-18 °С
Облачно
Все новости
Проза
20 Октября 2019, 10:17

№3.2017. Вахитов Салават. Салагин. Книга о любви

Салават Вахитов Салагин Книга о любви Бельские просторы. – 2017. – №№3–8 Краткое содержание Предисловие И если было даровано тебе пристанище, не отвергай его, каким бы убогим оно ни казалось. Счастье лишь в терпеливом познании, и даёт-ся оно тому, кто научился находить скрытые смыслы. Все предисловия немного занудны. Часть I. Секретик Глава 1. Три тысячи книг Книги не о любви бессмысленны и даже вред-ны. Глава 2. Короткое замыкание Есть только два способа решения задач: в сложном найти простое, а простое представить как сложное. Глава 3. Альтернатива Одна разгаданная тайна, как правило, позво-ляет раскрыть другую. Скромная находка порой позволяет совершить великое открытие. Глава 4. Шалбан В каждом из нас живёт Родион Раскольников. Следует опасаться людей со скрытыми лица-ми. Не может быть хорошим человек, не умею-щий хорошо смеяться. Глава 5. Хелп Если хочешь кого-то спасти, то случай обя-зательно представится. Глава 6. Тюремщик Всякий, кто не научился ходить по азимуту, обречён на бессмысленное плутание. Смысл любого путешествия в возвращении. Пребывая в эйфории счастья, не забывай, что мир беспощаден именно к тебе. Сея добрые зёрна, помни, что вырастит и сорняк. Творя добро, ожидай и неблагодарности. Глава 7. НТНЗЧ Создавать собственные игры намного инте-ресней, чем играть в чужие. Ложь – род оружия. Она – зло, когда губит, и добро, когда защищает. Больнее всего бьют близкие люди, ведь они знают твои слабые места. Глава 8. Зашибись Для того чтобы повзрослеть, нужно научить-ся ходить Выигрывает тот, кто навязывает игру. Ве-дущий всегда имеет преимущество перед ведомым. При бестолковой игре всё могут решить пеш-ки. Полюби свою мечту, и мечта полюбит тебя. Глава 9. Наука умеет много гитик Взрослеет не тот, кто много читает о мире, а тот, кто видит его. Часть 2. Дровосек Глава 1. Бабушка будит меня Счастье – это возможность засыпать и про-сыпаться, когда захочешь. Глава 2. Хаджох и день рождения Природа божественна, и поэтому нет ничего удивительного в том, что лужи, оставшиеся после дождя, или невзрачные цветки растения-вьюнка находят в душе ребёнка больший эмоциональный отклик, нежели самые величественные творения человеческих рук. Глава 3. Тренировочный поход Смех сближает людей, разъединяют слёзы. Не может считаться путешественником тот, у кого нет дома. Души людей как планеты. Одни из них обита-емы, другие нет. Глава 4. Гузерипль Жестокие шутки не могут называться шут-ками. Это попытка сокрытия за смехом низменных животных инстинктов. Глава 5. Приют Армянский. Приют Фишт И ниспослан был мне после горестей сон для успокоения. В горах проложены различные дороги – белые, красные и даже чёрные, как ворон. Глава 6. Бабук-аул Многое зависит от слов: назови туман обла-ком – и он уже не помеха в пути, а чудо природы, сквозь которое приятно идти. Любое нудное занятие можно превратить в увлекательную игру. Люди, которые пользуются готовыми форму-лами, не способны понимать сути происходящих процессов. Палачами обычно становятся добрые люди. Глава 7. Солох-аул Нет ничего однозначного в человеческих от-ношених: располагающий к себе добродушным сме-хом может оказаться врагом, отталкивающий су-ровым взглядом – другом. Часть 3. Маринка Глава 1. Дагомыс Увы, люди несовершенны: их больше волнуют пороки, нежели добродетели. Если ситуация глупа, почему бы не побыть глупым? Не стоит торопиться к звёздам, пока не найдёшь своего места на Земле. Нет ничего глупее, чем спать, когда не хочет-ся. Глава 2. Турист СССР Несправедливо, когда одному котёнку дарят любовь, а другого, точно такого же, топят. Глава 3. Гора Успенка В калейдоскопе каждый видит свою картинку. Глава 4. Пещера Мужчины здороваются за руку. Для того чтобы душа плодоносила, надо время от времени перекапывать её. Глава 5. Пиратский клад Клады даются только тем, кто их достоин. Глава 6. Ваш враг – Теллер Моё детство пахнет карбидом. Тот, кто совершил проступок и приписал его невиновному, взваливает на себя бремя греха и ого-вора явного. Эпилог Настоящий клад можно найти только в своём сердце. Эпилог, в котором заложено продолжение истории, вовсе не эпилог.

Салават Вахитов
Салагин
Книга о любви
Бельские просторы. – 2017. – №№3–8
Предисловие
Книгу, связанную с детскими воспоминаниями и первоначально называвшуюся «Дай прошлому спокойно уйти», я начал писать сорок лет назад. Нет, это совсем не значит, что все эти годы я каж-додневно трудился над ней днём и ночью, иначе получилось бы, наверное, не менее девяноста то-мов, как у великого классика. Просто тогда, в 1973 году, появились строчки коротеньких дневниковых записей, которые хранили детские впечатления о туристском походе по Северному Кавказу – по знаменитой всесоюзной «тридцатке», а недавно старую историю удалось восполнить по памяти и «настучать» на компьютере.
Писать о детстве – все равно что совершать путешествие во времени. Это непросто, потому что приходится будоражить воспоминания об ушедших людях и ушедшей стране. Осознание того, что прошлое невозвратно, тяготит: в нём уже ничего не исправить и не изменить. Оно было таким, каким было. И надо ли возвращаться в прошлое? Может, дать ему спокойно уйти и жить только настоящим? У меня нет достойного ответа на этот вопрос.
– Здравствуйте, я вернулся! – говорю я.
Мой дом встречает меня распахнутой дверью: вижу, как мама и бабушка хлопочут на кухне, гото-вят что-то вкусненькое – чак-чак или перемячи, а может, и то и другое, разогретый чайник пыхтит на плите – меня ждали. Папы, конечно, нет, он встаёт рано и уходит заниматься хозяйством, наверное, строгает и пилит что-то в мастерской. Братишка, радостный, выбегает навстречу с корабликом в ру-ке, ему не терпится поиграть со мной. Я не возра-жаю, дорога не утомила меня, я сам давно ждал встречи с родными и очень по ним соскучился…
Когда я отправлялся путешествовать, я не представлял, что оно будет таким длительным и что мир столь необъятен и яростен. Я не был дома со-рок лет: страсть к новым открытиям, ярким впечат-лениям и эмоциям влекла меня в дальние стран-ствия. Сорок лет я никак не мог остановиться и вот наконец вернулся, а в Санаторке, кажется, прошло лишь мгновение и ничего не изменилось. Здесь всё тот же 73-й год.
Нет, на самом деле, конечно, всё совсем не так: и мама, и бабушка, и маленький братишка – лишь смутные видения, вызванные причудливой памятью. Я вернулся к ним из того двухнедельного путешествия… как возвращаются астронавты после космической одиссеи. Мой санаторский дом напо-минает гнездо, покинутое подросшими птенцами, – остались лишь скорлупки – запылённые окна, ко-торые смотрят на меня помутневшими усталыми взорами. Равнодушно. Не узнавая. Ведь для них прошло сорок лет. С волнением заглядываю в стёк-ла – какая маленькая комнатка! И как мы всей се-мьёй в ней умещались? Там уже успели пожить чу-жие люди, но и они бросили дом после случивше-гося пожара на втором этаже. Никто не захотел его восстанавливать – настолько он состарился. Дому давно был необходим капремонт. Всё, начиная с сантехники и кончая крышей, с молчаливым уко-ром требовало замены. Больше так жить было нель-зя. Но ничего поменять не успели. Пожар разрушил жилище, и люди разъехались кто куда. Конечно, кроме Наиля, моего соседа сверху, и Валерки – брата Петры, которые в этом огне сгорели. Обыч-ное для России дело – отпраздновали что-то и за-снули, а зажжённая сигарета упала на диван и под-палила старое тряпьё, а потом огонь стал нетороп-ливо пожирать стены, пока не вырвался наружу и не расцвёл пышным пламенем. Глупая, нелепая смерть. Она забрала многих моих детских товари-щей.
Парадоксы времени ещё плохо изучены, и мы тешим себя надеждами на то, что оно нелинейно, а значит, невозвратность его слегка преувеличена. Хочется верить, что время – не поезд с билетом в один конец. И я начинаю рассуждать, как учила меня когда-то учительница математики Мунира Амировна: «Если задачка трудна и не сразу подда-ётся решению, не надо расстраиваться. Представь, как тебе повезло! Лёгкую-то задачку, подставив го-товые формулы, любой дурак решит. Ты должен найти собственный путь и разгадать секретик, скрытый от взгляда обычных людей. Жить – это значит решать хитроумные задачи и познавать не-познанное, искать спрятанные сокровища и рас-крывать сокровенное, даже если оно под семью замками за заколоченной дверью».
Дверь в подъезд моего дома, действительно, заколочена большими гвоздями – на сто пятьдесят, не меньше, судя по торчащим широким шляпкам. В моём детстве двери никто никогда не заколачивал, более того, они никогда не запирались. А зачем? В Санаторке не было воров. Был один «тюремщик», но и ему все доверяли. Если хозяева отлучались надолго, то ключи оставлялись в условленных ме-стах, которые ни от кого не скрывались и всем со-седям были хорошо известны – обычно клали под дверные коврики.
Окна зала распахнуты, они находятся столь низко над землёй, что ничего не стоит забраться через них в комнату. Так я и поступаю: в комнате мусор – старые газеты, отлетевшие от сырости обои, развалившийся диван. На потолке, там, где висела люстра, то и дело набухают тяжёлые капли – следствие недавно прошедшего дождя – и срыва-ются вниз, отстукивая время вместо остановивших-ся от старости настенных часов. На их месте оста-лись лишь крепления, и больше ничего примеча-тельного, за что может зацепиться взгляд, но сердце сжимается среди обездоленных стен, и охватывает чувство вины, вполне соразмерное переживаниям блудного сына, вернувшегося к отчему дому.
На людей, несомненно, накладывает отпечаток то, в каких домах они жили. Вот я, например, вырос в стране незапираемых дверей, во второй квартире дома № 8 санаторского посёлка и потому ощущаю некий дискомфорт в современных реалиях желез-ных дверей и тяжёлых засовов. Я думаю, что нера-зумно вешать какие бы то ни было замки и сосуще-ствовать в обществе закрытых дверей. Доброволь-но отказываться от общения, отгораживаться от природы, от неизведанных дорог и тропинок – ну не глупо ли? Неужели люди разучились доверять друг другу? Недоверие рождает недоверие, а толь-ко открытое сердце способно привести мир к добру и справедливости.
Обойдя зал и спальню, я заглядываю на кухню, потом в ванную – и везде стены, свидетели моего счастливого детства, навеивают тёплые воспоми-нания. Я понимаю, что мне повезло родиться и рас-ти в моей славной могучей стране в тихих заботах и радостях. Невидимая защитная скорлупа оберега-ла меня, словно птенца, от воздействия яростного мира. Но птенец созрел для того, чтобы проклю-нуться, и, ещё не умея летать, попытался сделать первые робкие шаги. Окрепнув, он стал всё дальше удаляться от родного гнезда, пока наконец не по-кинул его навсегда.
Я выбираюсь обратно на улицу и иду по не-большому посёлку. Везде встречаются новые, не-знакомые мне люди, которые настороженно рас-сматривают меня. Берёзы в рощице, что начиналась в ста шагах от нашего дома, стали большими, прав-да, лес стал реже: сказалось влияние человека. Всё изменилось: появились новые дома, исчезли неко-торые старые, и лишь одно осталось неизменным, что удивило меня: тропинки, по которым я ходил сорок лет назад, остались на прежнем месте. Да-да, всё изменилось за это время, а тропинки остались! Они не заросли и не изменили своих очертаний, они, как и стены дома, хранили память обо мне прежнем – коротко стриженном нескладном под-ростке в пластмассовых очках, уродовавших, как мне казалось, лицо. Кто знал, что через сорок лет такие очки войдут в моду и молодёжь будет носить их с удовольствием. Тогда же я чувствовал себя чужим в среде неочкастых сверстников, переживал по этому поводу и, гуляя в одиночку по лесным тропинкам, записывал в тетрадку слова.
Слова, как древние знаки, обладают магией, а поэтому не могут не хранить секретов. Настукивая ежедневно на клавиатуре буквы в слова, а слова в предложения, я с удивлением обнаруживаю, как параллельно с задуманными образами вне моей во-ли возникают неожиданные смыслы и ассоциатив-ные связи, о существовании которых совсем не предполагал, даже не догадывался. Каждый день, садясь за компьютер, я продолжаю путешествие, которое начал когда-то двенадцатилетним подрост-ком, мечтая найти скрытые сокровища. Но теперь я-то точно знаю, где таятся настоящие клады, и, со-вершая всё новые и новые открытия, понимаю: единственное, что никогда не может надоесть, есть счастье познания.
Часть I. Секретик
Глава 1. Три тысячи книг
Однажды я поинтересовался у юной писатель-ницы с загадочным именем Оля, что она пишет – рассказ или повесть. Девочка удивилась, и ответ её был непререкаемо холоден: «Я пишу только кни-ги». Я сконфузился и попытался изменить форму-лировку вопроса: «Нет, ты меня не поняла. В каком жанре ты работаешь?» «Это ты меня не понял, – рассердилась она, – я же сказала, что пишу только книги!» «Извини, – спохватился я, – мне и самому следовало бы догадаться». С тех пор и я пишу только книги.
Я пишу книги, потому что у меня есть сердце, которое хранит тайну. Тайна эта проста, но сам я довольно долго доходил до её понимания. Она по-могает мне творить собственный мир в калейдо-скопе меняющихся мозаик. Вы же знаете, есть такая детская игрушка – калейдоскоп, в трёх зеркалах ко-торой постоянно сменяются неповторимые узоры, составленные из цветных стёклышек. Когда я был ребёнком, всегда расстраивался, что понравившую-ся картинку нельзя закрепить – остановить, чтобы потом любоваться ею вечно. Помню попытки осто-рожно передать калейдоскоп маме, чтобы и она оценила восхитившее меня чудо, но, увы, в какое-то мгновение коварные стёклышки успевали пере-меститься и складывались в совсем иную комбина-цию. «В калейдоскопе жизни люди обречены ви-деть мир по-разному», – расстраивался я. А моло-дой пытливый мозг тут же задавался вопросом: «Почему это “обречены”? Не является ли иное ви-дение преимуществом?»
Увлёкшись писательским творчеством, одна-жды я совершил небольшое открытие. Возможно, для кого-то оно и не станет настоящим откровени-ем, но мой «секретик» позволяет придавать объём и глубину незатейливым, на первый взгляд, повест-вованиям, поэтому я им часто пользуюсь. Только для того, чтобы раскрыть несложный художествен-ный приём, сначала придётся рассказать вам о моей первой любви, поскольку именно она и научила меня писательскому ремеслу. Я ещё никогда нико-му не рассказывал о своей первой любви, историю эту надо бы держать в тайне: любовные пережива-ния – вещь довольно интимная. Но что делать, если писательское искусство познаётся только через лю-бовь и никак иначе? У меня лишь маленькая прось-ба: пусть всё, что я расскажу, останется между нами. Ладно?
И тут я понимаю, что если и говорить о первой любви, то сначала следует поведать о том, что к двенадцати годам жизни я прочитал три тысячи книг. Когда я сообщаю друзьям об этом бесспорном для меня факте, они проявляют недоверие и начи-нают возмущаться: «Как? Такого не может быть! Ты что, считал их? Или вёл списки?» «Нет, – отве-чаю, – сам я списков не вёл, их вели за меня другие люди». «Да-да, конечно, в детстве у тебя были лич-ные секретари», – они пытаются язвить. Меня все-гда удивляет леность человеческого мозга, нежела-ние поколдовать чуть-чуть над несложной задачкой и попытаться решить её. Вы-то хоть догадались, кто может не только сосчитать количество прочи-танных ребёнком книг, но и перечислить их – все три тысячи? В 1973 году подобная задачка реша-лась просто, поскольку не было Интернета и элек-тронных изданий. Конечно, вы уже сообразили: подсчёт вели библиотекарши, им было нетрудно, поскольку записи о прочитанном сохранялись в библиотечных формулярах.
Итак, примем за аксиому, что к двенадцати го-дам я прочитал ровно три тысячи книг – тонких и толстых, смешных и грустных, гениальных и со-вершенно бездарных. Я читал все, что попадало в руки: сказки и научную фантастику, повести и рас-сказы для детей, романы и драмы для взрослых, учебники по астрономии и радиотехнике... Список бесконечен, его легко продолжить. Часто думаю о том, насколько важно, чтобы в пору жадного, яростного поглощения молодым и свежим мозгом информации о мире рядом был мудрый наставник. Моим же чтением, увы, никто никогда не руково-дил, поэтому я и стал тем, кем стал, – банальным путешественником во времени.
В пору моей прекрасной юности я совершенно не понимал, почему писатели так много пишут о любви. Мне казалось неразумным растрачивать столько энергии и драгоценных страниц на бес-смысленные описания объятий и поцелуев, да и ге-рои-любовники не находили у меня сочувствия. Хотя, конечно, немного привираю: шекспировско-му Ромео, к примеру, его глупости почему-то про-щались. Честно говоря, любовь была девчачьей те-мой, и это девчонки могли тайно, скрывая не толь-ко от родителей и учителей, но и от нас, мальчи-шек, зачитываться какой-нибудь «Анжеликой», а потом долго секретничать, чего-то там обсуждая. И где они брали такие книжки в 73-м году, одному Богу ведомо.
Теперь я в возрасте и понимаю, насколько был несправедлив в своих детских суждениях: если и стоит о чём-то писать в этом мире, то только о любви.
Удивительно, что, несмотря на колоссальный разброс в тематике чтения, в голове, тем не менее, не было хаоса: информация скрупулёзно оценива-лась и размещалась по специально отведённым по-лочкам в коре головного мозга. Это происходило само собой, так уж я устроен. По натуре я собира-тель и классификатор. Если, например, коллекцио-нирую спичечные этикетки, марки или значки, – это означает, что все они должны быть аккуратно расставлены по кляссерам и коробочкам в полном соответствии с избранной темой. Так же я посту-паю и с книгами. Помню, у меня сначала было все-го три книги, и я мечтал о большой библиотеке – такой, как у Максима Горького. О ней я прочитал как-то в журнале «Наука и жизнь». Межу прочим в статье автор рассказывал и о библиофильстве. Ве-роятно, делал он это весьма умело, потому что раз-жёг во мне желание обладать бесценными книгами, и новая страсть, как разгорающийся пожар, вмиг охватила неокрепшую душу.
– Папа, ты знаешь, какая была библиотека у Максима Горького? – спросил я отца.
Отец в это время колол чурки для титана в са-рае, служившем одновременной и мастерской.
– У него была библиотека?
Он на мгновение отложил топор и посмотрел на меня, пытаясь разгадать подтекст моего вопроса.
– Да, личная. В три тысячи томов!
– А-а-а… – протянул он и продолжил работу, давая понять, что диалог закончен.
Папа был строителем и отреагировал на мое увлечение своеобразно. Вместо того чтобы наку-пить мне новых книжек, он соорудил книжные полки над моим письменным столом, и я на них три книги поставил. Только потом, будучи совсем взрослым, оценил отцовскую мудрость – не имея возможности моментально осчастливить меня биб-лиотекой, он поддержал мою мечту, дал надежду и уверенность в том, что она сбудется. Каждый ве-чер, ложась спать в кровать напротив книжных по-лок, я долго глядел на них и мечтал о том счастли-вом времени, когда они наконец заполнятся. И каждый день просил родителей купить новую книжку.
– Когда-нибудь и Самат напишет книгу, – ска-зал однажды отец матери за вечерним ужином.
«Ну уж нет, – сказал я себе. – На свете так много интересных книжек, что и прочитать все не-возможно. Зачем их писать?» Воспользовавшись моментом, я решил стребовать себе ещё один то-мик, но не знал, что заказать: составленный мной библиографический список был давно исчерпан.
– Папа, а какие книги ты читал в детстве?» – спросил я.
– Школьные учебники и разные пособия по ремесленничеству. Я любил только полезные книжки.
Папа догадался, к чему я клоню, и попытался уйти от ответа.
– Значит, в литературе ты полный профан?
– Ну зачем ты так, – ему стало неудобно, – я читал книжки, которые учитель советовал: «Как за-калялась сталь», «Улица младшего сына», «Алитет уходит в горы»… Отличные полезные истории для ума и сердца.
В восторге оттого, что добился нужного отве-та, я уставился на маму:
– Хочу такие книжки!
Первую – про Павку Корчагина – мне купили почти сразу, на следующий день, вторую мама принесла из жуковской библиотеки – это была кни-га Льва Кассиля, и она мне понравилась настолько, что я впоследствии перечитал все произведения этого автора, а вот третью книжку мне не нашли, и я долго гадал, о чем она. Гор, куда уходил Алитет, я никогда не видел, но они казались тем загадоч-ным местом, где и возможны самые невероятные приключения. Бабушка купила мне в санаторском киоске «Казаков» Льва Толстого, чем только подо-грела интерес: после истории об Оленине захоте-лось прочувствовать звенящую красоту кавказских гор, испытать опасности, которые в них таились. Горы, горы, горы… – я заболел ими и жаждал но-вых книг о людях, обретающих счастье и горе сре-ди холодных молчаливых скал.
Каждой книжке радовался как зашедшему в гости лучшему другу. Хотя и прочитывалась она практически за один вечер, потом долго любовался ею, проводя ладонью по кожаному переплету. Кни-га раскрывалась, как утренний пион раскрывает нежные лепестки, и я с наслаждением вдыхал пыльцу с её страниц. Книга дурманила ароматом – в ней хранилось время, жила история и созревали дерзкие мечты…
Незаметно и отцовские книги – одна за другой – перекочевали на мои полки, и потихоньку дома собралась довольно приличная библиотека из трех-сот томов. Но они все были давно прочитаны, а жадный голодный мозг требовал свежей информа-ции во всё возрастающем объёме. Я просто изны-вал от нехватки книг и маялся, не находя себе места в маленькой санаторской квартире. Видя мои стра-дания, бабушка однажды не выдержала.
– Пошли со мной на работу, – позвала она.
– А зачем мне на твою работу?
Честно сказать, к приглашению я поначалу от-нёсся без всякого энтузиазма. Но потом подумал, что в главном корпусе санатория есть книжный ки-оск. Книгу бабушка мне вряд ли купит – зарплата ещё не скоро, – зато можно полюбоваться заветны-ми томиками и помечтать о них.
– Секрет, – сказала бабушка. – Потом узнаешь.
Секрет? Ого! Секреты я любил.
Бабушка работала санитаркой в санатории «Юматово». Санитар в моём понимании относился к медицинским работникам и, видимо, так оно и было, но бабушка в основном занималась тем, что прибиралась в комнатах отдыхающих – мыла полы и ухаживала за цветами, которых было невероятное количество. Однажды меня поразило то, что она протирает листья лимонов и пальм подсахаренной водой. «Это мой секретик, – улыбнулась бабушка, – от сахара листья блестят, а главврачу нравится, ко-гда всё вокруг блестит, поэтому он и выписывает мне квартальные премии». Восхищению моему не было предела.
Бабушка устроила мне настоящий праздник: отвела в санаторскую библиотеку, куда меня и за-писали по блату как внука сотрудницы. В библио-теке работали две женщины. Одна – пожилая, в се-ром строгом костюме – никогда не улыбалась, ка-залась суровой, и я её побаивался. Другая – совсем молодая, с собранными в пучок волосами – напо-минала мне воспитательницу детского сада, кото-рую можно было не слушаться. В то время как раз вышел душевный фильм «Возврата нет» по повести Анатолия Калинина, взбудораживший женские сердца моей великой Родины. Когда мы с бабушкой вошли в библиотечный зал, библиотекарши до-вольно бурно обсуждали экранизированную книгу, которую буквально навязывали заторможенному седоволосому очкарику-отдыхающему. «Нонна Мордюкова сыграла саму себя, это её история с Вя-чеславом Тихоновым!» – Женщина в сером вбивала в голову старика совершенно бессмысленную для него информацию, глаза её сверкали благородным пламенем вечного огня. «Воспитательница» с серь-ёзным видом кивала головой в знак согласия, а увидев нас, улыбнулась приветливо и занялась мной.
Поначалу меня не подпускали к основным фондам и отвели к одному-единственному стелла-жу с детской литературой, где я имел право рыться и брать книги на дом. Наивные. Я не стал тратить время на бессмысленное поиски увлекательного чтива, а поступил как Македонский, разрубивший Гордиев узел, взял три-четыре книги с левого угла самой верхней полки – возможно, я думал, что са-мые интересные книги ставят выше, чтобы их труднее было достать, – прочитал их за один день, а на следующее утро пришёл за следующими тома-ми – благо были летние каникулы, и свободного времени хватало. Библиотекарши удивились, по-хвалили моё усердие, а потом привыкли к тому, что я появляюсь у них каждый день. Когда с детским стеллажом было покончено, я стал потихоньку пробираться к взрослому фонду, где корешок к ко-решку стояли добротно изданные толстые тома со-браний сочинений: Марк Твен, Жюль Верн, Майн Рид и Джек Лондон манили меня в дальние страны.
Я до сих пор благодарен добрым феям-библиотекаршам за то, что они сделали для меня исключение и сняли табу с взрослых книг. Увы, я позабыл их имена, но с тех пор молюсь их смутным образам. Потому что есть лишь один способ жить интересно и весело – каждый день узнавать как можно больше нового о мире. И такая возможность мне была предоставлена. Однако если каждый день читать новые книги, то наконец может настать мо-мент, когда все знания, имеющиеся у человечества, станут тебе известны. «Что делать тогда?» – спра-шивал я себя. И сам же себе отвечал: «Тогда, наверное, я стану взрослым и мне придётся самому добывать новые сведения и, вполне возможно, как и говорил папа, писать новые книги». Иначе станет скучно... Про «скучно» я услышал от нашего сосе-да, художника Вахутинского, зашедшего к отцу с просьбой проявить фотоплёнку. «И так жить скуч-но, а тут ещё…», – пожаловался он как-то на жизнь. Что «ещё» я не расслышал, но пришёл к выводу, что Вахутинский наверняка прочитал все доступ-ные книги, и теперь ему больше знать нечего. Именно поэтому, когда он не рисует для окрестных школ портреты Ленина, пьёт водку и валяется в грязи. И его жена, Олимпиада Викторовна, от жа-лости и безысходности поддерживает его увлече-ния. «Странно, почему люди пьют водку, – думал я, – ведь шоколад намного вкуснее? Когда я вырасту, буду покупать себе шоколад каждый день». Идея с шоколадом мучила меня достаточно долго, но не настолько, чтобы стать навязчивой, а вот мысль о том, что поток книг однажды может иссякнуть, нет-нет да и повергала меня в уныние, и я старался об этом не думать.
В моей советской стране было принято подпи-сываться на журналы. В семье этим обычно зани-малась мама: папе выписывали «Науку и жизнь» и «Технику – молодёжи», мне – «Юный техник» и «Костёр», маме и бабушке – «Работницу», а бра-тишке Марату – «Весёлые картинки». Конечно, я читал всё. Из «Весёлых картинок» мне запомни-лись стихи:
Погостить из леса-бора
Прибыл зайка к брату в город.
Угощает зайку брат,
Открывает лимонад.
Угоститься – это дело.
Вдруг бутылка зашипела.
Крикнул зайка: «Ой-ой-ой!»
Прыг в окошко – и домой.
Я заучил их наизусть и читал братишке много раз, и он всегда искренне веселился, будто слышал впервые. Жаль, автора я не запомнил, хотя, думаю, вычислить его сейчас, в век Интернета, несложно. Предпочтения мои всё же отдавались тогда не сти-хам, а текстам, посвящённым радиотехнике, новым открытиям и разгадкам хитроумных фокусов.
Одна из статей «Науки и жизни» привела меня к мысли, что объём прочитанных мною книг сопо-ставим с библиотекой Максима Горького, который обладал широкими знаниями, поскольку интересо-вался практически всем. Я подумал, что три тысячи книг – совсем не шутка. Пора было как-то исполь-зовать полученные знания.
Глава 2. Короткое замыкание
В детстве я не знал слова «аббревиатура», но зато хорошо запомнил загадочное сочетание букв «РВС». Я заметил их в сноске какой-то очередной книги, которую привезла мама из жуковской биб-лиотеки. Буквы составляли название повести Арка-дия Гайдара – деда ельциновского деятеля, разва-лившего мою страну, – но что они значили? Тайну следовало немедленно разгадать, иначе дальше жить было невозможно. Те издания, которые хра-нились у меня, ничего не могли подсказать, и в са-наторской библиотеке, рассчитанной на взрослых читателей-отдыхающих, не оказалось нужной по-вести. Тогда я и стал приставать к маме с просьбой найти книгу в Жуково – соседнем селе, где она ра-ботала бухгалтером и куда ежедневно ездила на электричке. Мама, конечно же, никогда не отказы-вала в подобных просьбах, но она была сильно за-нята на работе бесчисленными отчётами и, разуме-ется, забывала. Пришлось напоминать ей несколько дней подряд, пока заветная книжка не оказалась у меня в руках. Я прочёл её залпом, и тогда понял, что мир устроен несколько сложнее, чем я предпо-лагал: не каждый человек допускается к его секре-там, а только тот, кто знает пароли.
И я, к величайшему моему удовлетворению, стал обладателем одного из таких паролей: если б мне, к примеру, понадобилось доставить бойцам важные сведения, то слово «РВС», или «реввоенсо-вет», явилось бы пропуском в штаб Красной Ар-мии. «Как жаль, что я опоздал родиться, – думал я, – ни тебе Гражданской войны, ни Отечественной. Всё в прошлом. Где теперь совершать подвиги?» Что и говорить, завидовал я героям прочитанных книг. Да и не я один. Во дворе мальчишки играли в «Красное знамя» и, страшно подумать, бредили о времени тяжёлых испытаний, когда можно будет пожертвовать собственной жизнью во имя Великой Родины – так, как это сделали Александр Матросов и Олег Кошевой.
Однажды я заметил, что знания, полученные из книг, делают меня особенным в среде мальчи-шек. По правилам игры, каждая из команд должна была придумать пароль, представлявший собой сложносокращённую фразу. Бывало, я даже не участвую в игре, а сижу, скажем, дома и читаю очередную книжку, и в это время забегают ко мне Петра с Ринатом и с ходу прямо в лоб спрашивают:
– Самат, что такое «ЗК»?
– Ну это ж понятно, – отвечаю, – «ЗК» значит «Зоя Космодемьянская».
– Ух ты! Ура! Зоя Космодемьянская! – восхи-щаются они и убегают к своей команде с радостной вестью.
Проигрывающие соперники придумывают но-вый пароль, и снова ко мне отправляют послов. Они вбегают в квартиру неожиданно, без преду-преждения, без мысли постучаться в дверь. А за-чем? Она ж все равно не заперта.
– А что такое «КЗ»? – спрашивает Ринат, в школе он считается двоечником, но мы с ним дру-жим, хотя, вроде как, принято, чтобы пятёрочники дружили с пятёрочниками, а двоечники…
– Ну! – торопит Ринат. – Говори быстрей! – Ему даже не приходит на ум, что я чего-то могу не знать.
– Кажется, Константин Заслонов, – говорю.
Снова восторги – и посланники убегают на по-ле брани выручать «своих».
Нехитрая игра «в пароли» сделала меня леген-дой двора. Ребята постарше однажды устроили мне экзамен, загадывая умопомрачительные сокраще-ния.
– Скажи, что такое «СБЧЖ»? – спрашивали они.
Я отвечал не задумываясь:
– Ставка больше, чем жизнь.
– А «ЧТИС»?
– Четыре танкиста и собака.
Дураки, они даже не догадывались, что чем длиннее сокращения, тем легче их разгадывать. Да и что там разгадывать-то? Ответы лежали на по-верхности. Фантазии ребят хватало лишь на то, чтобы загадывать названия фильмов. Ведь если спросить, что такое «ЗиГ», понятно же, что это «Зита и Гита», поэтому поначалу я не очень-то и обольщался открывшимися способностями, но со временем стал замечать нечто мистическое: я рас-шифровывал сокращения машинально, автоматиче-ски, каким-то неведомым чутьём, совершенно не прилагая усилий. Это была особенность моего ор-ганизма – точно такая же, как способность дышать или, скажем, переваривать пищу. Мозг привычно реагировал на знаки и извлекал из них сокрытый от непосвящённого смысл.
Благодаря уникальным способностям дешиф-ратора и очкам с оправой из пятнистой пластмассы я получил от старших ребят прозвище «профес-сор», чем очень гордился. Мне, честно говоря, льстило, что я имею некоторый авторитет среди мальчишек, но, к моему огорчению, умственные способности тогда не очень ценились. Знания, ко-торыми я обладал, почти ничего не стоили по срав-нению с физической крепостью товарищей по иг-рам. Они росли ловкими, шустрыми и крепкими, я им намного уступал: был слаб, робок и нерешите-лен, в драках всегда проигрывал и совсем не пони-мал, как можно было назвать журнал «Знание – си-ла», если на самом деле сила заключалась абсо-лютно в другом. Вот, например, мой сосед сверху – Наилька Акбашев – устроил в сарае тренировочный зал: натаскал откуда-то гирь и гантелей и каждый день тренировался. Пытался учить меня:
– Качайся, мужчина должен уметь постоять за себя. Вот вырастешь, будут у тебя понты, заведёшь себе девчонку, чтоб жениться, и станешь с ней гу-лять. Придётся защищать её. А как, если ты слаб?
– Дурак ты! – резюмировал я, абсолютно не представляя себя рядом с девочкой.
Как это можно – «завести себе девчонку»? Она ж не кошка и не собака, да у неё ещё и родители. И куда её потом девать, если заведёшь? Ведь в кону-ру не посадишь, и в сарае зимой холодно.
Тут надо отдельно сказать про сараи. В нашем посёлке ни у кого из ребят не было собственной комнаты в квартире. Честно говоря, никто и не предполагал, что такое возможно. В лучшем случае был собственный уголок в зале или спальне. Но инстинктивное стремление к самостоятельности, видимо, ничем не заглушить, поэтому в тёплое время года мальчишки перебирались в сараи, кото-рые находились у большого оврага на самом краю посёлка, – и родители не препятствовали сезонно-му исходу взрослых детей, поскольку поселковские квартиры были небольшими. Сараи благоустраива-ли, кто как мог: обшивали стены досками, стелили полы. Необходимый материал тащили с ближайшей стройки, никто из строителей этому не препятство-вал, поэтому и воровством подобное приобретение не считалось. Только у меня одного не оказалось собственного «местожительства», поскольку отец любил столярничать и устроил в нашем сарае ма-стерскую, где и пропадал всё свободное время. Он и меня научил многим полезным вещам: строгать, пилить, колотить, и даже колоть дрова было для меня совершенно естественным занятием, которым в той или иной мере владели все санаторские маль-чишки. Правда, мама с бабушкой было возмути-лись, когда я взял в руки отцовский топор и стал колоть дрова для титана, в котором разогревалась вода для ванной. Они боялись, что я отрублю себе палец или ногу. Но отец твёрдо заявил, что не дело женщин вмешиваться в мужские дела, и поощрил моё стремление к общественно-полезному труду.
В сараях проявлялись интересы ребят и реали-зовывались их наклонности. Так, например, Васька – высокий рыжий восьмиклассник, друживший с Витей Шахом, – целыми днями возился с чуть ли не единственным в посёлке «козлом» – мотоциклом «Минск» М-105, доставшимся ему от пропавшего отца: перебирал детали двигателя, чистил, мыл и всячески холил своего «любимца». В его чертогах пахло бензином и солидолом, впрочем, как и от не-го самого. И это был запах настоящего мужчины! Когда он вечером выезжал прокатиться, неизменно собирал толпы мальчишек. Кто-нибудь из старших, несомненно, завидуя, но делая вид, будто ему все равно, ненавязчиво просил прокатиться. Васька внимательно оценивал ситуацию и позволял. Тогда довольный товарищ делал круг по футбольному полю. Конечно, ему хотелось бы «погонять» и по-дольше, но он хорошо понимал, что злоупотребить оказанным доверием – значит, получить отказ в следующий раз.
Витя Шах был радиолюбителем, на полках его владений располагались старые приёмники и даже телевизоры, которые он чинил или разбирал на за-пчасти. Он выписывал журнал «Радио» и однажды начал приобщать меня к таинству замысловатых схем, объясняя устройство различных деталей и их назначение. Я увлёкся настолько, что стал бредить радиотехникой, мечтал собрать приёмник или стать радистом. Когда Витя увидел в моих глазах блеск инженерной страсти, он подарил мне несколько де-талей – диод и резисторы. Помнится, я был на седьмом небе от счастья и не расставался с ними весь день, даже засыпая, сжимал в кулаке продол-говатую колбочку диода с серебристыми провод-ками. В голове моей тогда надолго всё связалось с радио- и электротехникой. И теперь, когда Петра с Ринатом спрашивали, что означает «КЗ», я, не за-думываясь, отвечал: «Короткое замыкание». «Это как?» – тупили они. «Это когда вставляешь в розет-ку два гвоздя, а сверху бросаешь на них третий». – Их невежество бесило меня. Они, дураки, провери-ли моё объяснение на практике. Произведённый эффект вызвал бурный восторг. Как следствие, из-за частых «КЗ» в школе подолгу не было света.
Заболев радиотехникой, я стал просить отца привезти мне с завода аппаратуры связи, где он ра-ботал мастером строительного цеха, паяльник, а ещё олово и канифоль, а ещё ферритовый стер-жень, а ещё телефонный наушник, а ещё… В об-щем, список был длинен. Папа старательно выпол-нил мою просьбу. Ему пришлось завести знаком-ство в цехе связи, для того чтобы достать всё, что требовалось. Произошло это примерно так. Отец подошёл к мастеру дяде Валентину и сказал: «Ты мастер, и я мастер, давай помогать друг другу. Бу-дут нужны стройматериалы – обращайся, а сейчас найди для меня ферритовый стержень». Дядя Ва-лентин удивился необычной просьбе, но поскольку именно тогда ему позарез необходимо было ведро краски для дачи, немедленно нашёл нужные дета-ли. Я потом подружился с ним, как и с другими местными связистами, и все они вмиг стали для ме-ня близкими людьми, поскольку владели тайной радио. Помню, как санаторский радист дядя Серёжа подарил мне старый телевизор, из которого можно было выпаять и потом использовать кучу резисто-ров, конденсаторов и диодов. Это было необыкно-венным везением, поскольку в те времена старые телевизоры на помойках не валялись.
Теперь я спаивал радиодетали друг с другом с утра и до вечера, но, увы, собранные схемы никак не хотели превращаться в приёмники, из динамика не доносилось ни единого звука: ни песни тебе, ни последних новостей. Тогда я надолго зарылся в журналы и наконец нашёл простые решения: ока-залось, для того чтобы в наушнике заговорило ра-дио, достаточно лишь диода, антенны и заземления. Антенна находилась на крыше нашего дома и была подведена к телевизору, в качестве заземления подходила батарея отопления, оставалось лишь подсоединить к ним наушник с диодом – и играла музыка. Я был даже несколько обескуражен: так долго бился над сложными схемами, а на деле всё оказалось намного проще. Значит, прежде чем хва-таться за пайку, нужно изучить теорию и прочитать хотя бы несколько умных статей по теме. И я вновь принялся за чтение, но теперь уже читал осмыс-ленно и направленно о технике и чудесах, которые она совершает. Интерес к радио возрастал день ото дня. Я поглядывал на неудачно спаянные детали, на неработающие схемы и верил, что когда-нибудь разберусь в тонкостях нового дела, и в моих при-ёмниках заиграет музыка.
Глава 3. Альтернатива
В один день я лишился авторитета, который зарабатывался долгим упорным трудом. И во всём была виновата девчонка.
Оля жила в доме напротив. Ну, если быть точ-нее, не совсем напротив, и не совсем жила. Дом её бабушки находился чуть правее нашего, но был ви-ден из окна. Дом бревенчатый, обнесённый плот-ным дощатым забором. Штакетины со временем потемнели, калитка же была недавно покрашена и выделялась на тёмном фоне свежей голубой крас-кой. Во дворе росли яблони – настоящий сад, быв-ший редкостью в санаторском посёлке. В доме жи-ла старушка, облик её почему-то не запечатлелся в моей памяти, но помню, что она была добрая и по осени пускала нас, мальчишек, подбирать в саду опавшие яблоки. С дерева срывать плоды не раз-решалось. Но кто из нас мог удержаться от иску-шения? А вдруг они вкуснее? Я попробовал было – нет, с дерева яблоки кислые, но когда запрещают, даже кислое кажется сладким. Итак, яблоки были сладкие, ароматные, и их запах навсегда связался у меня с девочкой в голубом ситцевом платьице. Оля вообще-то проживала в Уфе со своими родителями, а к бабушке приезжала на выходные и каникулы. С санаторскими мальчишками она почти не обща-лась, лишь Резеда и Наташка изредка играли с ней в девчачьи игры. От наших поселковых девчонок Оля отличалась серьёзностью и длинной косой, ко-торой, я знал, завидовали даже взрослые тётеньки.
По моим представлениям девочка эта была существом из другого мира, а к таким нужно отно-ситься с благоговением. Она казалась нежной и яр-кой бабочкой-махаоном, к красоте которой нельзя прикасаться руками, иначе можно погубить её. Из робости я старался наблюдать за ней со стороны, ничем не выдавая любопытства к маленькой жен-щине. Несомненно, она была той самой принцессой из приключенческих книжек, ради которой рыцари и совершали бессмертные подвиги.
Честно сказать, на Олю я обратил внимание благодаря Хамиту из соседнего дома. Хамит был старше меня на один класс и намного сильнее. В меру толстый, широколицый, с низким сипловатым голосом – одним словом, типичный двоечник. Пы-тался петь на бог весть откуда взявшейся гитаре дворовые песни. Пение было никудышным, но, по-скольку больше певцов во дворе не наблюдалось, вечерами собирал вокруг себя мальчишек и девчо-нок. Песни звучали тоскливо и трагично:
Я плачу о тебе днём и ночью,
Я плачу, я одну тебя молю.
Я плачу о тебе, я плачу о судьбе,
Я плачу, я рыдаю, дорогая.
В жаркий летний день он выходил из дома и садился в тени у подъезда прямо на асфальт, при-слонясь к стене, и долгие часы проводил в таком положении. Я поначалу не понимал смысла его ве-ликого сидения, мало ли по какой причине человек может сидеть часами недвижно. Видимо, со време-нем медитировать в одиночку Хамиту стало скуч-но, и он стал привлекать к странному занятию и меня. Мне было все равно где сидеть, уткнувшись в книгу, поэтому я не стал возражать и составил ему компанию.
– Выбрось книгу, – сказал Хамит, – я тебя не для этого позвал.
– А для чего? – удивился я. – Ты ж молчишь битых три часа…
– Посмотри на девочку через дорогу.
Я посмотрел. На скамейке у дома сидела Оля. Точно так же, как и я, – с книжкой. Она читала прямо под палящим солнцем. Возможно, заодно и загорала.
– Так ты в неё втюрился! – догадался я. – Так вот ты о ком плачешь днём и ночью!
Хамит скрежетнул зубами, злобно сверкнул восточными очами, но сдержался и промолчал.
Надо сказать, к девчонкам я в ту пору отно-сился плохо и жениться на них, как предлагал Наилька Акбашев, никогда не собирался. Более то-го, в классе считалось дурным тоном сидеть с де-вочкой за одной партой – точно как в книжке про Тома Сойера и Гекльберри Финна. Это было просто невыносимо для настоящего мальчишки, потому что с девчонками сажали в наказание лишь хулига-нов и двоечников.
В отличие от нас с Хамитом, Петра и Ринат не стеснялись общаться с Олей. А дело в том, что она была начитана не меньше меня и любые аббревиа-туры разгадывала с лёгкостью. Теперь ребята стали больше обращаться к ней, я потерял исключитель-ность, и мои услуги вдруг стали невостребованны-ми. Конечно, это меня злило и печалило. Из-за ка-кой-то мерзкой девчонки мой авторитет оказался на абсолютном нуле, а возможно, и в минусе. Но по-делать, увы, ничего было нельзя, оставалось только смириться. Правда, вскоре случилось так, что мне удалось взять реванш и поставить зарвавшуюся де-вочку на место.
Поздней весной Анна Фёдоровна, наша учи-тельница по химии, а заодно и по биологии и немецкому языку, повезла меня в город на респуб-ликанскую олимпиаду. Электричка, на которой мы ехали в город, опоздала и, когда мы дошли до уни-верситета, участники уже сидели в аудитории и во-всю выполняли задания. Как я ни упирался, бойкая организаторша за руку втащила меня в перепол-ненный зал и – о ужас! – усадила меня рядом с ка-кой-то девчонкой. «Это за что такое наказание? – промелькнула мысль. – Почему я, отличник с при-мерным поведением, должен сидеть с девчонкой?»
От огорчения ни о какой олимпиаде я уже ду-мать не мог, лишь отодвинулся на край скамейки и просидел битых два часа, отвернувшись от моей соседки. Хотя вру, всё-таки краем глаза я на неё по-глядывал. Скажу по секрету, мне было не то чтобы стыдно сидеть рядом с незнакомой девочкой… В том то и дело, что она оказалась знакомой, и надо ли говорить, видимо, и так понятно, что это была та самая Оля. Случилось непредвиденное: вдруг но-вые приятные ощущения, вызванные неожиданной близостью, ранее мне абсолютно неизвестные, бес-церемонно ворвались в сознание и разнесли мозг на тысячи мельчайших химических элементов. Ко-гда же они наконец соединились обратно, олимпи-ада уже подходила к концу, народ начинал сдавать задания и расходиться. И только тут я взглянул на Олины ответы и понял, что моя соперница по раз-гадыванию паролей в химии совершенно тупит. Она не может написать простейшую формулу со-единения кислорода с углеродом. Да ведь любой дурак знает, что кислород и углерод желают жить вместе, только для того чтобы им соединиться, нужно дополнительное тепло, и тогда начинается процесс горения. Так вот и я, сидя близко к Оле, почувствовал её тепло, и трепетное пламя неожи-данно ворвалось в мою неокрепшую душу:
Мама!
Ваш сын прекрасно болен!
Мама!
У него пожар сердца.
В результате горения, конечно, ничего хоро-шего не получается – или угарный газ, или угле-кислый. Правда углекислым газом дышат растения, и он незаменим при изготовлении газировки, так что... Я оторвал краешек от своего оставшегося чи-стым листочка, написал на нём ответ – СО2 – и не-заметно передал Оле. Возможно, мой благородной порыв заслуживал как минимум улыбки или благо-дарного взгляда, но ничего подобного не последо-вало. Девочка аккуратно переписала формулу, сда-ла задание и невозмутимо продефилировала мимо меня к выходу. В тесном проходе между партами я почувствовал яблочный аромат её волос. О, вды-хать запах юной, уверенной в себе женщины – это совсем не то, что вдыхать запах бензина или кани-фоли в сараях моих друзей!
Следующим летом Хамиту не надо было уго-варивать меня посидеть с ним напротив читающей под солнцем Оли. Я и сам без всяких просьб каж-дое утро спешил занять заветное место.
Девчонки в то время развлекались тем, что устраивали секретики. Сейчас это почти забытое занятие, поэтому стоит объяснить, как они дела-лись: в земле рылась небольшая ямка круглой или овальной формы, в полученном углублении скла-дывалась мозаика из разноцветных камешков, стёклышек или лепестков цветов и накрывалась сверху стеклом – простым или цветным; потом стекло засыпалось землёй и маскировалось травой и старыми листьями. При желании землю со стекла можно было разгрести и тайно любоваться причуд-ливым узором. Никто, кроме ближайших подруг, не мог знать о местонахождении секретика. Таковы были правила.
Задачей же мальчишек было девичьи секреты находить, восторгаться замысловатой мозаикой, а затем уничтожать. С чего повелась такая игра, од-ному богу известно, но, уже будучи взрослым, я много раз наблюдал, как люди продолжают свои детские игры: сначала восторгаются красотами ми-ра, а потом всячески стремятся от них избавиться. Одни созидают, другие уничтожают. Правила принципиально не меняются.
Однажды Петра с Ринатом объявили, что ви-дели, как Оля возится под берёзой рядом с поляной, где мы обычно играли в вышибалы. Наверняка она устроила там секретик. После не очень продолжи-тельных поисков мы Олин тайник нашли. Но како-во же было моё разочарование, когда, раскопав секретик, мы обнаружили грубую поделку – нечто совершенно безобразное из кусочков гудрона и мелкой гальки. О существовании абстракционизма я тогда не догадывался и оценить увиденное знаком «плюс» не смог.
– Фигня, – сказал Петра.
– Да, фигня, – подтвердил Ринат.
Ребята были недовольны. Хвастаться такой находкой перед кем-либо было бессмысленно: ещё и на смех поднимут. Мы даже ломать такой секре-тик не стали, а лишь запинали его ногами и ушли, раздосадованные.
Меня всё же не оставляла мысль: как Оля, че-ловек такой тонкой организации, начитанный, умеющий разгадывать сложные пароли, умудри-лась создать полную безвкусицу. Я был обескура-жен. Мне не хотелось верить, что объект моей сим-патии – примитивная глупая девчонка. Так не бы-вает! «Что-то здесь нечисто», – подумал я и через какое-то время в одиночку вернулся к злополучно-му месту.
Секретик был восстановлен и снова неуклюже замаскирован. Я раскопал его и вновь удивился примитивности Олиной фантазии. Она что, издева-ется надо мной?! Да, издевается! Ключевое слово оказалось найденным! С замиранием в сердце, под-давшись неожиданной догадке, я осторожно разо-брал неуклюжую мозаику и стал рыть дальше. И о чудо! Секретик оказался двойным! Поверьте на слово, на этот раз он был безупречен. Боюсь, что описать увиденное невозможно – это так же бес-смысленно, как рассказывать об узорчатых кры-лышках бабочки-махаона. Радости моей не было границ! Я верил в тебя, Оля, и не ошибся!
А потом я нарушил мальчишескую традицию и не стал разрушать Олин секретик, заботливо вер-нул на место верхний обманный уровень и замас-кировал сухими листьями. Я шёл домой и думал, что это необыкновенно приятно – владеть девичьим секретом.
Оля преподала мне отличный урок, и я благо-дарен ей и поныне. С тех пор я знаю, что нельзя недооценивать людей и что настоящие секреты не лежат на поверхности, они находятся чуть глубже, и одна разгаданная тайна позволяет раскрыть дру-гую.
Когда через много лет я начал писать расска-зы, то вспомнил про Олин секретик и стал строить подобным образом художественные произведения, маскируя под простым синтаксисом сложную се-мантическую мозаику. Однажды я решил, что раз в одном и том же тексте могут уживаться два уровня осмысления, то почему бы не попытаться создать и третий. И как только я об этом подумал – хлопнул себя по лбу от поразительной догадки: а ведь Оля была умной девочкой. Что если под её вторым сек-ретиком находился третий? Моё сердце взволно-ванно забилось спешащей секундной стрелкой в предчувствии нового открытия. И вот, будучи взрослым человеком, я вернулся в санаторский по-сёлок к той самой берёзе, росшей недалеко от наших бывших домов. Олиной бабушки давно не было на свете, и дом её снесли из-за ветхости вме-сте с яблоневым садом, а мой ещё стоял полураз-рушенный, и в нём никто не жил. И берёза совсем одряхлела от возраста и медленно умирала. Я стал разрывать землю у могучего корня, обнажившегося у самого основания, и даже не удивился, обнару-жив стёклышко. Снял его и через мгновенье обна-ружил секретик с затейливым узором, но и он был безжалостно сметён. А под ним… конечно же, находился тайник. А в тайнике чудом сохранив-шийся кусочек бумаги, потемневший от времени. Тем не менее надпись на нём прочитывалась. «СО2» было написано на листочке.
Я умел разгадывать секреты. Я понял, что «С» – это Самат, «О» – Оля, а «2» могло означать лишь то, что нас было двое.
* * *
Тогда, в далёком 1973-м, Оля всё же оценила мой благородный порыв. Для меня было неожи-данностью, когда при случайной встрече она ко-ротко произнесла: «Спасибо!» Я растерялся и не знал, что ответить. Да и не понял сразу, за что «спасибо». Сообразив, что теперь туплю я, она улыбнулась и взяла инициативу в свои руки:
– А давай меняться книгами?
Оля хочет меняться со мной книгами? О такой степени доверия можно было только мечтать. Но были и сомнения. Что девчонка может предложить такого, чего я не читал?
– Меня не интересуют любовные истории, – заявил я твёрдо.
И тут же расстроился из-за своей торопливо-сти. Ну кто тебя за язык-то дёргал, какая тебе раз-ница что читать, если предлагает Оля?
Она заметила мою растерянность:
– Я буду рада, если ты прочитаешь про дикую собаку Динго.
Потом последовали «Алые паруса» Алек-сандра Грина – эта истории показалась мне более понятной – и так, незаметно для себя, я стал читать книги о любви. Перечитал заново «Казаков», исто-рия любви Оленина и Марьянки показалась весьма печальной. Разве люди расстаются, любя?
А потом у меня появился враг. Хамит, который из «прекрасного далёка» наблюдал за развитием нашей с Олей дружбы, вдруг резко переменил ко мне отношение: если раньше он покровительство-вал мне в компании как более слабому, то теперь стал всенародно задирать и грубить.
– Хамит, не хами! – не выдержал я однажды и тут же получил в поддых.
Я загнулся, и он коротким ударом сбил меня на землю. Очки отлетели куда-то в сторону. Я ле-жал в пыли, давясь обидой, ведь Хамит считался моим другом, – слёзы предательски катились из глаз, – но самым унизительным было то, что мой позор случился на глазах Оли. И я понимал, что это была сознательная подлость. Хамит сплюнул, по-добрал очки и протянул их Ринату: «Отдашь ему, когда очухается…» – и отошёл небрежной поход-кой к поджидавшим его старшим ребятам.
– Я убью тебя! – прохрипел я в беспомощной злобе.
– Салага! – презрительное, резкое, как плевок, слово придавило меня к асфальту.
Никто не торопился встать на мою защиту.
– Я убью его! – Я посмотрел на Рината, кото-рый как-то пытался успокоить меня.
– Конечно, убьёшь, – сочувственно произнёс он, стряхивая пыль с моих запачканных брюк.
Подбежала от своего дома встревоженная Оля:
– Тебе больно?
Ну зачем она подошла? Сделала бы вид, что ничего не заметила… От досады я отвернулся и по-ковылял домой.
«Я убью его», – стучало в висках.
Но в то же время, сколько я ни старался, не мог осмыслить воспалённым мозгом, как это можно убить человека, у которого есть мать, братья и сёстры. С которыми я знаком и общаюсь. Ведь они любят Хамита и будут огорчены его смертью. А что я скажу им?
Ночью никак не мог заснуть. Прав был Наиль-ка Акбашев. Знание – это не сила. Завтра же – к чёрту книжки! Попрошусь к Наилю в сарай на тур-ник и буду качаться. Когда наконец задремал, приснилась Оля. Строго посмотрела на меня и ска-зала: «Салага!»
Оскорбление, нанесённое публично, прилипло ко мне новым прозвищем. В дальнейшем оно пре-терпело изменения и оформилось как «Салагин». Несмотря на то, что я больше не назывался «про-фессором», книжки читать не перестал. Качаться бросил на третий же день, когда как ни в чём не бывало зашёл Хамит и позвал играть. Ему я всё простил и убивать не стал, а вот Шалбана убивать пришлось.
Глава 4. Шалбан
Узкая стамеска послушно входит в дерево, пробивая рыхлую кору у основания крупной берё-зы. Я стараюсь осторожно работать молотком: вы-биваю не очень глубокое отверстие, понимая, что наношу рану живому существу. Потом вставляю жестяной желобок, вырезанный из консервной бан-ки. Сок из отверстия будет течь по нему и капать в трёхлитровую банку, которую сажаю в заранее подготовленное углубление под берёзой. С боков банку присыпаю старой листвой, чтобы было не так заметно, и оставляю на ночь. Петра с Ринатом и мой сосед Серёжа Лизнёв копируют мои действия. Мы пришли поздно вечером, а в лесу темнеет быстро, надо торопиться. Днём банку ставить нель-зя: её могут легко обнаружить, могут забрать или просто пнуть ногой. А самые «остроумные» обяза-тельно написают в неё – так, из весёлых хулиган-ских побуждений, – и принесёшь тогда домой не сок, а банку мочи. Зачем нам такие проблемы? Вот и приходится ставить банки, когда совсем стемнеет. И лучше всего это делать в санитарной зоне у во-докачки: она огорожена металлической сеткой, и туда, честно сказать, ходить не позволяется.
Сегодня мало кто понимает, что значил берё-зовый сок для мальчишек семидесятых. И как это можно понять, если в любую минуту можно сбегать в супермаркет и купить себе колы или пепси? Или даже молочный коктейль. В наше время всё было по-другому. Для того чтобы насладиться берёзовым соком, к примеру, требовалось совершить некое та-инство. В любом случае это был процесс. Творче-ский. Тот самый, который сродни искусству. Пото-му и напиток, который мы тогда пили, был настоя-щим, природным, не то что нынешнее магазинное пойло – продукт химического производства.
Но я отвлёкся, сейчас речь совсем о другом: утром мы идём за берёзовым соком. Понятно, что весна, понятно, что раннее красное солнце, ещё не яркое, прорывающееся в глаза весёлыми вспышка-ми сквозь чёрные голые ветви с набухающими поч-ками. А наверху, в ветвях, – грачи. Они уже заме-тили нас и поднимаются над лесом с тревожным граем.
Я представляю, как принесу домой полную банку прохладного, чуть сладкого сока. Все – мама с папой, бабушка и братишка – соберутся за столом на кухне, мама разольёт лесной напиток по чашкам. Конечно же, им понравится моё угощение, и даже папа посмотрит на меня чуть хитроватым взглядом и, довольный, крякнет. Конечно, он ничего не ска-жет, он вообще скуп на похвалу, но я почувствую его одобрение. Это так приятно, когда отец тебя хвалит, пусть и молча, пусть и в глубине души!
И в этот момент мне хочется петь, несмотря на то, что Серёжа Лизнёв, авторитетный в посёлке ак-кордеонист, говорит, будто мне медведь на ухо наступил, а потом ещё и долго топтался.
«Лишь только подснежник…»
– Шалбан! – раздался пронзительный визг че-ловека, попавшего в смертельную передрягу и от-чаянно цепляющегося за жизнь. – Салагин, беги!
Ребята бросились врассыпную сквозь березняк к спасительному шоссе, считавшемуся границей запретной территории.
«распустится в срок…»
Я спохватился поздно, зазевавшись на дятла, методично выбивавшего носом-долотом азбуку ве-сеннего леса. Почувствовал смертельно надвигаю-щуюся тень – и ужас до колких холодных мурашек в спине внезапно охватил меня. Какое-то время я не мог пошевелиться, а потом рванул прочь что есть силы, но только не к шоссе, как все остальные, а в сторону оврага, находившегося слева.
«Лишь только приблизятся первые грозы…»
Голые ветви приовражного орешника больно хлестали в лицо. Предательские резиновые сапоги, купленные явно на вырост, норовили слететь на бе-гу и цеплялись за торчащие корни деревьев.
«На белых стволах появляется сок…»
Наконец я достиг края крутого оврага, но тут споткнулся о торчащий пень и подстреленным кро-ликом полетел на землю. Чудом державшиеся очки немедленно соскочили с носа, но я успел поймать их в падении и только потом рухнул носом в запах прелой листвы.
«То плачут берёзы, то плачут берёзы…»
Я живо представил себе огромную длинную руку Шалбана, тянущуюся ко мне, чтобы схватить и утащить на растерзание в чернеющую вдали во-докачку, и в отчаянии развернулся навстречу опас-ности, но… никто за мной не гнался. Было тихо. Ни топота ног, ни хищного дыхания злобного охран-ника. Лишь голые стволы берёз и беззаботная пере-кличка грачей в синем весеннем небе.
И что я, собственно, бежал? Честно говоря, я не очень-то и смелый, и струсить, конечно, могу. Но только не всегда понимаю, чего бояться. Вот и сейчас побежал только потому, что все побежали. Да ещё этот дурацкий крик – «Шалбан». Почему-то считается, что Шалбана надо бояться – вот и боят-ся. И я боюсь, хотя никогда его в глаза не видел, даже не представляю, как он выглядит. Он действи-тельно такой страшный?
Конечно, мы ходили за берёзовым соком в са-нитарную зону, куда входить строго запрещается. Есть у нас в Санаторке такая запретная территория – участок березняка, огороженный сеткой, где находится водокачка. Но поскольку территория за-претная, нас, мальчишек, она всегда привлекает. В ней – нечто таинственное, загадочное. Хочется знать, что там происходит – в почерневшем от вре-мени дощатом двухэтажном здании, всегда закры-том на большой амбарный замок. Если прислонить ухо к двери, то слышны какие-то шумы, словно кто-то тяжело дышит, словно стучит большое серд-це сказочного чудища. Водокачкой ведает Шалбан – мужик из деревни Юматово. Говорят, если он ко-го-либо из мальчишек поймает на своей террито-рии, то в наказание даёт шалбан – именно так про-износилось в моём детстве литературное щелбан – и только после неприятной болезненной процедуры выпроваживает за ограду. Потому-то Шалбана и боятся.
В этот момент мои рассуждения прерываются острой, пронзительной болью: плакс-плакс – и накатили в глаза огромные слёзы. Вдруг пришло осознание маленькой трагедии: от страха я совсем забыл про банку, которую бережно нёс домой. Ра-зумеется, она опрокинулась, и вместе с соком утек-ли надежды угостить родных живительной влагой. И как я теперь вернусь домой с пустыми руками? И что скажу маленькому братишке, которому успел пообещать сладкое угощение? Стало обидно, и от безысходности я разрыдался. Гадкий Шалбан нанёс мне тяжёлую рану, да не узкой стамеской, а руба-нул отчаянным топором прямо по сердцу, и слёзы потекли из раны не крохотными берёзовыми ка-пельками, а горькими солёными ручьями. «Шалбан за это ответит, я убью его», – вихрились мрачные мысли.
«То плачут берёзы, то плачут берёзы…»
* * *
Месть! Моё раненое сердце жаждало мести, и надо было обстоятельно обдумать, как наказать злобного Шалбана, чтобы больше никогда-никогда он не смел обижать санаторских мальчишек.
В то время я уже умел мастерить пугачи. Пом-ню, первый пугач был изготовлен мною с мыслью облегчить жизнь бабушке. Тогда в «Малютке» – местном универмаге – начали продавать пистоны для игрушечных пистолетов и автоматов. И, есте-ственно, все санаторские мальчишки, счастливые обладатели «огнестрельного оружия», стали про-сить родителей закупить побольше «патронов» на случай возможных «вооружённых конфликтов». Если честно, даже и без пистолетов пистоны можно было взрывать, наслаждаясь звуком «выстрела» и запахом специфической гари, для этого нужно бы-ло чиркнуть ими о твёрдую, чуть шероховатую по-верхность или просто стукнуть по ним молотком.
Возможно, пистоны стоили и недорого, но бюджет бабушки, которая работала в санатории всего-навсего санитаркой, был весьма скромен. Кстати, нужно заметить, что бабушкой своей я очень гордился, поскольку из военных книг знал, что санитары спасли немало людей на войне и все-гда рисковали собой, находясь на линии огня. А ещё я был виноват перед ней, потому что, когда был совсем маленьким и ничего не соображал, сжевал её медаль, полученную за героические уси-лия на трудовом фронте. То есть сжевал планку, а саму медаль куда-то закатил так, что её не смогли найти. Медаль была дорога ей, и она всегда пере-живала о нечаянной утрате.
Вот и сейчас, спустя много лет, я переживаю за «гадость», которую сотворил, будучи неразум-ным ребёнком. Помню, когда бабушка умирала в 2006-м и уже лежала, не вставая с постели, практи-чески в беспамятстве, она всё сжимала какую-то штуковину в руке и бесконечно тёрла её. Штукови-ной оказалась юбилейная медаль, выпущенная к 60-летию Победы, – маленький символ того, что Родина не забыла о своей героине. Словно вернули бабушке награду военного времени. И эта медаль-ка, многим казавшаяся бесполезным куском метал-ла, давала возможность жить. Да, не только берёзо-вым соком поила нас щедрая Родина.
Так вот, я опять отвлёкся: купленные пистоны быстро заканчивались – и стрелять было нечем. И тогда пришла в голову мысль изготовить пугач, конструкцию которого я хорошо представлял, по-скольку видел такое у старшеклассников. С теори-ей у меня всегда было всё в порядке.
Однако теория теорией, а практика требовала качественного материала для моего замысла: нужна была надёжная металлическая трубка.
– Где её взять? – спросил я Рината.
Он знал ответ:
– Да в тракторах такие есть! Сейчас дядя Ваня поставит свой «Беларусь» на обед. Постоишь на шухере, я тебе стырю.
Он сдержал обещание и под прикрытием це-лой орды мальчишек выдернул из работающего двигателя какую-то деталь. Но трубка оказалась тонкой, сделанной из латуни, только понапрасну заставили тракториста дядю Ваню оглашать матю-гами опустевшую вмиг улицу.
– Ну и нафига мне она? – я не скрывал досады. – Ты хоть сам понимаешь, что из этого ничего не получится?
– Почему «ничего»? Я такую же добыл для Васьки. Он не жаловался.
Я смирился: мне не терпелось применить но-вые технические навыки. Для пугача, возможно, трубка годилась, в любом случае – специальных исследований и экспериментов проводить я не стал.
Технология изготовления была достаточно простой. Один конец трубки сплющивался молот-ком и в дуло заливался расплавленный свинец объ-ёмом в полторы столовой ложки. Потом из длинно-го гвоздя изготавливался ударный механизм. Тупой конец сгибался под прямым углом, а острый встав-лялся в трубку, куда в небольшом количестве засы-палась сера от спичек. Гвоздь оттягивался мощной медицинской резиной, и стоило её отпустить, как остриё с силой ударяло по сере – и раздавался вы-стрел, чуть громче, чем выстрел пистонов, прода-вавшихся в «Малютке».
Поскольку я был торопыгой, пугач был готов в тот же день. И я взялся его испытывать, не отходя от места производства, то есть на кухне. Бабушка к тому времени вернулась с работы и отдыхала в спальне, братишка играл в зале, а родители были на работе.
«Удивлю-ка бабушку, – подумал я, – ей теперь не надо будет покупать пистоны. Вот радости-то будет!» Натянул, как положено, ударный механизм и отпустил резину. Увы, никакого выстрела не по-следовало. Наверное, не хватило серы. Соскрёб со спичек ещё и подсыпал в ствол. Результат был тот же. Сколько же надо серы, чтобы эта штука вы-стрелила? Инструкций у меня не было. Опыта тоже. Голая теория. Подсыпал ещё. Потом ещё. А потом наконец раздался взрыв такой силы, что зазвенело в ушах: трубка выскочила из рук и с бешеной си-лой ударилась о кафельную плитку на стене, гвоздь улетел в противоположном направлении и во-ткнулся в деревянную дверь ванной комнаты, а кухня наполнилась гарью. В дверях застыл удив-лённый братишка с машинкой в руках, он ничего не говорил, лишь глаза были широко раскрыты. Ба-бушка, совершенно офигевшая, примчалась на кух-ню и, убедившись, что со мной всё в порядке, набросилась на меня с руганью. Я почти не слы-шал, что она кричала, потому что в голове стоял гул от выстрела. Скажу по секрету, стрелять из оружия собственного производства – впечатление хоть и приятное, но вообще-то не для слабонерв-ных. Когда бабушка немного пришла в себя и успо-коилась, я пообещал выбросить «заменитель пи-стонов» и больше такого никогда не делать, и тогда мы договорились ни о чём не сообщать родителям. Боялись, что сгоряча попадёт нам обоим. «Это всё из-за Ипполитова, – твердила бабушка, – я же гово-рила тебе, не дружи с ним, он плохому научит!»
* * *
Ипполитом звали взрослого парня, недавно освободившегося с зоны, который и научил посел-ковых мальчишек литейному делу. Он был намного старше нас, и, почему возился с салагами, мне до сих пор не понятно. Имени парня никто – возмож-но, и он сам – не помнил, поэтому звали его по со-кращённой фамилии Ипполитом. На склоне горы, с которой мы зимой катались на санках и лыжах, стоял дом его родителей, поэтому и гора называ-лась Ипполитовкой. «Ты куда идёшь?» – «На Ип-политовку» – обычные реплики нашего санатор-ского детства.
Ипполит показал, как вырезать формы для ли-тья в больших картофелинах или в свёкле, а также лепить их из глины или устраивать в земле. Отли-вались не только свинцовые биты для игры в чику или в котёл, но и кресты с сердечками, хотя по-следнее, конечно, было просто баловством, абсо-лютно несерьёзным занятием.
Свинец добывался на свалке за санаторскими гаражами, пока завгар дядя Толя отлучался куда-либо на служебном москвиче. На свалке всегда можно было найти старые аккумуляторы. Из их пластмассовых кожухов вынимались свинцовые рабочие пластины, налёт, появившийся в результа-те действия кислоты, выбивался о камни, и полу-ченное сырьё складывалось в специальные ёмкости для плавки.
Процесс литья происходил на стройке. Строй-кой называлась территория, где когда-то давно был заложен четырёхэтажный дом. Он строился много лет, не одно поколение детей успело окончить школу и разъехаться по великой стране, пока объ-ект был наконец сдан. Строительство завершилось, в него уже вселились жильцы, но дом так и про-должали называть стройкой. Такова сила имени, изменить его трудно, порой вообще невозможно.
Помнится, однажды только мы разожгли огонь для плавки свинца, как я обнаружил участкового, подкатившего на «Урале» к соседнему дому.
– Милиция! – крикнул я ребятам взволнован-но.
– Точно, – сказал Ипполит. – Молодец, Сала-гин, что заметил. А вон сзади ещё двое в граждан-ке, повернулись к нам спинами, типа не смотрят, а я мусоров как раз по спинам и определяю.
– А разве можно узнать их по спине? – поин-тересовался я. – Как ты это делаешь?
– Не знаю, не думал, само так получается. Наверное, так же, как и ты по буквам отгадываешь целые слова, – ответил Ипполит и добавил: – Вы ничего не бойтесь, пацаны, это меня «пасут». Вид-но, сдаёт кто-то. Костёр не тушим, пусть думают, что мы здесь, а сами потихоньку улепётываем.
Вечером мне дома устроили взбучку.
– Меня вызвали в милицию и сообщили, что ты тоже был вместе с уголовником Ипполитовым, – заявила бабушка осуждающим тоном. – Просили принять меры, пока они сами не приняли.
Я попытался возмутиться:
– А кто им сказал, что я был там?
– Вот его фамилию мне как раз и не назвали! Обещай, что больше не будешь водиться со взрос-лыми хулиганами.
– Обещаю, – погрустнел я. – Буду общаться с невзрослыми отличниками.
* * *
Невзрослым отличником был Витя Шах. Со-чинения, которые он писал в школе, приводили Клавдишу, нашу учительницу по русскому и лите-ратуре, в восторг и эйфорию. Она блаженно зачи-тывала их вслух на уроках, а я слушал и гордился тем, что не только дружу с известным писателем, но и живу в соседнем с ним подъезде. Поскольку Шаха на родительских собраниях всегда хвалили, к нему мне ходить разрешалось. Никто из взрослых и не догадывался, что Шах устроил в своём сарае курс молодого террориста и изготавливал поджига-лы с достаточной убойной силой. Если из пугача можно было Шалбана лишь несильно напугать, то поджигал отлично годился для кровавой мести.
Вот к Шаху я и пришёл за советом и помощью.
Я понимал, что поджигал – это серьёзное ору-жие, поэтому зашёл издалека.
– Карбид? – спросил я. – Может, закидать его водокачку бутылками с карбидом?
Карбида в Санаторке было завались. Карбид – это запах детства. К сведению любознательных, карбидом называлось вещество СаС2 – соединение кальция с углеродом, которое использовалось для сварочных работ. На стройке серые разнокалибер-ные камушки карбида валялись везде – и в упаков-ках, и с отсутствием оной. Мы засовывали их в бу-тылки, заливали водой – при этом начинал активно выделяться газ ацетилен, – бутылка затыкалась де-ревянной пробкой и бросалась в лужу – или, в за-висимости от фантазии, устанавливалась под чьей-либо дверью, зарывалась наполовину в землю и т. п. – через какое-то время раздавался взрыв, и осколки стекла летели в разные стороны. Взрывать карбид в моём счастливом детстве было таким же обычным занятием, как палить из компьютерных танков в мультяшного врага для современных де-тей.
Шах внимательно слушал меня и почему-то молчал; его молчание стало пугать меня, и я скис, поняв, что несу чушь.
– Шаровую бомбу? – Я неуверенно поднял глаза на Шаха.
Шаровая бомба – ноу-хау самого Шаха, его детище, изобретение, вполне сравнимое с ядерной бомбой. Мне как раз тогда попала в руки брошюра «Ваш враг – Теллер» об отце водородной бомбы физике Эдварде Теллере. Так вот, в моих глазах Витя Шах был намного круче, к тому же он был мне друг. То, что придумал Витя, ни одному амери-канскому атомщику не под силу. Ну не хватит у них смекалки на такую простую вещь. Витя напол-нил обыкновенный воздушный шар бензином, ко-торый предварительно слил из мотика Васьки, взял лампочку на 3,5 вольта, припаял к ней проводки. Затем осторожно разбил колбочку, чтобы не повре-дить нить накаливания, и осторожно опустил лам-почку в бензин. Испытать новое изобретение Шаху не терпелось, и он опустил бензиновый шарик на верёвочке из окна второго этажа ровно к окну на первом этаже, где проживал его приятель Толик Мухатаев. А затем присоединил концы проводок к обычной гальванической батарее. О чём думал то-гда Шах? Конечно, не о том, чтобы уничтожить Мухатая. Он просто хотел удивить мир ярким и громким изобретением, передать людям радость открытия. Но его изобретательских восторгов ни-кто не оценил. Раздался взрыв, нижнее окно вмиг окрасилось фиолетовым цветом. На улицу, визжа, выскочила Мухатаиха – мать шаховского приятеля. Скандал вышел нешуточный. Кончилось тем, что Витя покаялся и, поскольку был мастером на все руки, вставил Мухатаихе новое стекло вместо ис-порченного…
Молчание Шаха меня вконец расстроило. Наконец он заговорил:
– Брось темнить, ты же понимаешь, что свя-зался со взрослым, поэтому и отомстить ему нужно по-взрослому. Карбид в бутылке – забава для дет-садников, а сжигать бензином водокачку… Она-то в чём провинилась? Мне кажется, ты пришёл не за этим. Поджигал – вот оружие настоящего мужчи-ны. У меня как раз лежит новая заготовка. Давай зальём трубку у вас на кухне, пока нет родителей, сделаем это на газовой плите: тупо накидаем в трубку рубленого свинца и разогреем на пламени.
Я согласился, и таинство превращения метал-лической трубки в ствол огнестрельного оружия произошло у меня на глазах. В благодарность за содействие я и получил право первым испытать поджигал. Это было и ответственно, и опасно. Со-всем недавно у жуковского пацана разорвало под-жиг прямо в руках, и он остался без глаза. Но я до-верял Шаху, ведь он был отличником и всё, что ни делал, делал основательно и надёжно.
– Будешь стрелять в Шалбана, – сказал Шах.
Произнёс он это так спокойно, словно речь шла о забое свиньи.
– Как?
– Как-как? – передразнил Шах. – Подкрадёмся к водокачке, свистнем Шалбана, он выйдет из две-ри, и тогда ты выстрелишь. Всё просто.
Убивать Шалбана мне уже почему-то не хоте-лось. Но сказать об этом Шаху и ребятам – значит навсегда прослыть трусом и потерять всякое ува-жение. Увы, путь к отступлению оказался отрезан. Шах был настолько убедителен в речи, что остава-лось верить: да, я смогу выстрелить в человека. Но ведь не убью его до смерти? Потом он слегка под-лечится и снова сможет ловить ребят и давать им шалбаны сколько захочет. Если разобраться, то шалбаны – это и не наказание вовсе, а волне доб-родушный способ отпугивания назойливой ребят-ни. Проблема хозяина водокачки лишь в том, что с детьми он пытается разобраться детскими способа-ми, не предполагая, что ответка может получиться абсолютно взрослой.
Шах засыпал в ствол поджигала настоящий порох из разобранных патронов от мелкашки, вста-вил пыж и утрамбовал всё стальным шомполом. Потом всыпал обрубки гвоздей, и я задумался о том, какой вред они могут нанести человеку. Если, например, выстрелить в лицо, то оно будет навсе-гда обезображено множеством дырок, поэтому, наверное, лучше стрелять в туловище. Неожиданно я представил, как кусочки гвоздей впиваются во-круг сердца несчастной жертвы и оно выпадает из тела. И как потом Шалбан без него?
Когда приготовления к террористическому ак-ту были закончены, Шах назначил время сбора. В нашем кругу ни от кого не было секретов, поэтому посмотреть на выстрел мести пришли все, ведь не каждый день стреляют в Шалбана. Петра и Ринат откровенно радовались за меня, на лицах Хамита и Серёги угадывалась зависть, девчонки – Резеда и Наташка – считали меня героем.
Мы пришли к водокачке. Шах вложил мне в руку поджигал. Деревянная ручка удобно легла в ладонь – сделана с любовью – выпилена по шабло-ну, обработана рашпилем и отполирована шкуркой. В этот момент мне стало не по себе, мелкий озноб предательски охватил тело. Шах заметил лёгкую дрожь на теле подопечного, но не подал виду, лишь положил руку на моё плечо, чтобы успокоить.
– Давай, – сказал он Ринату.
Ринат вложил в рот два пальца и отчаянно свистнул.
Я смотрел на чёрную дверь и ждал, пока по-явится Шалбан, а тот всё не выходил.
Ребята стали кричать:
– Выходи, подлый трус!
Я был бледен.
– Я не смогу выстрелить в него, – признался я тихонечко Шаху. – Я ему всё прощаю.
– Что прощаешь, это хорошо, – ответил Шах. – Но ты же не хочешь выглядеть трусом перед ребя-тами?
И тут появился Шалбан, я впервые увидел его. Он был совсем не страшен в домашнем трико с от-висшими коленками и белой рубашке, худенький и невысокий дядька с козлиной бородкой. Ребята в страхе отбежали подальше.
– Стреляй, – приказал Шах.
– Я не могу, – признался я. – Нельзя убивать человека за банку сока.
– Салагин, ты трус! – сказал Шах.
– Я не трус! – Я никогда ещё не был так споко-ен. – Сильвио тоже не выстрелил в своего врага.
– Зато Сильвио заставил его бояться. Ты дума-ешь, я дурак и позволю тебе кого-то убить? Дробь не долетит до него на таком расстоянии, заряд слишком слабый. Стреляй!
Я посмотрел на Шаха, он улыбался. Вот хит-рец! Шаху можно было верить.
Я вытянул руку с поджигалом навстречу при-ближающемуся к нам грозному Шалбану и ширк-нул коробком по замедлителю из трёх прикручен-ных к запалу спичек. Сера зашипела, и через пару секунд раздался грохот, и одновременно с отдачей из поджигала выскочило огромное жёлто-красное пламя, чуть не опалив мне руку. В ушах зазвенело. Я с трудом осознал, что сам остался жив, но зато Шалбан вдруг покачнулся и медленно, как в филь-ме, опрокинулся на землю. «Так когда-то Онегин застрелил Ленского, – подумал я. – Так Печорин убил Грушницкого».
Девчонки завизжали и бросились бежать по направлению к дому. Пацаны оцепенели и не дви-гались.
Я опустил поджигал и, тяжело волоча ноги, пошёл к убитому. Дыхание перехватило, и сердце крепко сжала неведомая внутренняя сила. Я бы за-плакал, если б не был так ошеломлён. Что я наде-лал? Я совершил страшное преступление. Ещё не-давно я был обыкновенным мальчишкой, а теперь, наверняка, буду сидеть в тюрьме, как Ипполит.
Я растерянно обернулся на Шаха, а тот устало присел на пень и хитро подмигнул мне:
– Сходи к нему, он хочет с тобой познакомить-ся.
С недоверием я подошёл к трупу. «Труп» ле-жал на траве. Лицо наполовину было прикрыто ка-пюшоном, рот был растянут до ушей в довольной улыбке, а короткая рыжая бородка подрагивала в беззвучном смехе. Я всё понял: Шалбан, вероятно, был в сговоре с Шахом. Мерзкие-мерзкие твари! У меня отлегло от сердца. Счастливый, я повалился на траву рядом с совершенно не страшным Шалба-ном. Мне было приятно, что он жив и здоров. И то-гда я рассмеялся, рассмеялся и Шалбан, рассмеялся чуть в стороне Шах, и его голос взлетел над лесом грачиным граем. Синее небо смотрело мне в глаза, и тогда я крепко зажмурился и увидел давнего дру-га-приятеля – мишку на фоне ярких солнечных лу-чей – мой талисман-оберег, сопровождающий меня по жизни. Казалось, что и он ласково улыбается мне.
В какое-то время смех Шалбана стал неприят-но козлиным. Он неожиданно приподнялся и от всей души закатил мне смачный щелбан. Потом вскочил и ушёл в темноту водокачки. Я понял, что даже лица его не успел разглядеть и теперь при встрече вряд ли узнаю. В голове гудело: удар ока-зался весьма болезненным. Кто-кто, а Шалбан был мастером своего дела.
Ребята, так и не рискнувшие приблизиться к нам, долго переминались в сторонке, а потом в не-понятках разбрелись по домам.
Глава 5. Хелп
Однажды отец решил внести в нашу семейную жизнь новые краски и неожиданно для всех купил катушечный магнитофон. То, что он был катушеч-ным, можно было бы и не уточнять: других в ту по-ру не было. Магнитофон, или, по-народному, «маг», назывался загадочным словом «Соната», по-сле которого стояли три палочки – римское «три» и имел специфический запах новой электротехники – смешанный аромат разогретого металла, пластика и резины. «Соната III», как потом выяснилось, оказа-лась надёжной машиной и служила целое десятиле-тие, пока морально не устарела и пока не ослаб её натяжной механизм. Для меня магнитофон был чу-дом, надолго запершим меня в доме, отгородив от дурного влияния улицы. На магнитную ленту мож-но было сохранять голоса любимых людей, запи-сывать понравившиеся песни из теле- и радиопере-дач, вдобавок магнитофон легко дополнялся не-большой схемой, о которой я вычитал в журнале «Радио», после чего он мог работать и как приём-ник. Я тут же спаял такую схему, подключил её к усилителю «Сонаты», и из динамиков магнитофона заиграла музыка. Я был рад этому безмерно, а папа настолько удивлён открывшимися способностями сына, что не стал наказывать за несанкционирован-ную разборку абсолютно новой аппаратуры. Как известно, победителей не судят.
Слушали мы тогда наивную и безобидную со-ветскую эстраду. Палад Бюльбюль-оглы, к приме-ру, был весьма популярен. «В мире много музыки, – думал я, – вот бы собрать ее всю», – безумная страсть собирательства снова разжигала пожар в моём сердце. С появлением «Сонаты» для меня от-крывался таинственный мир доселе неведомого за-рубежного рока. И понеслась бесконечная череда катушек с записями английских и американских групп, которые мы, счастливые обладатели быто-вых магнитофонов, переписывали друг у друга: «Битлз» и «Роллинг стоунз», Маккартни и «Как-тус», Хендрикс и «Дорз»… Мы росли вместе с за-рубежой музыкой. А ещё был Высоцкий с неожи-данным голосом, не укладывающимся в советские стандарты пения, – не Лещенко и не Кобзон. И да-же не «Весёлые ребята». Он выворачивал привыч-ный мир наизнанку:
Мне так бы хотелось, хотелось бы мне
Когда-нибудь, как-нибудь выйти из дому –
И вдруг оказаться вверху, в глубине,
Внутри и снаружи, – где все по-другому!..
Отец не одобрял мои предпочтения, посмеи-вался над тем, что я слушаю, иногда даже ругался, когда громкость музыки начинала превышать порог допустимого. Маме было все равно, а бабушке без-различно, что, в принципе, одно и то же. Одобрял мой выбор один лишь братишка, и это нас неимо-верно сближало. Он, хотя и был совсем ещё ма-леньким, понимал, что вместе с «Сонатой» в наш санаторский мир врывалась новая роковая эра. Странное дело, когда и я был совсем мал, то ни от кого не ждал помощи. Не было в ней необходимо-сти. Возможно, потому, что и так был достаточно защищён, находясь в семье, в родном доме. Но чем старше я становился, тем чаще в ней нуждался – в помощи родных, друзей и абсолютно незнакомых людей. «Хелп!» – орали дружно битлы, – и во мне тоже потихоньку зрела острая необходимость кого-либо спасти, вызволить из беды, непременно по-мочь и сострадать.
Такая возможность выдалась очень скоро. Под влиянием Шаха, я вовсю читал учебники по физики для старших классов и знал много тайн, связанных с электричеством. Я, например, понимал, что элек-троны, бегущие по проводам и несущие заряд, весьма коварны, неосторожного человека они мо-гут наказать и даже убить. Однажды, когда мне бы-ло всего три года, мы с приятелем Андрейкой об-наружили прекрасное укромное местечко для наших детских игр – большую трансформаторную будку, которую беспечные взрослые оставили не-запертой. В ней было довольно просторно, для того чтобы разместить наши машинки и устроиться в ней самим, как в уютном домике. В общем, мы дружно веселились рядом с высоким напряжением, гудящим в мощных обмотках трансформатора, пока встревоженная нашим исчезновением бабушка не бросилась на поиски и не обнаружила нас. Элек-трический бог тогда сжалился над маленькими недоумками, возомнившими себя диэлектриками, и не выказал праведного гнева. Но бабушка была в шоке. И ещё долго приходила в себя и рассказыва-ла потом, что ей пришлось пережить, услышав го-лос любимого внука, доносящийся из трансформа-торной будки.
Фактически бабушка была моей спасительни-цей. А я, неблагодарный, приносил ей одни огорче-ния. Это было несправедливо по отношению к ней. Такое положение надо было немедленно исправить.
Если сильно хочешь кого-то спасти, то случай обязательно представится. Так и случилось. Во время каникул в мои обязанности входило разогре-вать чайник, перед тем как бабушка придёт на обед. С бытовым газом тогда были перебои, и приходи-лось пользоваться старой электрической плиткой. На таком устройстве чайник разогревался доволь-но-таки долго – минут двадцать, наверное, а то и больше. Однажды, ожидая бабушку на обед, я об-ратил внимание на то, что пружина накаливания включённой плитки, раскалённая докрасна, выгну-лась и соприкасается с металлической поверхно-стью чайника. Но ведь по пружине идёт электриче-ский ток! Если бабушка схватится за чайник, то её наверняка убьёт, а если первым до металлической ручки дотронусь я, то сам стану жертвой безжа-лостного потока электронов. Можно, конечно, плитку выключить. Но покинет ли чайник коварное электричество? Этого я не знал, и в учебнике физи-ки ответа на, казалось бы, простой вопрос, увы, не было. Пока вода закипала, меня потихоньку охва-тывал ужас. Что делать? Допустить, чтобы люби-мая бабушка погибла, было нельзя. И тогда я ре-шился: пусть лучше стукнет током меня. Выключив плитку, я долго смотрел на чайник, по моим пред-ставлениям, доверху заполненный электрическим зарядом, а потом, решившись, – будь что будет – схватился за его металлическую ручку. По жизни я был счастливчиком, повезло и на этот раз: электри-чество уступило моей отваге и ушло обратно в пружину, а я перенёс чайник на стол – в безопасное место. Он был чуть тёплым, и вода напрочь остыла к приходу бабушки. Она расстроилась и долго ру-галась за то, что осталась без горячего чая. А я слушал её ворчание и молча улыбался: если побе-дителей и не судят, то им порой здорово достаётся. «Если б она знала, какой опасности подвергалась! Один-то раз как-нибудь переживёт и без чая, – ду-мал я. – Главное, что живой осталась». Бабушка так и не узнала о таинственном ангеле-хранителе, этот секрет я хранил долго и раскрываю его только сей-час.
Тогда же идея спасения захватила мой юный ум целиком и надолго. Мне грезилось, что Оля в депрессии стоит у раскрытого окна и хочет бро-ситься вниз с самого высокого – четвёртого – этажа стройки, у неё истерика, и никто не может остано-вить её, лишь я один пробиваюсь сквозь испуган-ную толпу, протягиваю руку и говорю ей: «А ты читала “Над пропастью во ржи”?» Разве можно умереть, не прочитав Сэлинджера? И тогда она оборачивается ко мне, её ладонь ложится в мою, и мы уходим вместе. Куда, я так и не додумал, это не столь важно. Но уж, конечно, не в избу-читальню. На свете много других романтических мест.
* * *
Бабушка снова ушла на работу, а я включил «Сонату» на полную громкость и примостился на диване с томиком Лермонтова: Синие горы Кавка-за… вы взлелеяли сердце моё... Ринго Старр бара-банил на ударных – в его игре можно было уловить и выстрелы поджигала у водокачки, и взрывы бу-тылок на стройке, и даже ощущались запахи горе-лой серы и карбида. Битлы просили помощи, но я, слава Богу, ни слова не понимал по-английски, по-этому в моей голове складывались совершенно иные образы – высокие снежные горы и люди, про-бивающиеся сквозь ледяную пургу к жилью, теплу и свету. Им сейчас трудно в пути, они рискуют за-блудиться и замёрзнуть, но это ничего, что трудно, я готов отдать им самую драгоценную вещь – све-тящийся в темноте компас, а с ним-то им наверняка не будет страшно: они обретут уверенность и полу-чат новые силы для преодоления маршрута. Жаль, что битлы никогда не узнают, о чём они пели с ка-тушки лампового мага в далёком от них санатор-ском посёлке.
Глава 6. Тюремщик
Честно говоря, с компаса-то всё и началось. Отец купил мне его для уроков географии, и я был счастлив. Ни у кого из мальчишек не было такой дорогой вещи. С компасом я никогда не расставал-ся, и поэтому всегда точно знал, где север и где юг, где запад и восток. Даже ночью светящаяся фос-форная стрелка указывала точно на север и поляр-ная звезда довольно подмигивала, совсем не дога-дываясь, что на самом-то деле меня давно уже тя-нет с милого севера в сторону южную – и тому ви-ной индийские фильмы, просмотренные мной в по-следнюю неделю.
Учительница географии научила меня ходить по азимуту. «Азимут» – слово, так и оставшееся для меня загадочным, до конца не разгаданным, но, тем не менее, я по нему старательно ходил. По маршруту, конечно, а не по слову. Теперь, увы, всё не так: старый школьный компас с белым ободком куда-то запропастился, а сам я давно сбился с курса и, где оно, верное направление, давно не представ-ляю вместе со всей обновлённой страной. Так и брожу по свету много лет, и бессмысленное плута-ние порядком поднадоело. Порой мне кажется, что нужно срочно раздобыть новый компас или, на ху-дой конец, приобрести старый в антикварной лавке. В 73-м же году моя неосознанная тяга к путеше-ствиям постепенно стала опредмечиваться и при-обретать реальные образы. Именно тогда появился тюремщик.
Я не поленился заглянуть в словарь: в совре-менном литературном языке «тюремщиком» назы-вают надзирателя в тюрьме или того, по чьему рас-поряжению кто-нибудь отправлен в заключение. В моём детстве тюремщиком называли отсидевшего зэка. Один такой жил в соседнем доме и был стар-шим братом Рината. Он был молод и не менее Ип-полита любил общаться с ребятнёй. Загибал нам байки про монотонную тюремную жизнь, части ко-торой регламентированы и расставлены строго по отведённым местам, как цифры в таблицах Бради-са. Мне запомнилась история о том, как однажды во время ужина он обнаружил морковь в тарелке с баландой. Это было большой редкостью и небыва-лым везением. Казалось, ничего вкуснее он никогда не ел. Несколько дней ходил счастливым и расска-зывал сокамерникам, как ему повезло. Понятно, что тюремщику безмерно завидовали. «Где растёт мор-ковь? – спрашивал он нас и сам же отвечал: – В земле. А в земле, пацаны, – сила. Держитесь род-ной земли, и если вдруг выйдет отлучиться, остав-ляйте шанс вернуться. Смысл любого путешествия в возвращении и ни в чём ином. Если не верите, почитайте “Одиссею” Гомера». Он был неплохим воспитателем, этот тюремщик. Не удивительно, что и я с самого детства люблю варёную морковь и мо-гу съесть её в огромном количестве. Не удивитель-но, что и я из любого путешествия возвращаюсь домой, как бы хорошо ни было в чужих землях.
Тюремщик работал киномехаником в санато-рии «Юматово». По вечерам он приносил киноап-парат к себе домой и с наступлением темноты про-ецировал с окна второго этажа на стену соседнего дома душещипательные индийские фильмы: «Лю-бимый раджа», «Бобби», «Дорога к счастью», «Ха-мраз», «Моё имя – клоун»... Весь санаторский по-сёлок собирался на эту халяву. «Сын прокурора» – последний фильм, который мы смогли увидеть в свободном прокате: за незаконную просветитель-скую деятельность тюремщик снова отправился топтать зону. Больше мы его не видели. Наверное, у тюремщика не было компаса, поэтому ему так и не удалось вернуться из негаданного путешествия: где он блуждал и где окончил жизнь, одному богу ведомо. И за что ему такая судьба?
Индийские фильмы, наполненные пронзитель-ными душевными песнями, – похлеще наших дво-ровых, что, хрипя, выдавливал из себя наш бард Хамит, – вызывали в сердцах зрителей сострадание к героям, много претерпевшим от козней злодеев. И так хотелось, чтобы наконец справедливость вос-торжествовала, чтобы негодяй получил по заслу-гам, а обиженный был оценён по достоинству и награждён за великое терпение и мужество. Иногда кажется странным, что такой благородный огонь в тёмных душах санаторцев смог разжечь именно тюремщик. Ринат рассказывал, что, уходя, он не выглядел особенно расстроенным, был даже легко-мысленно весел. Возможно, подобно героям ин-дийских фильмов, решил покориться судьбе в надежде, что правда и природная человеческая добродетель стоят того, чтобы принять на себя не-заслуженные муки. На всю жизнь запомнилось мне его утверждение, полное безысходного пессимиз-ма, брошенное как-то в сердцах: «Когда ловишь кайф от жизни, не забывай, что мир несправедлив именно к тебе».
Я не мог тогда сообразить, что означала эта тирада, да и не стремился понять. Но слова тюрем-щика, словно компьютерный вирус, пролезли в мозги и сделали своё гнусное дело. «Если мир устроен неразумно, значит, нужно самому созда-вать его таким, каким он и должен быть, – думалось мне. – Свободным и прекрасным. Чтобы зло, если и появлялось бы в нём, легко пресекалось человече-ским разумом. Нет, не совсем легко, конечно. Оле, например, будет интересен герой, страдающий во имя добра и справедливости. И она даже потихонь-ку всплакнёт, прочитав о его славной гибели в ка-кой-нибудь книжке или даже газете, и пожалеет о том, что не обращала на него внимания. И этим ге-роем, конечно же, буду я – тот самый путешествен-ник, который понимает, в чём смысл любого дли-тельного передвижения по земному шарику. По-этому в то самое мгновение, когда она совсем отча-ется от переживаний, я вдруг появлюсь перед ней, чудесным образом спасшийся от неминуемой гибе-ли, и спою задорную песню Раджа Капура.
Таинственные истории сочинялись в моей го-лове одна за другой, и в такие моменты я осозна-вал, что выдумывать собственные секретики не ме-нее увлекательно, чем разгадывать чужие тайны. Главное, чтобы они не были примитивными и со-стояли из нескольких уровней. Так подспудно со-зревала во мне мысль о том, чтобы самому писать книги, создавая мир из внутренних побуждений, из собственных представлений о нём.
Когда тюремщика забрали, вечерами стало не-привычно скучно. «Пойдём в кино, поржём», – зва-ли меня мальчишки и шли в санаторский клуб. «Смотреть кино невозможно, – говорила учитель-ница русского языка Клавдия Андреевна, – можно смотреть только фильмы. Говорите правильно!» Я ей верил, но слова всегда влияли на меня таин-ственным образом. Я понимал, что и «ходить в ки-но» – звучит не совсем грамотно, но «пойти в клуб» звучало прозаично, словно всё сводилось к какому-то незначительному разовому мероприя-тию. А вот «пойти в кино», по моим представлени-ям, означило жить, пусть недолгое время, в нере-ально красивом, волшебном, фантастическом мире. Большинство моих друзей относилось к кинемато-графу легкомысленно, как к доступному развлече-нию. Вечерние показы, часто неинтересные, были обычно для взрослых, но мальчишки, усевшись в зале кучкой, дружно хохотали над актерами, над нелепыми ситуациями, в которые те попадали. Мне это напоминало «глухонемые» фильмы с Чарли Чаплином, когда не смешно, а смеяться, вроде как, нужно. Так санаторцы спасали себя от скуки. Я это-го не понимал и сидел дома за книжками, доставать которые становилось все труднее и труднее.
Глава 7. НТНЗЧ
Долгое время меня угнетало то, что в моей жизни не было приключений. Угнетала скука странных взаимоотношений с ребятами, многие из которых считались друзьями. Вот Ринат, например, был двоечником и выглядел нелепым клоуном, стремясь внешне во всём подражать старшим. Были тогда в моде брюки-клёш, и считалось, что чем ши-ре клёши, тем круче. Ринату удалось уговорить мать сшить в доме быта брюки-колокола из синего крепдешина. И он гордо рыскал по Санаторке, подметая улицы широкими штанинами, в жажде одобрения и восторга у местных девок. Но его ста-рания были напрасны – те лишь смеялись над ним. И было от чего: в нелепых «колоколах» низкорос-лый Ринат походил на Карандаша из цирка. Петра был тоже смешон, хотя бы потому, что звали его, по нашим представлениям, неправильно: не Пётр и не Петя, а именно Петра. К тому же у него были от-топыренные уши и длинная прямая чёлка на стри-женой голове – на взгляд современного стилиста, сплошная нелепость и недоразумение.
Постепенно я стал приходить к мысли, что по-настоящему развлекается тот, кто сам умеет созда-вать игровые сюжеты. Игры, которые придумывал я по мотивам прочитанных книжек, были намного интереснее тех, в которые играли во дворе маль-чишки и девчонки. Расскажу только про одну. Од-нажды мне купили книжку Николая Бадеева «При-нимаю бой», содержащую увлекательные истории о кораблях и морских сражениях. В ней я неожидан-но вычитал, что «салага» – вовсе не обидное слово, как предполагали ребята. Оказывается, салагой называли юного моряка, и это открытие неожидан-но наполнило сердце гордостью. Рассказы о храб-рых моряках настолько захватили моё воображе-ние, что я стал строить собственный флот.
Корабли, конечно, были из бумаги, но они вмещали в себя команды матросов, нарисованных на крохотных кусочках бумаги, шлюпки, были оснащены тяжёлым вооружением в виде нарисо-ванных по бортам пушек, а на самой высокой точке корабля гордо реял Андреевский флаг. К новой игре я привлёк и Марата. Когда родителей не было дома, мы набирали ванну, спускали корабли на воду и начинали сражение. Для того чтобы корабли стре-ляли по-настоящему, были изобретены специаль-ные снаряды. Одни из них представляли собой спички с пластилиновым наконечником на конце. Пластилин поджигался, и горящий снаряд сбрасы-вался с установленной правилами высоты на плы-вущий корабль противника. Если он загорался, то выбор был небольшой: или приходилось сдаваться и гасить пламя – тогда флаг доставался противнику в качестве трофея, или матросы спасались на шлюпках, а корабль сгорал вместе с гордо реющим флагом и капитаном, не имеющим права покидать мостик. Со временем было изобретено более мощ-ное, реактивное оружие: это был стержень шарико-вой ручки, который неплохо горел, при этом капли пылающего полиэтилена с шипением поражали «врага». Правда, скоро выяснилось, что полные стержни здорово загрязняют окружающую среду, поэтому пришлось принять конвенцию об их запре-те. Допускалось применение лишь очищенных от пасты стержней. Всякое сражение заканчивалось перед приходом родителей, которые и не подозре-вали, что квартира в их отсутствие подвергается опасности быть спалённой в огне яростных битв, но игра продолжалась, поскольку строились новые корабли взамен утраченных, набирались новые ко-манды матросов, а знаки доблести и трофеи с гор-достью демонстрировались в музее.
Этот опыт создания ролевой игры вскоре при-вёл меня к неожиданной мысли: если я не могу от-правиться в дальние страны за опасностями и при-ключениями, что мне мешает придумать их здесь и сейчас? И тогда я решил включить ничего не подо-зревавших друзей в игру, которая называлась «Найди то, не знаю, что». Как-то я набросал зага-дочные аббревиатуры НТНЗШ случайно оказав-шейся у меня красной пастой на обыкновенном тетрадном листочке в линейку. Сложил его попо-лам, потом свернул в трубочку, обмотал нитками и проклеил сверху канцелярским клеем. Улучив мо-мент, затолкал бумажный цилиндр в ранец Рината. Тот сильно удивился, обнаружив у себя тайное по-слание, и поделился находкой с Петрой. Петра, как обычно, недопетрил, и закадычные друзья обрати-лись за помощью ко мне как к известному дешиф-ратору загадочных букв.
Я сидел и читал учебник по электротехнике, когда они, запыхавшиеся, ворвались в нашу квар-тиру.
– Салагин, секи сюда, – выдохнул Ринат и про-тянул мне листочек. – Ты можешь объяснить, что это?
Я многозначительно промолчал, согнувшись в позу роденовского «Мыслителя». В это время подъехал катавшийся на трёхколёсном велосипеде братишка, заглянул в листок, и заявил озадаченно-му Ринату:
– Ты что, не видишь? Это буквы. Такой боль-шой, а глупый!
– Ну-ка, малёк, кати отсюда, – рассердился Петра на Марата. – Мы и сами видим, что буквы. Но в чём их смысл?
– Ну это же просто, – небрежно бросил я. – Понятно, что НТНЗШ значит «нужно тебе немед-ленно зайти в школу».
– Немедленно… То есть прямо сейчас? – спро-сил растерявшийся Ринат.
– Нет. Немедленно – это сегодня в полночь, – съязвил я, но Ринат не заметил сарказма, он всеце-ло доверял моей интуиции.
– Сегодня… А кто мог написать записку?
– Догадайся с трёх попыток. Она же написана красной пастой!
– Думаешь, учительница?
– И тетрадка в линейку.
Рината озарило:
– Клавдиша?!
Петра недоверчиво взглянул на меня:
– Пойдёшь с нами?
– Шутите? Вы-то двоечники, вам можно, а ме-ня родители не отпустят ночью. Да и идти предла-гается только Ринату. Ты на шухе постоишь. Ду-маю, и один вполне справишься.
– На шухе?
– Да. Типа на шухере. Расскажете мне потом, что будет, ладно?
Ринат с Петрой ушли озадаченные, а я порадо-вался, что друзья клюнули на «наживку» и первый, самый простой уровень пройден. Надо было при-думывать нечто более серьёзное. С энтузиазмом принявшись за дело, я за пять минут спаял аналог «шаховской» бомбы и пошёл к Ваське за бензином.
– Зачем тебе бензин? – Вася с сомнением по-смотрел на меня.
Я стоял, насупившись, молча. Он был не дурак и понимал, что секреты не выдают.
– Дело-то стоящее? – спросил он. – Надеюсь, не будешь поджигать соседей, как некоторые?
Я кивнул – и получил столь желанную бутыл-ку бензина.
Ночью, тайно пробравшись к школе, я вкопал бутылку с бензином у крыльца, отвёл провода за-пала к ближайшим кустам, присоединил один про-водок к клемме батарейки, а другим приготовился замкнуть цепь, когда настанет время припугнуть недотёп-приятелей. Я представлял, как они рванут прочь от школы, напуганные неожиданным взры-вом, и в предвкушении сладостного эффекта уже втихаря посмеивался над ними, когда появилась тень. Это была тень сторожа, совершавшего обыч-ный ночной обход. Я напрягся, и тут появились аб-солютно беспечные Петра с Ринатом. Они, дураки, всё-таки пришли в назначенное время.
О существовании сторожа я как-то не догады-вался, он вообще не вписывался в мой план. Было понятно, что нужно немедленно сматываться. А ре-бята? Они ж сейчас попадут прямёхонько в лапы охранника, и грянет грандиозный скандал. Как же! Ученики ночью пробрались к школе. Понятно за-чем. Не за знаниями же они туда попёрлись. Разу-меется, чтобы свистнуть журнал в учительской и стереть в нём «двойки». А если ещё и бензин обна-ружат? Наверняка вызовут в директорский кабинет вместе с родителями и пропесочат как следует. Надо было каким-то образом предупредить друзей. Взволнованный, я замахал им издалека руками, но они не заметили меня в темноте. «Что же делать?» – пронеслось в голове, но додумать я не успел. Случайно рука с проводом коснулась клеммы бата-рейки, ток радостно выпрыгнул из неё и побежал к бутыли с бензином. Полыхнуло так, что сторож с матюгами бросился бежать прочь. Бензин выплес-нуло на деревянное крыльцо, и оно, к моему вели-кому ужасу, занялось огнём.
Я слишком поздно понял, что натворил, и по-спешил сбивать пламя тем, что оказалось под ру-кой, а рядом была лишь голая земля. Единственное, что пришло на ум, – сгребать руками сухой черно-зём и забрасывать им огонь. Слава богу, что друзья не струсили и пришли на помощь. Ринат, снял с се-бя плотную рубаху и лупил ею по огню что есть силы, Петра же, не долго думая, разбил окно и вы-тащил из школьного коридора бак с водой. Её хва-тило, для чтобы спасти от пожара деревянное зда-ние школы. Наконец мы смогли отдышаться и только тут начали осознавать, что произошло. Ре-бята вопросительно смотрели на меня, а я совсем не знал, как им объяснить моё неожиданное появ-ление.
– Бежим! – предложил Петра, но было поздно.
К школе, что-то крича, бежали встревоженные люди, нас заметили, и скрываться было бессмыс-ленно и глупо. Ринат вовремя обнаружил куски об-горевшего провода и, видимо, смекнув что к чему, отбросил их в кусты.
На другой день в школе состоялась линейка по поводу чрезвычайного происшествия, пришёл участковый, вызвали родителей. Рината и Петру выставили на позор и клеймили страшными слова-ми. Они были признаны виновниками ночного про-исшествия и стояли, опустив головы, как раскаяв-шиеся грешники на исповеди. Меня почему-то не ругали, никому и в голову не приходило, что по-добное мог учинить отличник учёбы, образец для подражания нерадивым двоечникам. Мне было стыдно перед ребятами, я порывался встать с ними рядом, но Ринат на меня шипел:
– Не лезь, нам-то что. Подумаешь, дома в оче-редной раз поругают.
– Надо поставить их на учёт в милицию, – предложил кто-то из родителей.
Ринат с Петрой вообще сникли, плачевный ис-ход был неизбежен. И тогда из уст директора про-звучал вопрос, который нужно было задать сразу:
– А что вы делали возле школы поздней но-чью?
– Нас учительница позвала, – наивно признал-ся Ринат.
– Какая учительница? – Директор был ошара-шен.
– Клавдия Андреевна.
Все уставились на Клавдишу, стоявшую за-думчиво у дальнего окна.
– Это правда?
Стало совсем страшно: придуманная мной иг-ра не предполагала такого исхода.
– Да, правда, – откликнулась Клавдиша. – Я думала, что задержусь до ночи с проверкой кон-трольных работ, и попросила ребят прийти и про-водить меня до дома. Но вот получилось так, что не дождалась и ушла раньше.
– Разве нельзя было позвать тех, кто постар-ше? – удивился директор.
– Я обратилась к самым смелым, – отрезала учительница. – Кстати, если б не их мужество, школа бы давно сгорела. По-моему, их не ругать надо, а награждать. А вот почему сбежал наш бра-вый сторож, который, честно говоря, и должен от-вечать за безопасность, мне не понятно.
Участковый обернулся к директору:
– И правда, где сторож?
– Уволился, – ответил директор. – Испугался последствий. Если помните, раньше он работал на водокачке в лесу. Там в него стреляли, и он устро-ился работать сторожем в школу. Говорит, что на дверях была оставлена угроза и взорвать хотели именно его.
– И что за угроза?
– НТНЗШ. Расшифровывается как «Ночью те-бя накажем, злобный Шалбан».
«Это совсем не так расшифровывается!» – неожиданно вырвалось у меня, и я растерялся.
Участковый подозрительно посмотрел на меня – я почувствовал, что краснею.
* * *
Таким вот образом закончилась моя первая ро-левая игра. Расследование зашло в тупик, я отде-лался испугом, Петра и Ринат стали героями, а Клавдиша получила строгий выговор. Я осознал, что не справился со сценарием, плохо продумал варианты развития действия, и оно, увы, вышло из-под контроля. Однажды, будучи уже взрослым, я спросил при встрече мою учительницу, почему она тогда соврала и взяла удар на себя. Она ответила: «Меня бесили постоянные приводы наших учени-ков в милицию. Словно мы кадры для тюрьмы го-товим». Надо признаться, что Клавдиша была пра-ва: много моих тогдашних товарищей по играм со временем безвозвратно ушло в тюремщики.
Но в тот день герои спланированных мною со-бытий в опасной ситуации повели себя благородно и даже спасли от позора горе-автора. Мне было стыдно, стыдно и стыдно… Почему-то все вокруг выгораживали меня: Шах, Петра с Ринатом, Клав-диша... Промолчал даже участковый. Мент! Я не нашёл ничего умнее, чем покаяться в неблаговид-ном проступке перед Олей. Наверное, это было глупо. Вместо ожидаемого понимания, сочувствия и поддержки, я получил неожиданный удар ниже пояса.
– Они жалеют тебя, потому что ты салабон и салага. А я думаю, что ты просто трус! Ты же читал мои книги и до сих пор не понял, что настоящие люди жертвуют собой ради спасения товарищей, а не прикрываются ими. Ты придумал плохую игру и не можешь признаться в этом. Ты ещё салага, нигде не был, ничего не видел и не испытывал себя в трудностях, поэтому ты мне совсем не интересен. – Она отвернулась от меня и торопливо ушла за го-лубую калитку – в заветный яблочный сад.
Я был ошарашен и подавлен. Девочки умеют бить в самое уязвимое место. Так больно мне нико-гда ещё не было. Если б меня побил Хамит, было бы намного легче. Весь вечер никак не мог успоко-иться. Ночью не мог заснуть и, ворочаясь в крова-ти, думал: «Зашибись! Теперь ты навсегда покрыл себя позором. Никто и никогда больше не станет играть с тобой». Действительно, жизнь моя бледна и скучна: я не летал на воздушном шаре, не замер-зал во льдах Антарктики… Я даже никогда не ви-дел горы. Оле со мной наверняка неинтересно.
Глава 8. Зашибись
Мы с папой играем в шахматы. Он меня учит, а я всегда проигрываю, и это не даёт мне покоя. Помню, как он поначалу изводил меня детским ма-том. Не успевал я начать игру, как тут же оказывал-ся в полной заднице. «Когда же я повзрослею и из-бавлюсь от позорных проигрышей?» – гадал я. Отец посмеивался: «Для того чтобы повзрослеть, сначала нужно научиться ходить».
– Я умею ходить!
– Надо правильно ходить. И больше играть. Чем больше играешь, тем больше опыта. Чем больше опыта, тем уверенней себя чувствуешь.
Набравшись некоторых первоначальных навыков, я заметил одну хитрость: оказывается, в шахматах – то же самое, что и в наших детских иг-рах. Выигрывает тот, кто навязывает борьбу, веду-щий всегда имеет преимущество перед ведомым. Это все равно, что придумывать уровни игры для Петры и Рината. Нужно только хорошо просчиты-вать ходы и проявлять инициативу, для того чтобы направлять их действия в нужном для тебя русле, – и в конечном счёте оказываешься победителем.
В следующий раз, играя белыми и имея пре-имущество, я стал действовать таким образом, что-бы папе не оставалось ни одного другого хода, кроме как задуманного мной. Он предполагал, что передвигает фигуры по собственной инициативе, и не догадывался, что ходы ему навязываю я. Он недооценивал меня и ошибался. Настало время, ко-гда я выиграл его раз, потом другой, потом третий.
Несмотря на сокрушительное поражение, папа выглядел необыкновенно довольным и даже весё-лым.
– Зашибись! – сказал он. – Хоть чему-то уда-лось научить тебя. Ты уловил самое главное – идею игры.
«Зашибись» – было в ту пору модным улич-ным словом. В моём нехитром переводе оно могло означать «пойди, долбанись об стену – удивись, насколько жизнь прекрасна». Это междометие вы-ражало восторг и употреблялось часто. Только и слышалось: «Как живёте?» – «Зашибись!», «Как тебе моё новое платье?» – «Зашибись!» Слово было сочным, эмоциональным и переливалось яркими бликами, как бриллиант на солнце. Потому мне и нравилось. Помню, однажды отец взял меня с со-бой на работу. Один из рабочих хитро улыбнулся и голосом взрослого, обращающегося к ребёнку, спросил: «Ну, как дела?» И когда я привычно отве-тил «Зашибись!», он сначала онемел от удивления, а потом долго радостно хохотал и никак не мог успокоиться. Тогда я догадался, что слово это мож-но употреблять только между своими, то есть меж-ду сверстниками или близкими людьми.
В воскресенье папа играл в шахматы с писате-лем Михалковым. Тот приехал отдыхать в санато-рий «Юматово» по путёвке и уже успел провести встречу с читателями в клубе. Весь посёлок был оповещён об этом событии, но никто ему особого значения не придавал. В Санаторку, славившуюся чистым воздухом, кумысом и водолечебницей, приезжали многие знаменитости – космонавты, ар-тисты, партийные деятели. Да что там говорить, был сам Олег Попов! Подумаешь, писатель. К пи-сателям папа вообще относился скептически, хотя и дружил с ними. Я часто встречал его в обществе поэта Назара Наджми, которого он в шутку называл Начар Наджми, то есть «плохой Наджми». Тот сер-дился и говорил: «Песни на мои стихи поют по всей Башкирии. Ты сам попробуй написать хоть одно хорошее стихотворение». «Зачем мне стихо-творение? – раззадоривал его папа. – Поэты – это же никчемные люди. Ты вот сможешь вставить за-мок в дверь?» Наджми вставлять замки не умел – и злился, и уходил, пристыженный. Но потом всегда возвращался. Он был отходчивый и добродушный товарищ.
Понятно, что писателями санаторцев удивить было невозможно. Вот если б в посёлке объявился негр, тогда другое дело. Негров в ту пору никто в глаза не видел. Помню, однажды приехал медик из Южно-Африканской Республики по обмену опы-том. Вот восторгов-то было! После торжественной встречи главврач Лябиб Габдуллович повёл его в санаторский парк прогуляться, и тут, как на грех, им навстречу попалась бабушка, которая с ведром в руках шла выносить мусор. Она остолбенела от неожиданности, увидев иссиня-чёрное лицо негра с поблёскивающими белками глаз. Возможно, это было одно из самых ярких событий в её жизни. Ко-гда главврач с гостем прошли мимо, она оставила ведро и забежала перед ними, чтобы ещё раз полю-боваться зрелищем – впечатление оказалось не ме-нее сильным. Когда она выскочила перед ними из кустов в третий раз, главврач не выдержал, прервал беседу с негром и, раздосадованный, повелел ба-бушке не показываться ему на глаза в ближайшие две недели.
Ну, негр – негром, а Михалкова всё-таки ува-жали. За его рост, прежде всего. «Вон дядя Стёпа пошёл», – говорили мамаши непослушным чадам и запросто тыкали пальцем в спину писателю, автору гимна огромной страны. Это был своеобразный воспитательный момент, который расшифровывал-ся так: «Сейчас же прекрати шалить, иначе сдам в милицию!» Так вот, и папа мой с почтением отно-сился к Михалкову и в выходные вызывался играть с ним в санаторском парке в огромные уличные шахматы. Писатель был выше его на две головы и словно египетский бог Ра нависал над шахматным столом в долгом, тягостном раздумье. Мне каза-лось, что играл он плохо, неазартно и скучно. Так играют музыканты с постными лицами в симфони-ческом оркестре, поэтому всем мальчишкам весе-лее было слушать английский рок и смотреть на двигающихся в бойком ритме артистов.
В глазах Михалкова, прячущихся за стёклами очков, отражался тяжёлый мыслительный процесс, и не ощущалось радости игрока, ведущего успеш-ную схватку. Меня бесило то, что папа словно под-давался ему: не торопился ставить детский мат, не съедал зазевавшегося ферзя и не загонял короля в угол. А Михалков, сделав очередной удачный ход, подтягивал синее спортивное трико и довольно по-тирал ладони. Мне было ясно, что папа безнадёжно проигрывает. Этого допустить было нельзя. Отцу нужно было помочь, и я лишь ждал подходящего момента. Самым правильным было бы стащить ка-кую-нибудь «лишнюю» фигурку у Михалкова и за-бросить в кусты. Он старый и не заметит сразу, а когда заметит, решит, что её давно «съели», по-скольку размен между игроками вёлся довольно интенсивно. Я несколько раз пытался слямзить ближайшую ко мне пешку, но писатель ни на что не отвлекался – он жаждал победы.
Удобный момент представился неожиданно. Невесть откуда появилась Оля – и комплекс неудачника, перемешанный со злобой на самого себя, вмиг охватил меня, и голова совершенно пе-рестала соображать. А она вдруг обратилась к пи-сателю и стала его о чём-то спрашивать. Какая бес-тактность! Разве можно отвлекать от игры и сби-вать игрока с мысли?! Все внимание на миг прико-валось к Оле, и я автоматически этим воспользо-вался.
Когда Михалков снова вернулся к шахматам, то озадаченно уставился на доску.
– Зашибись! – сказал он. – А где моя пешка? – И посмотрел на папу.
Папа растерялся и уставился на меня:
– Твоя работа?
Он заглянул за ближайшие кусты можжевель-ника и достал из-за них белую пешку.
– Хотел тебе помочь, – сказал я.
– Марш домой! – рассердился папа. – Ты по-мешал мне выиграть.
– Я не дал тебе проиграть! – обиделся я.
– Постой-постой, – остановил меня Михалков. – Я нисколько не сержусь. Только ответь мне, по-чему ты спрятал пешку, а не ладью или коня?
– Это же просто: при такой бестолковой игре вы скоро разменяете крупные фигуры, и тогда всё будут решать пешки, – сказал я.
Он захохотал – неожиданно громко.
– Умно! А девочку ты специально подослал, чтобы отвлечь меня?
Я не знал, что ответить. А вдруг это правда? Может, Оля раскаивается за то, что обидела меня, и решила таким образом загладить вину? Опытный писатель понял то, до чего бы я сам никогда не су-мел допереть.
– Зашибись… – произнёс я в растерянности. – Она действительно помогла мне.
– Ты дружишь с этой замечательной девочкой?
– Нет, – вздохнул я. – Она обзывает меня сала-гой…
И неожиданно для себя рассказал о своих сер-дечных переживаниях и о том, что девочка, которая мне симпатична, считает меня ничтожеством.
Михалков выслушал меня внимательно и за-явил:
– Девочки порой ведут себя нелогично и гово-рят фразы, по смыслу абсолютно противоположные желаемым. Совершенно понятно почему: они хотят сохранить в секрете тайные мысли. Скорее всего, всё наоборот: она верит в тебя и желает видеть в тебе настоящего мужчину. По большому счёту, са-лага – это мальчик, который не страшится трудно-стей и ради заветной цели готов пройти через тя-жёлые испытания – сквозь огонь, воду и медные трубы. Полюби свою мечту, и мечта полюбит тебя. Вот, например, есть такой значок – «Турист СССР» называется. Пойди в турпоход и заработай его. Де-вочки такое оценят.
Михалков повернулся к отцу.
– Хорошая была игра, – сказал он. – Предла-гаю ничью! – И они пожали друг другу руки.
* * *
Вскоре я убедился, что моя шахматная тактика имеет изъяны. Она годилась лишь для тех случаев, когда играешь белыми и ходишь первым. При игре чёрными ты сам становился ведомым и плясал под дудку противника. Но вскоре я догадался: для того чтобы перехватить инициативу, нужно, чтобы со-перник ошибся и сделал неверный, слабый ход. А как вынудить его к этому? Только нелогичными и непонятными для него действиями. Нелогичный ход сбивает с толку неопытного игрока и вынужда-ет принять неверное решение. Только на игре отца моя тактика никак не отразилась. Увы, он с лёгко-стью разгадывал мои, казалось бы, хитрые постро-ения и громил потом безжалостно. «Ладно, – поду-мал я однажды, – на шахматной доске я пока бес-силен. А что, если попробовать перенести шахмат-ные правила в мою унылую реальность?» Вот Ми-халков говорил о походе. А кто меня туда возьмёт? Да и мама дальше Волчьей горы не отпустит. Но нужно начинать хоть как-то действовать, и жела-тельно играть белыми фигурами.
Я уже говорил, что в ту пору практически не расставался с компасом и мечтал о далёких путе-шествиях. Да, я хотел стать путешественником или хотя бы туристом. Разница между этими словами вполне понятна. Путешественники, к примеру, – Юрий Сенкевич и Тур Хейердал, потому что они плавают по разным южным морям с просоленными суровыми бородатыми спутниками, преодолевают опасности и лишения, а потом пишут об увиденном книжки и рассказывают о незабываемых приклю-чениях по телевизору. А мы жадными глазами рас-сматриваем фотки и завидуем – нам тоже хочется испробовать настоящей мужской жизни. Путеше-ственники самостоятельно разрабатывают маршру-ты, выбирая самые неизведанные пути, они иссле-дователи. А загадочное, манящее романтикой странствий слово «турист» я впервые услышал в «Бриллиантовой руке» и понял, что туристом назы-вают человека, который путешествует по куплен-ной путевке, и маршрут его заранее известен. Но, тем не менее, быть туристом в нашей стране почет-но. Мне известно, что звание туриста не дается просто так, его надо заслужить.
Отец любит путешествовать. Он объездил весь Советский Союз, а если б тогда была возможность, объездил бы и весь мир. Бабушка говорит, что у не-го неспокойный характер. Не может он спокойно сидеть на месте, обязательно надо вскочить и мчаться неизвестно куда. Хотя домом и семьей до-рожит, для него всегда важны общение и встречи с новыми интересными людьми, от которых можно научиться чему-либо важному в жизни, полезному. Возможно, именно жажда знаний двигала им в бес-численных поездках. Он побывал в Средней Азии, в Сибири, в Молдавии… И всегда возвращался об-ратно в поселок при санатории «Юматово», попро-сту – в Санаторку.
Папа – турист со стажем и, как выяснилось, у него есть значок «Турист СССР», о котором расска-зывал Сергей Михалков. Небольшой, круглый – с синим фоном и золотым ободком. Он получил его за путешествие по Молдавии. Одно время папа ра-ботал прорабом в курортном управлении и, пользу-ясь этим, брал путёвки и путешествовал. Я рас-сматриваю альбом с фотками, привезенными им из поездок, и они мне нравятся: на них незнакомые люди бродят по всяким интересным местам, и сре-ди них мой папа. И я хочу такой же значок. Если попросить – он, конечно, подарит, но я понимаю, что награду нужно заслужить. К тому же к значку выдается книжечка, где указано твое имя.
Однажды, когда отец, уютно устроившись на диване, читал любимый журнал «Наука и жизнь», я понял, что пора действовать.
– Папа, я тоже хочу такой значок, – твердо сказал я.
В этой фразе скрывалась хитрость. Я неодно-кратно замечал, что люди часто общаются фразами-загадками, подразумевающими совершенной иной смысл. «У тебя есть часы?» – спрашиваем мы про-хожего. При этом нас совсем не волнует, есть ли у него часы, нас интересует, который час. И прохо-жий всё прекрасно понимает. «Полчетвертого», – отвечает он. Если посмотреть на такой диалог со стороны, то это разговор двух сумасшедших. Ино-планетяне, возможно, были бы в ужасе, пытаясь разгадать смысл наших бесед-разговоров, а для нас скрытые значения давно привычны. Вот и я сказал, что хочу значок, предполагая примерно следую-щее: папа, я все время сижу дома и ничего не вижу, кроме детской песочницы за окном, а мне хочется познать реальный мир, о котором я столько читал в книжках. И папа, абсолютно не прилагая усилий, даже не отрываясь от журнала, догадался, о чем идет речь.
– Давай поговорим с мамой, – ответил он уклончиво.
И больше ничего не сказал, потому что был поглощен чтением. Я глянул на раскрытые страни-цы – отец разбирался в схемах плетения корзин, и я понял, что мне придется подождать некоторое вре-мя, пока важный для меня разговор состоится, и полез на книжные полки за «Юным техником».
«Зашибись! – подумал я. – Папа готов сделать продуманный мною ход. Осталось навязать свою игру маме».
Глава 9. Наука умеет много гитик
В ту пору я увлекался фокусами и однажды вычитал в «Науке и жизни» загадочную фразу – «наука умеет много гитик». Магия слов заворожила меня. Оказалось, что таинственное выражение яв-ляется ключом к известному карточному фокусу. Тот, кто владеет ключом, способен легко манипу-лировать невнимательными зрителями. Это доста-точно просто: зрители, они всегда пассивны, а фо-кусник, маг и волшебник, ведёт игру.
Я валялся на диване рядом с папой и читал об очередном фокусе, раскрываемом в «Юном техни-ке». Оказывается, если тетрадный листок разрезать особым способом в ленту и растянуть ее, то обра-зуется отверстие, через которое может пролезть взрослый человек. Я читал и думал о предстоящем разговоре с мамой. Вдруг она откажет? А она наверняка откажет и никуда не отпустит. Она не отпускает меня даже на небольшую речку с ребя-тами, не то что на огромное море. Тогда я ей скажу: «Мама, если мы с папой пролезем в отверстие, ко-торое я вырежу в тетрадном листке, ты не будешь против нашего путешествия?» Мама, разумеется, сразу решит, что такое невозможно, так же, как пу-тешествие двенадцатилетнего ребенка. А я покажу ей фокус и перехитрю ее. А если и это не сработа-ет, то пообещаю, что окончу пятый класс на одни пятерки. И тогда-то она точно согласится, ведь ма-ма мечтает о том, чтобы я был отличником. Только жаль, что Клавдиша не поставит мне пятёрку по русскому, она строгая, а я не умею писать красивые сочинения, как Шах. Эх!
Я так сильно заморочился по поводу сочине-ния, что на следующем уроке русского языка рас-плакался, как только Клавдишу увидел.
– Самат, что с тобой? – встревожилась она. – Кто тебя обидел?
Но я молчал, и слёзы лились у меня ещё силь-нее. Так ничего и не добившись ни от меня, ни от удивлённого класса, она оставила меня в покое и какое-то время не тревожила расспросами. А после урока пригласила в директорскую. Это было страшно – идти к директору: его боялись даже дво-ечники и отъявленные хулиганы, не то что тихие отличники вроде меня.
Директора за глаза звали «Махоркой». Потому что фамилия у него была Табачников. Он был строг, и во время его уроков все, казалось, были ниже травы, то есть ниже парт, и стояла тишина как в лесу, и было слышно за окном веселое чириканье воробьёв. Когда он гневался, то доставал из право-го кармана пиджака расчёску и стучал ею по столу.
– Его кто-то обижает, – сказала Клавдиша Ма-хорке. – А он не сознаётся. – И показала на меня.
– Та-ак! – раздался в сводах кабинета голос Табачникова. – Скажи мне правду, если ты настоя-щий пионер: Кто тебя обижает?
Глядя в пол, я какое-то время всхлипывал в тишине, а потом признался:
– Клавдия Андреевна…
Молчание длилось долго. Было тихо. Очень тихо. Мы все от неожиданности вздрогнули, когда уборщица баба Аня зазвонила за дверьми в коло-кольчик, призывая к новым свершениям на попри-ще познания.
Директор долго рылся в кармане, наконец из-влёк оттуда расчёску и постучал ею по столу.
– Я стараюсь-стараюсь, но все равно получаю за сочинение четвёрки, – объяснил я. – А из-за это-го мама не отпустит меня путешествовать. Вы чи-тали про Алитета, который уходит в горы? А я не читал, да если б и читал, ничего бы не понял, пото-му что гор никогда не видел.
Табачников долго о чём-то думал. Возможно, что и он ничего не знал про Алитета. Молчала и растерянная Клавдия Андреевна.
Тогда директор ещё раз постучал расчёской по столу и сказал:
– Идите на урок. Оба!
* * *
Иногда то, что кажется невозможным, сверша-ется. Разговор состоялся. Он был невероятно слож-ным, потому как на самом деле его практически и не было. За ужином отец в кратких словах изложил суть проблемы. Мама молча выслушала его и весь ужин просидела молча. Молчали и мы с папой. Я переживал. Хотел было рассказать про фокус, но папа пнул меня тихонько под столом – мол, не ме-шай думать. Эта тактика сработала. После глухо-немого ужина, перемыв всю посуду, даже ту, кото-рую мы не использовали, мама вышла к нам в зал и спросила:
– Самат, а зачем тебе это?
– Ну мам, как ты не понимаешь, я никогда не был в горах и не искал клады. Я же должен когда-нибудь повзрослеть. А как я повзрослею, если це-лыми днями сижу за книжками, а мира совсем не видел?
Мне ещё хотелось добавить, что, наверное, пу-тешествие позволит мне вернуть авторитет среди ребят. Но все эти аргументы были не столь важны-ми. Честно говоря, я надеялся вернуть расположе-ние Оли, однако не следовало раскрывать маме всех своих секретов.
Мама обдумала мои доводы. Желание найти клад в горах её особенно поразило.
– Хорошо, вы поедете, – сказала она наконец, – но вы должны тщательно подготовиться к путе-шествию, чтобы я была в вас уверена.
Потом помолчала и добавила, обращаясь ко мне:
– У меня есть одно условие: ты будешь вести дневник путешествия. Может, наконец-то научишься писать сочинения. Клавдия Андреевна попросила купить тебе блокнот.
И она подарила мне простенькую записную книжку.
– Ура! – заорал я, радостно прижимая к груди книжку-блокнотик, и стал носиться по комнате счастливый, не зная, как совладать с чувством ра-дости. – Я буду писателем, как Михалков. И буду писать только про путешествия...
Мы с папой, конечно же, оценили мамин по-ступок. Наверное, ей тоже хотелось поехать с нами, но она работала бухгалтером на ответственной ра-боте и путешествовать не могла. На радостях я продемонстрировал маме вычитанный в «Юном технике» фокус – и она заулыбалась.
В школе я старался и учился теперь с удвоен-ным рвением, стал почти круглым отличником: по всем предметам, кроме пения, у меня были пятерки. А с пением случилось так, что посреди учебного года у меня сломался голос, и я стеснялся петь невесть откуда взявшимся грубым, низким басоч-ком, хотя и ошарашил однажды училку, безобраз-но, во всю глотку проорав октаву, зато больше она ко мне никогда не цеплялась. Помнится, моё ис-полнение настолько потрясло молодую учительни-цу, что в тот день на уроке больше никто не пел, – мы рассуждали о красоте, об искусстве и мечтали о далёких путешествиях.
Наука умеет много гитик!
Краткое содержание
Предисловие
И если было даровано тебе пристанище, не отвергай его, каким бы убогим оно ни казалось.
Счастье лишь в терпеливом познании, и даёт-ся оно тому, кто научился находить скрытые смыслы.
Все предисловия немного занудны.
Часть I. Секретик
Глава 1. Три тысячи книг
Книги не о любви бессмысленны и даже вред-ны.
Глава 2. Короткое замыкание
Есть только два способа решения задач: в сложном найти простое, а простое представить как сложное.
Глава 3. Альтернатива
Одна разгаданная тайна, как правило, позво-ляет раскрыть другую. Скромная находка порой позволяет совершить великое открытие.
Глава 4. Шалбан
В каждом из нас живёт Родион Раскольников.
Следует опасаться людей со скрытыми лица-ми.
Не может быть хорошим человек, не умею-щий хорошо смеяться.
Глава 5. Хелп
Если хочешь кого-то спасти, то случай обя-зательно представится.
Глава 6. Тюремщик
Всякий, кто не научился ходить по азимуту, обречён на бессмысленное плутание.
Смысл любого путешествия в возвращении.
Пребывая в эйфории счастья, не забывай, что мир беспощаден именно к тебе.
Сея добрые зёрна, помни, что вырастит и сорняк. Творя добро, ожидай и неблагодарности.
Глава 7. НТНЗЧ
Создавать собственные игры намного инте-ресней, чем играть в чужие.
Ложь – род оружия. Она – зло, когда губит, и добро, когда защищает.
Больнее всего бьют близкие люди, ведь они знают твои слабые места.
Глава 8. Зашибись
Для того чтобы повзрослеть, нужно научить-ся ходить
Выигрывает тот, кто навязывает игру. Ве-дущий всегда имеет преимущество перед ведомым.
При бестолковой игре всё могут решить пеш-ки.
Полюби свою мечту, и мечта полюбит тебя.
Глава 9. Наука умеет много гитик
Взрослеет не тот, кто много читает о мире, а тот, кто видит его.
Часть 2. Дровосек
Глава 1. Бабушка будит меня
Счастье – это возможность засыпать и про-сыпаться, когда захочешь.
Глава 2. Хаджох и день рождения
Природа божественна, и поэтому нет ничего удивительного в том, что лужи, оставшиеся после дождя, или невзрачные цветки растения-вьюнка находят в душе ребёнка больший эмоциональный отклик, нежели самые величественные творения человеческих рук.
Глава 3. Тренировочный поход
Смех сближает людей, разъединяют слёзы.
Не может считаться путешественником тот, у кого нет дома.
Души людей как планеты. Одни из них обита-емы, другие нет.
Глава 4. Гузерипль
Жестокие шутки не могут называться шут-ками. Это попытка сокрытия за смехом низменных животных инстинктов.
Глава 5. Приют Армянский. Приют Фишт
И ниспослан был мне после горестей сон для успокоения.
В горах проложены различные дороги – белые, красные и даже чёрные, как ворон.
Глава 6. Бабук-аул
Многое зависит от слов: назови туман обла-ком – и он уже не помеха в пути, а чудо природы, сквозь которое приятно идти.
Любое нудное занятие можно превратить в увлекательную игру.
Люди, которые пользуются готовыми форму-лами, не способны понимать сути происходящих процессов.
Палачами обычно становятся добрые люди.
Глава 7. Солох-аул
Нет ничего однозначного в человеческих от-ношених: располагающий к себе добродушным сме-хом может оказаться врагом, отталкивающий су-ровым взглядом – другом.
Часть 3. Маринка
Глава 1. Дагомыс
Увы, люди несовершенны: их больше волнуют пороки, нежели добродетели.
Если ситуация глупа, почему бы не побыть глупым?
Не стоит торопиться к звёздам, пока не найдёшь своего места на Земле.
Нет ничего глупее, чем спать, когда не хочет-ся.
Глава 2. Турист СССР
Несправедливо, когда одному котёнку дарят любовь, а другого, точно такого же, топят.
Глава 3. Гора Успенка
В калейдоскопе каждый видит свою картинку.
Глава 4. Пещера
Мужчины здороваются за руку.
Для того чтобы душа плодоносила, надо время от времени перекапывать её.
Глава 5. Пиратский клад
Клады даются только тем, кто их достоин.
Глава 6. Ваш враг – Теллер
Моё детство пахнет карбидом.
Тот, кто совершил проступок и приписал его невиновному, взваливает на себя бремя греха и ого-вора явного.
Эпилог
Настоящий клад можно найти только в своём сердце.
Эпилог, в котором заложено продолжение истории, вовсе не эпилог.