Вольдемар Заккит. Угринович

Был у меня приятель, молодой, энергичный инженер Николай Николаевич Филатов, с которым мне пришлось прослужить вместе весь 1920-й год в инженерных войсках Красной Армии. Познакомились мы в конце апреля, в вагоне, при переезде штаба Северо-Кавказского военного округа из Саратова в Ростов-на-Дону, а там вскоре получили назначения в один район, первый – командиром прожекторной роты, второй – командиром саперной роты, раскинутых повзводно на Азовском побережье, на протяжении от Азова до Ейских укреплений. Общность в работе, совместные поездки по побережью с ночевками на хуторах, некоторые даже общие черты во взглядах и характерах – все это очень скоро сблизило нас до приятельских взаимоотношений.

В обществе Филатова считали весельчаком и балагуром, и он действительно в любой компании был всегда уместен. В дамском обществе он занимательно философствовал о бессмертии майских жуков или отпускал остроумно-пикантные анекдоты, сухость ученых споров смягчал комическими репликами, в кутящих компаниях выкидывал благородные скандальчики… Но в то же время для серьезных дел был и молчалив, и честен, и храбр.

Однажды, в середине мая, мы возвращались из Ростова к себе в Азов. На пароходе случайно разговорились с молодой, хорошенькой фельдшерицей, Наталией Автономовной Горобец, едущей в двухнедельный отпуск к брату. По прибытии в Азов мы на пристани с ней расстались, но в тот же день к вечеру Николай Николаевич снова встретил ее в городе и привел на нашу квартиру. Оказалось, она не нашла ни одной подводы, попутной к родному хутору, расположенному в Шабельском районе, в 80-ти верстах от Азова и вынуждена переночевать в Азове. Случайное знакомство с нами на этот раз принесло ей пользу. На следующее утро нами предрешена была поездка до Шабельского, следовательно, мимо ее хутора, и мы любезно предложили ей место в нашем фаэтоне. После ужина устроили ее на ночлег к нашей квартирной хозяйке, а утром, с восходом солнца выехали в путь.

В селах Круглом и Порт-Катоне у нас были служебные остановки, да и лошадей надо было подкормить, так что до хутора Николая Горобца, так звали брата нашей попутчицы, добрались лишь с последними лучами заходящего солнца.

На хуторе нас приняли весьма радушно, благодарили за услугу, накормили лукулловским ужином и оставили ночевать.

Быстро отяжелев от жирного ужина и выпитой водки, мы с Филатовым скоро удалились в отведенную нам комнату на покой. Сквозь набегавший сон я смутно слышал за стеной чьи-то приглушенные рыдания, но вскоре уснул богатырским сном.

Утром я проснулся от дробного стука в окно. За ночь небо заволокло тучами, и дождь крупными каплями барабанил в стекла. Часы показывали половину шестого. Спать уже не хотелось и, наскоро одевшись, я вышел. В доме царила тишина, но, выйдя во двор, я нашел всех за работой. Николай Автономович под навесом с помощью нашего кучера доканчивал разделку только что зарезанного барана, а его жена, дородная Екатерина Никитична в прилегающей летней кухне из этой баранины готовила завтрак. Из образцового спиртогонного аппарата тонкой струйкой лилась живительная влага, а десятилетняя дочь Настенька поддерживала под ним равномерный огонь.

Дайте же и мне работу, сказал я, но Екатерина Никитична замахала руками: «Что вы, что вы! вы уж нас извините, что разбудили вас». «У нас такое разделение труда, – вставил Николай Автономович, – Хозяева готовят, а гости поедают. Так что ваша работа впереди».

Надо сказать, что Николай Автономович представлял собою тип украинского хуторянина в полной мере, как по наружному виду круглой, откормленной фигуры с брюшком, так и по хлебосольству и присущему украинцам юмору речи. С последними его словами на проезжем степном тракте послышался грохот колес, и из-за угла сарая выехала тачанка, в которой сидели двое мужчин в полувоенных одеждах.

В короткий момент, пока тачанка была на виду, я не успел даже хорошо рассмотреть ни ее, ни седоков, но мое внимание поразило другое обстоятельство: Николай Автономович как-то весь съежился, будто его больно стегнули хлыстом, а выглянувшая из кухни Екатерина Никитична заметно побледнела и попятилась.

После долгого неловкого молчания Николай Автономович проговорил, сердито глянув в сторону тракта: «Мой хороший друг проехал, чтоб он удавился!» В дверях дома показался Николай Николаевич, и все явно обрадовались его появлению как предлогу переменить разговор, и о проехавшей тачанке умышленно забыли. Именно умышленно, ибо я на лице Екатерины Никитичны неоднократно ловил пробегавшие по нему больные тени.

К завтраку явилась и Наталия Автономовна. Завтрак с выпивкой прошел оживленно, а тем временем перестал и дождь, выглянуло солнышко. Когда же мы с Филатовым собрались в дорогу, хозяева усиленно просили нас заезжать к ним с ночевкой каждый раз, когда будем по делам в их районе.

II

После этого прошло две недели. За это время мы с Филатовым два раза еще проездили свой район, но на хутор «Горобцы» не заезжали. Правду сказать, мы охотно бы променяли бы наши бивуачные ночевки в Шабельском на гостеприимный кров семейства Горобцов с чистой постелью и вкусным столом, но у нас не хватало дерзости использовать приглашение, ведь мы все-таки для них были чужими людьми.

Когда мы вернулись в Азов из второй поездки, вслед за нами вошла квартирная хозяйка и доложила, что часа за три до нашего приезда заезжал какой-то хуторянин и привез барана. Николай Николаевич взглянул вопросительно на меня, я на него… Высказали было предположение, что баран завезен сюда по ошибке, но хозяйка уверяла, что ошибки никакой нет, крестьянин мол ясно сказал, что баран прислан для двух военных инженеров.

Разгадка не заставила себя долго ждать: в дверь постучали, и в комнату вошел крестьянин, весь в мучной пыли. «Здравствуйте господа! Здравствуйте граждане! К вашей милости есть письмо», – сказал он, протягивая конверт и недоумевая, кому из нас его вручить.

Николай Николаевич взял письмо, вскрыл, прочел и не слова не говоря, передал его мне. Письмо было от Наталии Автономовны: «Уважаемые товарищи! Я знаю, что вы дважды были в Шабельском, но почему-то к нам не заглянули. Вас приглашали искренно, и каждому вашему приезду будут рады, но если это вас не устраивает и наше общество вас не привлекает, то скажу вам больше (но это уже под секретом), ваши возможно частые посещения нашего хутора нам нужны как хлеб, как жизнь!.. Почему, я вам скажу при встрече, но письму доверять не могу, да и выйдет слишком длинно. До скорого свидания! Наталия Горобец».

Пока я дочитывал письмо, Николай Николаевич разговаривал с крестьянином:

– Скажите, любезный, не вы ли привезли барана?

– Так точно, я… тоже от Горобца.

– Когда же собираетесь ехать домой?

– Да, вот сейчас и выеду. К ночи доберусь до Круглого, там у кума заночую, а утречком спозаранку и домой.

– Так вы уж будьте добры, завезите от нас Горобцу поклон и записочку.

– Отчего же не завести… с удовольствием.

Николай Николаевич набросал несколько слов, вложил в конверт и отдал крестьянину, с просьбой передать завтра же.

– Что вы об этом думаете? – спросил меня Николай Николаевич, когда крестьянин ушел.

– А черт его знает, что я думаю! Вернее всего, ничего не думаю и, так же как и вы, не знаю, что думать. Но какое-то чутье подсказывает мне, что это не пустая болтовня взбалмошной барышни.

III

На следующий день около двух часов в канцелярию дивизионного инженера, где мы с Филатовым занимались, неожиданно явилась Наталия Автономовна и с первых слов заявила, что она к нам с ночевкой.

Николай Николаевич в этот день был менее занят работой и вызвался проводить нашу гостью на квартиру, а через час, придя домой, я застал их за горячим спором по поводу барана. Наталия Автономовна заявила, что она является хозяйкой хутора и баранов наравне с братом и требует, чтобы баран был немедленно приготовлен к сегодняшнему обеду. Кроме своего барана она ничего другого есть не станет.

Было уже около полуночи, когда наша трапеза кончилась и гости разошлись. Когда мы остались одни, Наталия Автономовна сделалась вдруг серьезнее своего пола и возраста. Прежде всего, она осведомилась, не может ли кто подслушать наш разговор, затем взяла с нас обещание сохранить тайну и тогда лишь приступила к повествованию, ради которого собственно приехала к нам.

– Не знаю, – начала она, – хорошо ли я делаю, что рассказываю вам то, что вы сейчас услышите, но утопающий, говорят, хватается за соломинку. При этом мне хочется верить, что вы сдержите слово и не разгласите тайну. Вам же я должна рассказать для того, чтобы вы поняли, как необходимы ваши ночевки на хуторе и какую радость вы принесли бы, если бы вовсе поселились там. Скажите, вы ничего не слышали про Угриновича?

После нашего отрицательного ответа она продолжала:

– Ну, где же вам, приезжим, слышать, когда даже местные жители, среди которых он вращается, ничего не знают о нем. Знают только пострадавшие, но из пострадавших живые набрали в рот воды, чтобы не разболтать, то, что знают, а мертвые тем более не расскажут… Угринович – это кошмар нашего побережья, атаман шайки самых отъявленных негодяев. Шайка, правда, небольшая, человек восемь, но все они головорезы, один другого отчаяннее, и с этой шайкой по ночам Угринович навещает хутора. В нашем районе мало уже осталось хуторов, где он еще не побывал. Каждую ночь с ужасом ожидания ложатся спать. В комнатах не спят, а бросают дом на произвол бандитов и расходятся кто куда. Зарываются в скирды соломы, уходят в кукурузные поля, лишь бы спрятаться на случай налета шайки. А на некоторых хуторах он уже побывал по два раза. Есть полное основание думать, что к нам он тоже придет вторично.

Пока разговор шел о неведомых нам хуторах с неведомыми нам обитателями, мы с Филатовым слушали с интересом, с каким вообще слушают или читают рассказы о похождениях разбойников. Теперь же, когда рассказ коснулся знакомой нам семьи, он получил для нас совсем иную окраску. Мы встрепенулись и, кажется, оба в один голос воскликнули:

– Значит, он и у вас уже побывал?

Наталия Автономовна ответила не сразу. До сих пор экзальтированная, говорившая с нервным подъемом, она вдруг замолчала, не способная говорить от душивших ее рыданий. Наконец, с трудом подавляя подступивший к горлу комок, заговорила снова, но уже каким-то замогильным голосом:

– Да, он был у нас… месяц тому назад… Когда будете на хуторе, пойдите в наш фруктовый сад… там увидите свежую могилу…, эта могила моего отца… Его не убили, а медленно, зверски замучили… вырезали ножницами на спине кожу кусками… добивались того, чтобы он сказал, где спрятаны деньги… Бросили в агонии и приказали никого посторонних не допускать. Не разрешили даже звать врача, чтобы никто не видел ужасные следы преступления. Не разрешили и хоронить на кладбище… должны были, как собаку, закопать в саду, да и то крадучись, ночью, чтобы никто не видел. Для соседей и знакомых его просто нет дома: выехал куда-то погостить.

– Позвольте, – не выдержал Николай Николаевич, – Я понимаю, что бывают люди, способные на самое жестокое дело, но ведь они сильны, пока оперируют на месте преступления, какое же влияние они могут иметь в деле похорон или призыва врача?

Наталья Автономовна сквозь слезы горько улыбнулась:

– В этом то и главный ужас. Угринович держит все побережье в таком страхе, что никто не может ни принять мер ограждения от будущих налетов, ни искать возмездиям за совершенные преступления.

– А почему же никто не обратиться к местным властям за защитой?

– Почему? Да потому, что власть – это Угринович, а Угринович – это власть. Ночью он грабит, режет и насилует на хуторах, а днем он местный начальник милиции, а бандиты его шайки на день превращаются в милиционеров, сторожей или просто праздных обывателей, числящихся безработными на бирже. Все это знают, каждого бандита знают в лицо, а кому жаловаться? Был из пострадавших один храбрец, написал донесение и повез в Ростов, так его агенты Угриновича по дороге задержали, отняли бумагу, вернули самого на хутор с приказом никуда не отлучаться, а ночью пришли и вырезали всю семью, пять человек, никого в живых не оставили.

– А почему вы думаете, что Угринович должен вторично посетить ваш хутор?

– Придет обязательно! Ведь он тогда денег не получил и на этом не успокоится. Отец умер, до конца пыток уверяя, что никаких денег не имеет, но он ведь этому не поверил. Наш хутор считается в районе одним из самых богатых, поэтому Угринович уверен, что у нас должны быть деньги припрятаны. Но, если они и есть, то даже нам неизвестно их местонахождение. Отец, несмотря на пытки, не указал место, а после ухода бандитов через несколько часов скончался, не приходя в сознание. Теперь брат и его жена изводятся ожиданием вторичного нашествия. Брат говорит, что за последний месяц единственный раз они спали в доме в ту ночь, когда вы ночевали у нас.

– А во время первого нашествия вас не было на хуторе?

– Нет, ведь я служу и живу в Ростове. Мне сообщили уже спустя почти две недели, и теперь только я приезжала специально, чтобы выплакаться на могиле отца. И она снова залилась слезами.

– Но какую же пользу могут принести наши посещения хутора? – спросил я, когда она несколько успокоилась.

– О, большую пользу! Угринович не решится напасть на хутор, когда там имеются посторонние люди, да еще вооруженные. Во-первых, можно ожидать отпора, но главное – Угриновичу нужно избегать огласки, а ведь посторонних не заставишь молчать, как молчат хуторяне, у которых на хуторе остаются семьи в качестве драгоценного залога. Притом ваши приезды на хутор будут всегда неожиданны, так что Угринович никогда не будет уверен в успехе.

Николай Николаевич, некоторое время ходивший в раздумье по комнате из угла в угол, остановился теперь перед Наталией Автономовной.

– Скажите, не можете ли вы указать более точно еще на кого-либо из его шайки? Ну, например, кого-либо из его милиционеров?

– Нет, – ответила Наталия Автономовна, подумав, – Это мог бы сделать брат, он их всех хорошо знает, но он этого не сделает. Если вы его спросите, он, пожалуй, будет отрицать даже сам факт нападения Угриновича и убийство отца. Я лично знаю одно, что ближайшим и самым свирепым сподвижником Угриновича считается некий Васька Косой, но тот служит не в милиции, а в каком-то другом учреждении, если только вообще служит. Отыскать его легко, личность слишком приметная. У него один глаз сильно изрыт оспой и с таким богомерзким выражением, что невольно бросается в глаза. Его знает каждый житель побережья и, если не ошибаюсь, проживает он в Порт-Катоне.

– Еще один вопрос, Наталия Автономовна, назовите мне хоть некоторые обиженные Угриновичем хутора? Вы оказали нам честь своим доверием, так уж доверяйте теперь до конца и знайте, что чем полнее будет доверие, тем полнее мы сможем его оценить. Я и сам еще не знаю, на что мне это. Знаю только, что нужно что-то сделать, но сделать так, чтобы никого не подвести, чтобы создать поворот не к худшему, а к лучшему. А пока для будущих возможных проектов мне нужны факты, как козыри для уверенной игры.

– Хорошо, я вам скажу, но это бесполезно. Никто из них вам ничего не раскроет, тем более что они вас не знают. Ну вот, например, Коломоец… Его хутор в восьми верстах от нас. Отец ослеплен и опозорена дочь, моя соученица по гимназии. Затем хутор Дубко – дважды ограблен… Да проще сказать, что три четверти хуторов в нашем районе пострадали.

– Вполне достаточно, – проговорил Николай Николаевич, занося фамилии хуторян в блокнот.

– Что вы намерены предпринять? – спросил я Николая Николаевича, когда мы остались вдвоем?

– Определенного плана пока нет, ответил он, стаскивая сапоги, но согласитесь, что дело придется иметь с человеком сильной воли, решительным и неглупым. Вот я и решил ехать в Ростов за подкреплением, чтобы не кормить собак, когда уже выедем на охоту. А пока – спокойной ночи! И Николай Николаевич, улегшись в постель, отвернулся к стене.

Утром Филатов вместе с Наталией Автономовной уехал в Ростов, а на следующий день вернулся с бумажкой от начальника Особого отдела Русанова на право операций по ликвидации бандитизма на Азовском побережье и с двумя агентами, прикомандированными в его распоряжение. За это дело он, очевидно, взялся горячо, ибо в тот же день к вечеру уже выехал на побережье со своими агентами.

Однако через три дня вернулся в Азов недовольный. Вечером он рассказал мне о результатах своей поездки. Ночевал одну ночь в «Горобцах», сходил в сад и нашел действительно могилу, а в спальне хозяев видел портрет отца, обвитый трауром. Видел в Порт-Катоне и Ваську Косого, но пока не трогал его, чтобы не поднять тревоги и таким образом не упустить главного героя. Агенты тем временем на двух ограбленных хуторах раздобыли сведения, что во всех случаях бандой, действительно руководил Угринович. Но скверно то, что самого-то Угриновича не нашел. Оказалось, что уже четыре дня, как тот оставил службу в милиции и перешел агентом на железную дорогу на станцию Щербиновка, а на его месте начальником милиции сидит его бывший помощник. Этот последний, сообщая об Угриновиче, вел себя так, что у Николая Николаевича не оставалось сомнений, что и он является сообщником бандита. Съездил в Щербиновку, но там не добился никакого толку. В Щербиновке никто не знает Угриновича, а, быть может, кто и знает, да скрывает. Агентов своих Николай Николаевич разместил в Порт-Катоне, чтобы следить неусыпно за квартирой Угриновича, и в Екатериновке, расположенной на другом краю района, на границе Кубани. Пораскидывали мы умами и так и сяк, но ничего не придумали, для ускорения развязки. Оставалось ждать появления Угриновича на горизонте.

А наутро, едва мы пришли в канцелярию, Николай Николаевич подошел ко мне и, ни слова не говоря, сердито бросил передо мною записку следующего содержания:

М.Г.

Берегитесь шутить с огнем! Мой добрый совет – оставить затеянную игру, которая вам будет не по плечу.

Угринович.

Прочитав записку, я посмотрел вопросительно на Филатова.

– Нашел на своем столе, – пояснил он. – В запечатанном конверте, но без марки, очевидно, доставили нарочным.

Спросили мы дежурного по канцелярии, спросили других сотрудников, но никто не мог сказать, кем и когда доставлено письмо.

– А я, знаете, рад письму Угриновича, – сказал мне после занятий, идя домой, Николай Николаевич. – Во-первых, он этим письмом сам снял последние сомнения в правдивости рассказов о его похождениях и, во-вторых, показал одну свою характерную черту – способность бравировать. Этим он ослабляет себя и ускоряет развязку.

Мы выехали на побережье через день. В Порт-Катоне Филатов повидался со своим агентом и узнал, что на квартиру Угриновича приходил не сам Угринович, а кто-то, имевший ключ от квартиры, и вынес оттуда небольшой узелок. Агент проследил его до Екатериновки, но там потерял из виду и, передав приметы этого человека своему коллеге по ремеслу, вернулся в Порт-Катон.

До хутора «Горобцы» мы добрались, как всегда, к вечеру и на этот раз не проехали мимо. Нашему приезду заметно обрадовались. Екатерина Никитична, собравшаяся было ехать в Екатериновку с шерстью, отложила даже свою поездку, хотя лошади были уже готовы.

Чтобы насладиться вечерней прохладой после знойного дня, ужинали во дворе, а после ужина, когда девочка ушла спать, а хозяйка на кухне перебирала посуду, Филатов буквально огорошил Николая Автономовича неожиданным вопросом:

– Скажите, вы не знаете, где сейчас обретается Угринович?

Николай Автономович смутился и не сразу ответил:

– Откуда мне знать, он у меня не спрашивается… И на что он вам нужен?

Филатов, глядя на него в упор, ответил прямо:

– Он нам нужен для того, чтобы освободить вас и все побережье от его банды раз и навсегда. Если вы что-либо знаете, не скрывайте, а помогите нам.

Николай Автономович беспокойно заерзал на стуле, будто под ним была горячая плита.

– Как хотите, но я ничего не знаю.

– Может быть, вы даже не знаете, от какой болезни умер ваш отец?

Горобец перестал ерзать на стуле и сидел потупившись, бледный. Мы тоже молчали и ждали. Наконец он собрался духом.

– Если уж вы все знаете, то мне отрицать не приходится, но помочь вам я ничем не могу. Угринович, правда, уже не начальник милиции, но это дело не меняет, а может быть даже хуже. Он будет грабить, а новый начальник будет его прикрывать.

– А этот новый начальник тоже из шайки Угриновича?

– А как же! Кто же этого не знает! Ведь это он насиловал мою жену на моих глазах, пока я лежал в двух шагах связанный. Последнее сообщение Николай Автономович сделал уже почти шепотом, оглядываясь на кухню, и глаза у него стали влажными.

– А кто принимал участие в пытке отца? – продолжал задавать вопросы Филатов. Вы уж простите, что я вызываю у вас больные воспоминания, но для уверенной игры нам нужен полный материал.

– Что, воспоминания, – махнул рукой Николай Автономович.– А как вот Угринович узнает, что я вам все это сообщил, то перережет нас всех, как баранов, и воспоминаний не оставит.

– Ну, положим, Угринович об этом узнает тогда, когда он будет для вас уже безопасен, пробовал я успокоить его.

– Ой, вы не знаете Угриновича! – покачал он головой. Не справиться вам с ним.

Филатов, сначала рассердился было, но в это время подошла Екатерина Никитична, и он сказал усмехнувшись:

– Я вижу, вы так напуганы, что напоминаете крыловскую мышь, для которой «сильнее кошки зверя нет». А я вот, не боюсь сцепится с ним, лишь бы найти его… Жаль, что не знаю его в лицо.

– В первый ваш приезд он был очень близко, вставила Екатерина Никитична.

– Не он ли в тачанке тогда проехал? – спросил я.

– Он самый. Ведь он разъезжает открыто. Что ему прятаться. Он, знаете, до какого нахальства дошел? Ночью грабит хутор, а утром вызывает пострадавших в милицию и говорит: «Если вам предъявить вчерашних бандитов, вы узнаете их?» Пострадавший хуторянин, конечно, знает их всех и пуще всего самого Угриновича, но божится и клянется, что никого не узнает. А один по глупости ляпнул, что узнает, так его, миленького, два дня держали в милиции и били смертным боем, пока не уверились, что он уже никого не узнает. Вот и на завтрашнем процессе, я заранее знаю, никто не будет свидетельствовать против Угриновича.

– Позвольте, позвольте, что за процесс завтра? – всполошились мы с Филатовым оба.

Николай Автономович взглянул укоризненно на жену, но потом, очевидно, решил, что уже поздно идти на попятный и сообщил сам:

– Угринович завтра будет в Ростове. Там у него дело в трибунале и свидетелями вызваны несколько наших соседей-хуторян. Дело пустяшное, какое-то недоразумение с казенной лошадью, но характерно, то, что из свидетелей действительно никто не посмеет показывать против Угриновича.

Я вынул часы и молча показал Филатову. Он понял меня без слов.

– Ну, Николай Автономович, спасибо и… пора действовать, сказал он. – Другого столь удобного случая взять Угриновича мы не скоро дождемся. Сейчас 11 часов вечера, а в 7 часов утра мы должны быть уже в Азове на пароходе. Наши лошади притомились и не довезут, поэтому сейчас же запрягайте нам свежих лошадей, и двинем в путь.

Николай Автономович посмотрел попеременно то на Филатова, то на меня, не то с опаской, не то с недоверием, но наша спокойная решимость, казалось, подействовала на него ободряюще. Он как-то сразу сбросил с себя все страхи и так энергично принялся за дело, что через полчаса мы уже выехали с хутора, причем, он сам вызвался быть кучером из опасений, что наш кучер может в темноте сбиться с дороги в степи.

V

В Ростове Филатов прежде всего зашел в Особый отдел, где ему тотчас выдали ордер на арест Угриновича, а затем мы уже помчались в трибунал.

При входе в здание трибунала, по предварительному согласию, Николай Автономович шел впереди, чтобы первому увидеть Угриновича и сейчас же показать его нам, прежде чем тот успеет что-либо сообразить и оценить положение. Мы же, следуя непосредственно за ним, составляли как его охрану, так и преграду возможной попытки Угриновича к бегству.

Однако эта мера предосторожности оказалась излишней, Угриновича мы нашли уже в зале суда, где в это время перед началом процесса шла перекличка свидетелей по его делу. Еще при входе в зал Горобец показал нам его фигуру перед судейским столом спиною к публике.

Филатов прошел прямо к председателю трибунала и тихо объяснялся с ним, между тем как я остановился впереди первых скамеек, почти вплотную за спиною бандита. Мы Угриновича видели впервые, но он, очевидно, уже хорошо знал нас. Увидав подошедшего к судье Филатова, он заметно встрепенулся, беспокойно оглянулся назад и, наткнувшись взглядом на меня, быстро опустил руку в боковой карман френча. В тот же момент я схватил эту руку своей правой рукой, левой крепко охватив сзади шею бандита, а подскочивший Филатов вынул у него из руки револьвер.

Когда Угринович сидел уже обезоруженный на скамье между двумя конвойными, пока Николай Николаевич разговаривал с председателем трибунала, я впервые имел возможность взглянуть вблизи на этот кошмар Азовского побережья. Скажу, что на меня он не произвел впечатления кошмара. Стройная и пропорционально сложенная фигура, вьющиеся волосы, немного насмешливые, осмысленные глаза, молодое мужественное лицо… Если бы мне не были известны его похождения, я принял бы его за милейшего молодого человека, и вряд ли опытнейший психолог сумел бы под этой внешностью угадать всю ширь зверской натуры, которую в действительности обладал этот человек.

Передав председателю от имени Русанова распоряжение об отправке Угриновича в Особый отдел, Николай Николаевич подошел ко мне.

– Мы сделали главное, но это далеко еще не все, сказал он тихо. Я не сомневаюсь, что здесь присутствовал еще кто-нибудь из банды, и поэтому немедленно выезжаю в Порт-Канон, чтобы предупредить весть об аресте Угриновича и арестовать Ваську Косого, а может быть, и еще кого-нибудь. Вам же придется остаться здесь до завтра и передать Русанову материал по делу банды.

Вы, конечно, поезжайте с Горобцом, посоветовал я. В Азов вы приедете раньше парохода, а там лошади Горобца уже успели отдохнуть. Кстати, Николай Автономович вам может быть полезен в Порт-Катоне, зная всех бандитов в лицо. Разговаривая, мы вышли уже из зала заседаний трибунала, но только теперь заметили, что Горобца нет с нами. У подъезда нашего экипажа тоже не оказалось.

– Вероятно, отпраздновал труса и поспешил ретироваться, досадливо усмехнулся Николай Николаевич.

Но не успели мы отойти и десять шагов от здания трибунала, как нам навстречу из-за угла улицы выкатилась шарообразная фигура Горобца:

– Пропал я теперь! Простонал он, еле переводя дух. – Косой уехал на наших лошадях и теперь раньше меня будет на хуторе. Ведь я его видел в суде и не заметил, как он вышел… Когда спохватился, выбежал из подъезда, а там уже ни Косого, ни лошадей. Что теперь будет с моей семьей?!

Пробовали мы убедить его, что Косому сейчас не до мести, когда нужно спасти положение банды и когда под собственными ногами горит почва, но все наши доводы оказались тщетными. Он воспрянул духом лишь когда Филатов в Особом отделе получил автомобиль и двух вооруженных конвоиров. Благодаря последнему обстоятельству решил и я проехать с ними до Азова, с тем чтобы утром вернуться в Ростов.

Наспех позавтракав в буфете Особого отдела, двинулись в путь. Ехали молча.

У Батайска Горобец вдруг вскочил как ужаленный с криком:

– Стой! Стой!

Шофер круто затормозил машину, а мы в недоумении спрашиваем:

– В чем дело?

– Вот наши кони! – ответил Николай Автономович, выскакивая из автомобиля.

Действительно, немного в стороне, около дороги стояли наши лошади, привязанные к забору. По спокойному дыханию лошадей и по утоптанной под их ногами почве можно было заключить, что экипаж прибыл сюда не менее получаса тому назад.

По обе стороны шоссе тянулись огороды, на них не видно было ни души. Опрос в ближайших двух домах тоже не дал никаких результатов. Никто не мог сказать, кто приехал на фаэтоне и куда девались пассажиры.

После небольшого совещания Филатов и Горобец с одним конвоиром поехали на автомобиле на побережье, а я на фаэтоне вернулся в Ростов в сопровождении второго конвоира, который, кстати, изобразил кучера.

Еще с вечера изложив письменно все сведения по делу Угриновича, я утром в Особом отделе был первым визитером у Русанова.

Прочитав написанное и выслушав меня, он вызвал старшего следователя, поручил ему срочное расследование дела и распорядился по телефону в комендатуре привести Угриновича. Через несколько минут явился комендант и доложил, что в числе арестованных такой фамилии нет. Русанов вопросительно посмотрел на меня.

– Председателю трибунала вчера было дано от Вашего имени распоряжение об отправке Угриновича в Особый отдел, – сообщил я.

Русанов взял трубку телефона и вызвал трибунал.

– Алло! Кто у телефона?.. Председателя нет?..Тогда позовите коменданта… Алло! Говорит Русанов. Вчера был арестован у вас Угринович и дано распоряжение о приводе его к нам. Почему до сих пор его нет?.. Что-о?! Когда?

Русанов нервно бросил трубку телефона и обратился к следователю:

– Товарищ Долматов, сейчас же поезжайте в трибунал. Угринович бежал. Произведите дознание и виновных в несвоевременной пересылке арестуйте.

– А вам, обратился он ко мне, – сейчас будет дано в распоряжение несколько человек вооруженной силы и пара опытных агентов. Прежде всего, отрежьте пути выезда на побережье, на случай, если Угринович вас не опередил, что маловероятно. Ну, а дальше поступайте, как найдете нужным… конечно в контакте с Филатовым.

Я вместе со следователем Долматовым заехал в трибунал. Перед помещением арестованных – небольшой коридорчик, из которого единственное окно выходило в подворотню. Это окно утром было найденным открытым, а под окном лежал труп зарезанного часового. Вот и все.

Каким образом Угринович из помещения арестованных вышел в коридор и в котором часу совершены убийство часового и побег, никто не мог сказать. Взволнованный комендант трибунала при моей поддержке упросил Долматова разрешить ему участие в поисках бежавшего.

Когда мы вернулись в Особый отдел, предназначенный для розысков Угриновича отряд был готов, а у подъезда стоял полугрузовик, снабженный пулеметом. Одного из агентов и коменданта трибунала, знавших Угриновича в лицо, я направил в Щербиновку по железной дороге с первым отходящим поездом, а сам с другим агентом и отрядом из шести красноармейцев выехал на побережье через Азов.

Не буду описывать подробности нашей экспедиции, скажу коротко – ровно через сутки мы подъехали к Порт-Катону, не изловив по пути ни одного бандита. В Порт-Катоне нашел Филатова тоже не в духе: начальник милиции неизвестно куда отлучился, а Васька Косой не появлялся. Арестовал только двух милиционеров и отправил под конвоем в Азов. Горобец же, сильно беспокоясь о семье, уехал к себе на хутор.

Когда я сообщил о побеге Угриновича, Николай Николаевич пришел в такое уныние, что мне пришлось верховное командование временно принять на себя. А распорядился я следующим образом: из красноармейцев стоявшего в Порт-Катоне взвода прожекторной роты организовал постоянную охрану квартиры Угриновича и начальника милиции под командой одного из агентов Особого отдела. Свой полугрузовик со всей не спавшей прошлые сутки командой, отправил на отдых к Горобцам, обеспечив и безопасность для обитателей хутора. Мы же с Филатовым на его легковом автомобиле, в сопровождении чекиста, отправились в Екатериновку.

В Екатериновке, едва автомобиль вывернул на главную улицу, нас остановил, усиленно махая рукам, комендант трибунала и с сияющим лицом сообщил, что Угринович еще вчера при высадке из поезда арестован и до нашего прибытия содержится при Щербиновском исполнительном комитете.

Филатов при этом известии сразу оживился и решил немедленно отправиться в Щербиновку, чтобы вернуться оттуда с Угриновичем для отправки его в Азов. Я же, изнуренный предыдущей бессонной ночью, остался на отдыхе в Екатериновке и, наскоро закусив хлебом с молоком, лег спать на квартире местного мельника, где проживал один из агентов Филатова. Проснулся я около 9 часов вечера от стука в дверь.

Вошел Николай Николаевич, мрачный, расстроенный, и, ни слова не говоря, тяжело опустился на стул. С минуту он молчал, тупо уставившись глазами в стену, затем обернулся ко мне.

– Ну, привез я арестованного, только не Угриновича.

– А кого же?

– Одного из его помощников. Чем дальше в лес, тем больше дров. Прежде всего, знайте, что Угринович снова бежал… Собственно, какой там побег, когда его просто выпустили. Николай Николаевич сердито сплюнул и, раскуривая папиросу, продолжал: – Шесть прутьев железной решетки окна перепилены, и Угринович исчез. Вызывает меня комендант трибунала, ведет снова к арестному помещению и обращает мое внимание на одно маленькое обстоятельство, которое я, как неопытный в деле розыска человек, при первом осмотре упустил из виду. По характеру перепила решетки несомненно, что работа производилась не изнутри, а снаружи. Отсюда ясно, что не Угринович перепилил решетку, а кто-то для него постарался… Зову сторожа и начинаю его допрашивать, но при этом замечаю, что сторож, отвечая мне, как-то странно смотрит все время на председателя исполнительного комитета, который стоял рядом со мною. Быстро бросив взгляд на председателя, я ясно заметил, как тот мимикой и глазами делает сторожу какие-то предостерегающие знаки. Тогда я попросил председателя удалиться, завел сторожа в помещение для арестованных, поставил у двери и под окном своих двух красноармейцев, вручил нашему коменданту нагайку и приказал стегать сторожа до тех пор, пока он не расскажет нам правду или не превратится в труп. Стегать, однако, не пришлось. Очевидно, тон моего приказа был настолько жестким, что сторож, не ожидая его выполнения, решился на откровенность. И то, что он рассказал, превзошло все мои ожидания. Оказывается, что решетку перепиливал сам Угринович, но после того, как он спокойно вышел в дверь, любезно открытую ему самим председателем. Пилили решетку для запутывания следов. А в момент нашего прибытия в Щербиновку Угринович и Косой сидели у председателя на квартире за обедом.

При последнем сообщении Филатова я начал от души хохотать. Глядя на меня, засмеялся и сам Николай Николаевич:

– Да, действительно, трагикомедия. Трудно порою отличить крайнюю наглость от наивно-беззаботной простоты.

– Ну, и кого же вы в результате арестовали, – сторожа или председателя?

– Конечно, председателя. У сторожа все преступление заключается в молчании по приказу председателя… Да, еще маленькая подробность. Когда перед отъездом я зашел в канцелярию, вернее в кабинет председателя, чтобы взять оставленный на столе протокол о побеге Угриновича, его на столе не оказалось.

VI

На следующий день после Щербиновского инцидента был арестован начальник Порт-Катонской милиции и произведен обыск в квартире Угриновича, не давший никаких результатов, а затем все дело надолго замолчало. Четверо арестованных сидели в Ростовской тюрьме в ожидании поимки главарей банды, а главари – Угринович и Косой – как в воду канули. Так прошло полтора месяца. В течение этого времени были постепенно отозваны с побережья все сотрудники и красноармейцы Особого отдела, за исключением одного агента, проживавшего в Екатериновке. Но в последних числах июля, когда я в Атаманском лесничестве, в семи километрах от Александровки, спокойно охотился на зайца, прискакал туда Николай Николаевич и показал полученную им из Екатериновки от агента записку следующего содержания:

Н.Н.

Во вторник вечером Угринович будет в Екатериновке. Точный адрес мне тоже известен. Местной милиции я не доверяю, поэтому подготовьте вооруженную силу, не менее 10 человек, но их приход в Екатериновку должен пройти никем не замеченным.

Франц

– Записку я получил еще два дня назад, когда я кончил читать. Из того, что Франц требует не менее десяти человек, надо полагать, что Угринович будет не один.

– Вывод правильный, – согласился я, тем более что время и место заранее обусловлены, значит, условленное свидание с кем-нибудь, а может быть и сбор всей банды. Но как обстоит вопрос с вооруженной силой? Ведь сегодня уже понедельник, и вторник не за горами.

– Вооруженная сила прибудет сегодня к ночи, – пояснил Филатов. В целях наименьшей огласки, при наборе я бил не на количество, а на качество. Набрал пять отборных красноармейцев из своей роты и трех агентов Особого отдела, имея конечно в виду, что мы с вами тоже примем активное участие. И Николай Николаевич, посмотрел на меня вопросительно.

К одиннадцати часам вечера отряд прибыл, а в полночь я с одним из агентов отправился к Екатериновке. У Франца уже все было подготовлено, все предусмотрено, так что мне не пришлось ни о чем хлопотать. Франц, знавший в лицо Угриновича, еще с полудня занял свой наблюдательный пункт по соседству с домом, в котором ожидалось собрание бандитов. Остальные агенты фланировали по примыкающим кварталам, от времени до времени сменяя друг друга у засады Франца в ожидании его сигналов. Я же сидел на квартире мельника и ждал сообщения о выступлении. Моей задачей было привести к началу открытых действий наряд милиции и отрезать с обеих сторон осаждаемого дома прилегающую улицу, чтобы не допускать любопытных под шальные пули.

После долгого, нудного ожидания, около восьми часов вечера, когда солнце уже близилось к закату, наконец, получили сообщение, что Угринович и Косой на месте. Сообщивший об этом агент тотчас же помчался на мельницу за отрядом Филатова, а я поспешил в милицию. Когда я с милиционерами подошел к месту ожидаемых событий, люди Филатова и агенты уже были расставлены по заранее определенным позициям вокруг небольшого домика, уныло стоявшего на огороде, шагах в двадцати от улицы. В домике, очевидно, уже знали об осаде. В окне мелькнуло лицо Угриновича, а затем на момент выглянуло другое, незнакомое мне, молодое, тревожное лицо.

Еще днем на совещании было решено во избежание жертв поджечь домик, не входя в перестрелку с его обитателями. Ведь никто не сомневался, что такие люди, как Угринович и его сподвижники без боя не сдадутся. Северная сторона домика не имела ни окон, ни дверей. И вот к северной стене прямиком по огороду подошел Филатов с солдатской флягой наполненной керосином. Зная, что в этот момент все окна и двери находятся под прицелом винтовок, а поэтому никто не может выйти из дома, Николай Николаевич смело и без всяких предостережений подошел к домику и опрокинул содержимое фляги на угол низкой соломенной крыши деревянной пристройки. Еще несколько секунд – и угол домика уже лизало пламя под густой керосиновой копотью, а Николай Николаевич спешно вернулся к забору и остановился под старой шелковицей.

Наступило напряженное молчание, длившееся минут десять. Слышен был только отдаленный гул многих голосов сбегающихся любопытных обывателей, удерживаемых милиционерами на почтительном расстоянии, да слегка потрескивающее горящее сухое дерево легкой пристройки. Осаждавшие зорко следили за горевшим домом, а обитатели домика не подавали никаких признаков жизни. Казалось, будто там решили безмолвно сгореть, не попросив пардона.

И вдруг на противоположной от улицы стороне дома раздался первый выстрел. Бросив взгляд в ту сторону, я видел, как стоявший за углом курятника красноармеец заряжал винтовку, значит, стрелял он, а не обитатели домика. А огонь, набирая все большую силу, ухватил уже почти всю крышу и северо-западный угол дома. Прошла еще минута, другая нервного ожидания, и на той же западной стороне началась вдруг ожесточенная перестрелка, где в вперемешку звучали винтовочные и револьверные выстрелы. Послышался даже взрыв ручной гранаты.

Казалось, что осажденные решили пробиться сквозь нашу цепь в сторону огородов. Такое мое предположение, вероятно, разделяли и другие, так как Филатов и стоявший на южном конце дома красноармеец побежали в сторону боя. А в это время распахнулась дверь и на ослабленную охраной восточную сторону выбежали трое бандитов.

Первым появился тот самый молодой человек, лицо которого я заметил уже в окне, и побежал прямо по направлению к улице, но в следующий момент он уже как-то нелепо взмахнул руками, как бы жонглируя, подбросил вверх револьвер и, сделав резко в сторону пару заплетающихся шагов, ткнулся носом в землю – это Франц уложил его меткой пулей.

Вслед за молодым человеком выбежал Угринович. Лицо у него было бледно, но мысль и зрение работали остро. Каждое движение было рассчитано. Он побежал не напрямик к улице, а несколько правее, к воротам противоположного дома, на ходу сделав неверный выстрел в стоявшего на той стороне Франца. В этот момент мое внимание приковала другая картина: выскочивший из двери Васька Косой резко остановился у порога, с каким-то дьявольским злорадством на лице выстрелил в убегающего Угриновича, промахнулся, дико захохотал и, выстрелив себе в рот, опрокинулся назад, в раскрытую дверь горящего дома. Все это было делом коротких мгновений, но малейшая деталь этой картины так ярко была воспринята моим зрением и запечатлена в моей памяти, что и теперь, спустя много лет, так живо встает передо мною и бегущий под выстрелом Косого Угринович, и предсмертный хохот Косого, и, искаженное злорадством, его корявое лицо.

А Угринович тем временем выбежал уже на улицу, и если бы ему удалось вскочить в ворота, до которых оставалось всего несколько шагов, он нашел бы себе спасение. Но, очутившись на улице, он на бегу машинально бросил взгляд вдоль по улице, и это его погубило. Наткнувшись взглядом на меня, он приостановился, в глазах его сверкнул злой огонек, и он поднял на меня маузер.

Выстрелить в него я не решался, ибо в случае промаха, рисковал убить Франца, находившегося невдалеке по прямой линии за Угриновичем, и я спрятался за дерево, около которого стоял. Предназначенная мне пуля пролетела мимо, а Угринович, злобно вскрикнув, бросился в мою сторону, но в этот момент со стороны огорода грянул выстрел, и он упал на колени.

С огорода через забор перелезал стрелявший в бандита Филатов, и Угринович снова потянулся за маузером, который при падении выронил из руки, но я предупредил его намерения – подбежав, ударом ноги отбросил револьвер. И Угринович, этот бездушный зверь-человек, в бессильной злобе заплакал…

У него оказалась простреленной навылет нога, с ничтожным повреждением кости, так что после перевязки тотчас его отправили под усиленным конвоем в Ростов. Выстреливший в себя Васька Косой и подстреленный юноша были уже бездыханными трупами, причем обыск молодого человека не обнаружил при нем никаких документов, и никто из окруживших нас жителей Екатериновки не знал его личности, а опрошенный об этом Угринович молчал.

Когда его со связанными за спину руками усаживали в тачанку и строгим приказом ни под каким предлогом до Ростова не развязывать, Угринович метнул гневный взгляд на Николая Николаевича и, обращаясь к нему, сказал:

– Напрасно стараетесь. Я все-таки выйду на свободу, и мы с вами еще встретимся.

Предсказание Угриновича не оправдалось, свободы он больше не увидел.

Из архива: декабрь 2016г.