации Вовча узнал, что Ленка вышла замуж за сокурсника. И долгожданный дембель сменился сверхсрочной службой. На втором году сверхсрочной он вытащил из-под колес МАЗа-547 молодого бойца. Однако при этом пострадал сам. Колесо многотонной машины раздавило ему руку. Кисть ампутировали. Вовчу комиссовали.

Все это Вовча рассказывал Саньке лет через пятнадцать после того случая с арбалетом. Встретились они случайно на улице. Санька приехал из Петербурга на похороны отца. Тот, когда Санька поступил в институт, бросил мать, обзавелся новой семьей. Но пришли девяностые, сердце не выдержало ритма новой жизни.

Вовча заманил Саньку к себе выпить по маленькой. Вовча говорил и говорил, опрокидывая одну стопку за другой, культей вытирая губы. А Санька отпивал понемногу от своей. И не решался сказать Вовче, что Ленка Колоскова вот уже два года как его жена.

Из архива: август 2015г.