Николай Барсов. Уфа в начале XIX века

Статистическое изучение России началось в 1802 году, когда тогдашнее Министерство внутренних дел впервые затребовало от губерний систематического представления цифровых сведений. Дело это, однако, налаживалось очень медленно. Так, по Уфе, например, первые отчеты известны лишь за 1822, 1825 и 1837 годы. Последний из них, самый подробный, сохранился в Государственном архиве (ныне ЦГИА РБ. – Прим. ред.). Им-то, а отчасти тогдашним планом Уфы и некоторыми другими материалами мы и воспользуемся для характеристики старинной Уфы.

Всего тогда в Уфе, согласно отчету, числилось 14929 жителей. При почти полном отсутствии в Уфе промышленности и очень слабом развитии торговли это вполне понятно. Но останавливает на себе внимание одно необычное обстоятельство – крайний дефицит женщин среди тогдашних уфимцев. Демографы знают, что такое соотношение полов может быть только в городах с военным значением (сильный гарнизон). И в пришлых группах населения. Действительно, гарнизон маленькой Уфы составлял тогда примерно 3000 человек, а в семьях лиц, находящихся на действительной военной службе, на 100 мужчин приходилось лишь 33 женщины. Очень мало женщин было в семьях чиновников – только 59 на 100 мужчин. Зато среди купцов, мещан и крестьян Уфы женщин было больше, чем мужчин.

Из этих цифр надо сделать два важных вывода. Первый: военнослужащие и правительственные чиновники Уфы 1830–40 годов в основном были люди пришлые. Второй: Уфа тех лет, хотя крепость ее сгорела еще в 1759 году и пушки были отправлены в Оренбург в 1805 году, все еще продолжала оставаться преимущественно военным поселением.

Немаловажным было тогда и административное значение Уфы – центра гражданского управления Оренбургской губернией. Об этом свидетельствует тот факт, что в 1837 году среди населения Уфы правительственные чиновники (с семьями) составляли 7 процентов общего числа жителей.

Сравнительно небольшую роль в тогдашней Уфе играли другие социальные группы. Купцы, естественно, торговали, а про «беднейшее население» города в отчете сочно сказано, что его участию были «посильнейшие труды», т. е. труд на помещиков, чиновников и купцов.

Экономическая структура старинной Уфы поражала своей простотой. Фабрик, как сказано в отчете, не было; заводов, а точнее кустарных заведений, насчитывалось: мыловаренных – 1, свечных – 5, кожевенных – 27. Кстати сказать, единственной промышленной продукцией, вывозившейся тогда из Уфы, было небольшое количество выделанных кож. Богатых купцов (1-й гильдии, т. е. с капиталом свыше 50 тысяч рублей) в Уфе совсем не было; 2-я гильдия (более 20 тысяч рублей) была представлена лишь одним человеком; остальные купцы по существу являлись розничными торговцами.

Вопросам торговли в отчете 1837 года отведено порядочно места. Особенно интересны тут сведения о ценах. Особенностью старинной Уфы была изолированность ее от других рынков страны. Отсутствие механического транспорта крайне затрудняло связь с ними. Для поездки на лошадях из Уфы в Москву (в одну сторону) требовался примерно месяц. На путь до Оренбурга надо было затратить 7–10 дней, добраться оттуда до Хивы еще 20 дней, до Бухары – еще 30 дней, и т. д. Самоходные баржи по рекам двигались тоже медленно. Зерно, например, из Уфы отправлять на Нижегородскую ярмарку не имело смысла: к основному торгу оно опаздывало и теряло в цене. Отсюда – дешевизна местных и дороговизна привозных товаров.

Сравним уфимские цены с московскими, оговорясь при этом, что они взяты не из полицейского отчета, а по литературным данным (цены по Уфе в 1812 году заимствованы из «Дневника М. С. Ребелинского» – Русский архив, 1898, № 9, а цены по Москве за 1819 год – из журнала «Отечественные записки», 1821, № 21). Пуд тростникового сахару (свекольного еще не было) обходился уфимцам в 75–100 рублей, а для москвичей стоил 50 рублей. Напротив, местные товары в Уфе ценились гораздо дешевле: 1 фунт лучшей говядины в Уфе стоил 10 копеек, а в Москве вдвое дороже – 20 копеек; соответственно, за пуд ржаной муки уфимцы платили 80 копеек, а москвичи в полтора раза больше, и т. д. Мед ценился тогда в Уфе в 12–15 рублей за пуд.

Тут обязательно надо отметить, что история денег в России далеко не проста. В описываемые здесь годы деньги были сравнительно дороги. Дневная зарплата рабочего, дневной доход ремесленника или крестьянина измерялись тогда не в рублях, а в копейках. Вообще сравнивать тогдашние цены с нынешними нельзя без очень сложных поправок. Дешевизна местных товаров в Уфе в 30-х годах XIX века из-за дороговизны денег и малых в то время заработков была мнимой. Сравнивать тут можно лишь соотношения цен в одни и те же годы. Для изучения быта старинных уфимцев, например, совсем немаловажно отметить: чтобы купить себе 1 кг сахару, уфимский производитель должен был отдать за него приблизительно 100 кг муки, или 20–25 кг говядины, или 6–7 кг меду! Также и ряд привычных ныне товаров из-за их дороговизны простыми уфимцами тогда совсем не покупался. Спички, например, уже появились: первая в России петербургская спичечная фабрика начала работать как раз в 1837 году, но ее продукция по цене своей, конечно, не пользовалась спросом уфимцев. Один коробок спичек (50 штук) стоил тогда целых два рубля. Поневоле приходилось прибегать к давно испытанным средствам добывания огня – кремню и огниву. Керосин для освещения еще не применялся, сальные же свечи стоили по 3 рубля 50 копеек за пуд, так что встречались лишь у богачей, да и то больше по праздникам. Народ же довольствовался лучинкой.

Иногда из-за высокой цены уфимцы не могли употреблять и некоторые другие товары. Сахар, как уже говорилось, был гораздо дороже меда. Значит, для всех людей с ограниченными доходами был прямой смысл заменять сахар медом. Равно и сахарные конфеты, всякие варенья, джемы и т. п. Сласти полтора века назад были великой редкостью, доступной только богатым.

Отчет по Уфе за 1837 год содержит также сведения о землях города и его домовом фонде. Правда, город был тогда крохотным: в городской черте его числилось всего 8,2 кв. км земли, т. е. примерно 1/15 часть территории одного нынешнего Кировского района Уфы. Улиц было 67, все немощеные. Из одного конца города в другой можно было не торопясь пройти за 20–30 минут. Домов в Уфе тогда насчитывалось 1570, в том числе каменных – 29. Большинство домов принадлежало, конечно, помещикам, чиновникам и торговцам.

Территориальное расположение тогдашней Уфы показано в важнейшем для истории нашего города документе – плане Уфы, опубликованном в «Полном собрании законов Российской империи». Читатель вправе тут удивиться: почему этот далеко не самый старый и совсем не такой уж подробный, как другие планы, документ попал в «Собрание законов»? До XIX века города России, как и ее деревни, строились почти всегда не по заранее намеченным планам, а «без затей» – вдоль дорог и оврагов. Дома возникали обычно вдоль проходящих через город главных трактов. Так в Уфе возникли Большая Казанская улица (ныне улица Октябрьской революции), расположенная вдоль Казанского тракта, и Большая Сибирская (ныне улица Мингажева) вдоль дороги в Сибирь. Застроив в городе тракты, жители размещали свои дома вдоль внутригородских дорог. В нашем городе так было с улицами Большой Успенской (ныне Коммунистической) и Большой Усольской (дорога на старые солеварни, ныне улица Сочинская). После этого жители начинали строиться где попало, но преимущественно вдоль оврагов. В результате такой хаотической застройки получалась случайная сеть кривых и узких улиц, мало приспособленных для транспорта, с вопиющими нарушениями противопожарных и санитарных правил. Конечно, это никого устроить не могло, и с начала XIX века широко началась планировка городов.

В 1803 году кто-то из присланных в Уфу архитекторов составил первый проект распланирования города Уфы, а в 1819 году для исправления этого проекта (корректировки его, как мы сейчас говорим) в Уфу прислали из Петербурга архитектора Вильяма Гесте. С этим именем уфимские краеведы и историки долго путались, пока в 1969 году ясность в этот вопрос не внес уфимский краевед Г. Ф. Гудков. Шотландец по рождению, сотрудник знаменитого Чарльза Камерона, Вильям Гесте состоял на русской службе свыше 30 лет и являлся крупнейшим авторитетом в русском градостроительстве. Им, между прочим, составлен был и проект планировки сгоревшей в 1812 году Москвы. Документально нам известен лишь один приезд Гесте в Уфу – в 1819 году «для исправления проекта 1803 года». Но можно почти не сомневаться, что он был в Уфе минимум два раза. Все говорит о том, что проект Уфы 1830 года составлен им же.

Опубликованный в 1830 году план Уфы содержит в себе два чертежа на одном листе бумаги: пунктиром показаны существовавшие тогда в Уфе кварталы и улицы, а поверх них сплошными линиями дан проект Гесте.

К моменту приезда В. Гесте в Уфу границами жилой застройки города были: на юге – река Белая, на западе – четная сторона нынешней улицы Цюрупы (нечетной стороны еще не было), на северо-востоке – четная сторона нынешней Коммунистической улицы (на месте нечетной стороны этой улицы в те годы находилось загородное кладбище), на востоке – улица Кавказская. Проект Гесте предусматривал реконструкцию существовавшей тогда застройки (спрямление улиц, укрупнение кварталов, снос части овражной застройки, прямоугольные уличные пересечения) и расширение города по равнине на запад – до нынешней улицы Гафури, и на восток – до теперешней Революционной. Для тех времен проект Гесте был на редкость удачным. Направление и сетка улиц прекрасно увязаны с рельефом местности, старая Уфа органически слита с Уфой новой, существовавшей тогда лишь в мыслях В. Гесте. Вся нынешняя сеть улиц Уфы (южная часть) создана В. Гесте.

До последней четверти ХIХ века Уфа строилась по его проекту, а отдельные элементы проекта В. Гесте дожили даже и до ХХ века – площади южной Уфы, расположение гостиного двора и собора. Удивительно, но и запланированный В. Гесте центральный административный район (около нынешнего сквера имени Ленина) к сегодняшнему дню сдвинулся от указанного им места лишь на несколько сот метров. Вот почему имя Вильгельма (в России Василия Ивановича) Гесте уфимцами не должно быть забыто.

От 20–30 годов ХIХ века нам остались не одни чертежи В. Гесте, но и живое описание внешнего вида нашего города, записанное в Сибири со слов оренбургского декабриста В. П. Колесникова. Запись вел его товарищ по каторге декабрист В. И. Штейнгель. Оно опубликовано в воспоминаниях В. П. Колесникова, изданных в 1914 году в Петербурге П. Е. Щеголевым под названием «В. П. Колесников. Записки несчастного, содержащие путешествие в Сибирь по канату». Несколько странное название путешествия («по канату») объясняется «милой привычкой» тогдашних властей приковывать ссыльных в Сибирь к длинному железному пруту – «канату». Побег прикованного в «канату», даже если партия арестантов шла по лесной местности, был почти невозможен.

На таком-то вот «канате» и проследовала в 1827 году через Уфу в Сибирь группа членов Оренбургского тайного общества, в том числе и секретарь его В. П. Колесников. Подходили они к Уфе по Оренбургскому тракту. Вот как описывает В. П. Колесников прибытие партии арестантов на переправу реки Белой (там, где ныне находятся два автодорожных моста. – Прим. ред.): «Когда мы пришли на берег р. Белой, омывающей стены Уфы, и остановились у самого перевоза, нам представилась очаровательная картина, которую мы, в ожидании парома, имели время разглядеть до пресыщения. По скату высокой и довольно крутой горы, разделенной большим оврагом, в глубине которого струится небольшая речка Уфа (это – ошибка, очевидно, В. П. Колесников имел в виду речку Сутолоку. – Н. Б.), небрежно разбросано множество домов и церквей разнообразной архитектуры. Там, под железной крышею, возвышается огромное каменное здание с каланчою, по всем признакам принадлежавшее казне: тут видите и одноэтажный, с обширным двором и садом барский дом; здесь с золотыми главами величественно возвышается соборный храм; неподалеку тянутся каменные и деревянные ряды гостиного двора; виднеется деревянная полуразвалившаяся церковь, от времени уже совершенно почерневшая, местами покрытая мохом и склонившаяся к падению. Между всеми этими предметами рассеяны без всякого порядка дома зажиточных обывателей и хижины бедных ремесленников. Но главный предмет, обративший наше внимание, выглядывал из-за строений в левом конце города – огромное каменное здание с четырьмя башнями: это губернский тюремный замок…»

«Величественно возвышавшийся соборный храм», который с того берега реки Белой видели оренбургские декабристы, это – уфимская Троицкая церковь, когда-то стоявшая на месте теперешнего монумента Дружбы: «гостиный двор», теперь тоже не существующий, располагался тогда на площади, именуемой сейчас Первомайской. А вот тюрьма – «главный предмет», «огромное каменное здание с четырьмя башнями» (первая очередь построена в 1826 году) – частично сохранилась до наших дней.

Отметим, что уфимскую тюрьму 1827 года В. П. Колесников называет «главным предметом» совсем не случайно: в жизни города и губернии тюрьма играла огромную роль. Для доказательства этого вернемся опять к отчету 1837 года. Много разных сведений об Уфе содержит этот отчет, но самым впечатляющим в нем, как это ни удивительно, является раздел о тюрьме. В ней числится 1402 арестанта, указаны причины их заключения.

В 1837 году обвиненных в подлинно уголовных делах было явное меньшинство: всего 551 человек, или 39 процентов от числа арестантов с известными причинами заключения. Подавляющее большинство уголовников, как и всегда, составляли воры – 381 человек, вторую по численности группу составляли хулиганы (посаженные в тюрьму «за буйство, пьянство и дурное поведение») – 69 человек, очень много обвиненных в убийствах – 65 человек (12 процентов от числа уголовников!), достаточно было грабителей – 14, поджигателей – 9, фальшивомонетчиков – 7, взяточников и за злоупотребления по службе в тюрьме сидело только 4 человека (хотя число взяточников в жизни, надо думать, было выше в сотни раз), и, наконец, корчемников (продавцов беспатентного вина) числилось в уфимской тюрьме 2 человека.

Классификация преступлений 1837 года вообще крайне запутана. В число арестантов-воров, например, мог попасть по записке помещика в полицию его крестьянин, съевший, допустим, без спроса что-либо вкусное, и т. п. Потому показанное в отчете число уголовников надо считать преувеличенным. С другой стороны, в том же отчете значится целая группа арестантов, вина которых сформулирована очень туманно: «фальшивые разного рода поступки». Конечно, если бы конкретизировать «разного рода поступки», то часть этих людей пополнила бы отчетное число уголовников. Значит, тут оно преуменьшено.

В те годы в России преступлением считалась, например, попытка совершить самоубийство, и почему-либо оставшийся в живых заключался в тюрьму за «намерение лишить себя жизни»! В 1837-м в уфимской тюрьме таких несчастных содержалось 2 человека. Иногда для того, чтобы попасть в тюрьму, вообще не требовалось никакого проступка. Достаточно, к примеру, было заподозрить психическое заболевание. В этом случае подозреваемый «до отправления в больницу заключался в тюрьму». Проходивших такую «психиатрическую экспертизу» в Уфе в 1837 году было 12 человек. Очень странно в отчете выглядела одна группа арестованных (48 человек): на вопрос о причинах заключения их в тюрьму авторы отчета без какого-либо видимого смущения сообщают, что указанные 48 человек помещены в тюрьму «за маловажные вины» или даже «без означения оных»! Итак, начальство могло посадить в тюрьму каждого «простолюдина», не потрудившись даже указать действительную или выдуманную причину ареста! Всего в отчете 1837 года таких групп арестантов с неопределенными причинами заключения было несколько, а арестованных в них имелось 147 человек (10 процентов от общего числа).

Явных политических противников царизма тогда в уфимской тюрьме не содержали: арестованных «по секрету», как сказано в отчете, здесь числилось два человека. Мало также было и противников церкви: всего 10 человек сидели за «ересь и раскол». Тех и других власти, видимо, из Уфы быстро отправляли.

Но если политических заключенных в тюрьме было мало, а настоящих уголовников числилось лишь немногим более трети (39 процентов), то, спрашивается, кто же тогда сидел в тюрьме? Отчет отвечает: больше всех (692 человека, или почти 50 процентов арестантов с известными причинами ареста) сидело нарушителей крепостного права и законов о рекрутчине. Тюрьма вовсе не была средством борьбы с уголовщиной и в основном служила главной цели тогдашнего государства – охране интересов крепостников. Обыкновенным средством борьбы крестьян с крепостничеством в мирные годы были побеги их от помещиков. В уфимской тюрьме в 1837 году находилось: беспаспортных – 465 человек, бродяг – 132, уклонявшихся от рекрутчины – 10, укрывателей тех и других – 19, содействовавших побегу рекрутов и арестантов – 26, и даже просто ослушавшихся помещиков – 40 человек.

Так статистический отчет 1837 года нарисовал нам картину жизни нашего города в начале прошлого века.

Уфа в статистическом отчете 1837 года

(Подготовил Владимир Буравцов)

В городе в 1837 году было:

мостов каменных – 1;

улиц и переулков – 67;

садов публичных или общественных – 1;

садов, принадлежавших частным лицам – 21;

кладбищ – 2.

Церквей:

соборных – 1,

вновь строящихся – 1,

приходских каменных – 3,

деревянных – 5,

кладбищенских вновь строящихся – 1,

часовень – 5;

греко-римских – 1 (деревянная);

монастырей – 1 (мужской);

мечетей каменных – 1.

Домов:

правительствующих каменных – 8,

то же, деревянных – 5,

разных общественных – 1 (каменный).

Жителей – 14299,

в т.ч. мужского пола – 8496,

женского пола – 5803;

учителей и проч. – 12;

монашествующих – 14;

монастырских служащих – 7;

священнослужителей – 65;

генералов – 1;

купцов 2 гильдии – 1;

купцов 3 гильдии с членами семей – 352.

Заводов:

мыловаренных – 1,

свечных – 5,

кожевенных – 27.

В числе ремесленников:

портных – 16,

сапожников – 11,

столяров – 5,

кузнецов – 8,

оловянщиков – 1,

мебельщиков – 1,

слесарей – 1,

резчиков – 1,

серебряных дел мастеров – 1,

золотых дел мастеров – 1.

Благотворительные учреждения:

больница – 1 (пользовались 1007 чел.),

дом умалишенных – 1 (на 10 чел.),

богадельня – 1.

Исправительные учреждения:

смирительный дом – 1,

рабочий дом – 1,

городская тюрьма – 1,

всего содержалось за год – 1815 чел.,

из них в тюрьме – 1784 чел.

Учебные заведения:

духовное – 1,

гимназия – 1 (мужская),

уездное училище – 1,

всего учителей – 22,

учащихся – 273.

Из архива: июль 2009г.