№9.2026. Юрий Татаренко. Абсолютная ориентация на справедливость

 никто не ищет душу

– Прошлой осенью в Уфе вы анонсировали свою новую книгу. И вот она вышла в «Редакции Елены Шубиной»…

– Название романа «Последнее дело майора Чистова» – типичное для советских детективов. Но начинка там другая, не совсем детективная. Хотя в тексте и расследуется смерть человека. При этом следователь, майор полиции, задумываясь о том, что происходит с человеком после смерти, говорит: мы так часто ищем тело, расследуя какие-то преступления, – но никто не ищет душу, а без души ведь ничего не понять. Коллеги пытаются его как-то урезонить и говорят: да, все непросто, все на свете со всем связано. На что он отвечает: каждое преступление – отдельная история, но все же не надо ничего выносить за скобки. Мы только и делаем, что выносим за скобки что-то, а сами ковыряемся в этих скобках и только все больше буксуем. Но когда человек рассматривает все как единое целое, весь мир от быта до бытия, то тогда все становится ясным. И не требуется никаких расследований, ведь все становится на свои места и делается очевидным.

– А в промежутке от быта до бытия вашему майору ничто человеческое не чуждо? В том числе и любовные переживания?

– Без любви, всегда повторяю, трудно. Не только в кино, но и в литературе. И в этом романе есть любовь. Майор все время боится, что может погибнуть или он, или его женщина. Здесь моя попытка в очередной раз выразить идею вечной любви. Если любовь не навсегда, то зачем она нужна?

миллиарды воль

– В одном из своих интервью вы сказали, что история – это не прогулка по проспекту, а движение по лабиринту. А где же нам найти пресловутую нить Ариадны? Как найти выход?

– Был такой анекдот. Психоаналитик сообщил, что вчера у него была оговорка по Фрейду: «Утром с женой сидим, завтракаем. Хотел сказать ей: “Дорогая, передай сахар”. Но вырвалось: “Ах ты, тварь, всю жизнь мне испортила!”»

История – дама капризная. И действует так, как хочет, но у нее нет цели, которую можно было бы выразить. Потому что история имеет слишком много составляющих, много воль. И вот эти миллиарды воль, они, конечно, никогда не просчитывались никем, кроме Бога.

Что далеко ходить? Возьмем историю России, Польши и Германии. Все время какие-то неприятности были. Но если спросить об истории немца, поляка и русского, то у каждого будет свое мнение. История Европы состоит из мелких историй, в которых всякий раз правой себя считает та сторона, которая историю пишет.

– Можно ли нынешних писателей назвать современными летописцами? Ждать ли от них ориентации на справедливость, морального ориентира?

– Думаю, что на историческом материале ни от кого подобных вещей ждать нельзя. В лучшем случае нам покажут верхушку айсберга. Есть очевидцы событий. Есть не видевшие их. А есть искусные манипуляторы. И мы помним времена, когда история становилась средством борьбы.

В Средние века в центре общества стоял монастырь, который был дневным университетом, дневной библиотекой и всем остальным. А в центре человеческого сознания стоял Бог. Сейчас все по-другому. Я абсолютно не хочу выглядеть защитником Средневековья, в те времена были свои проблемы. Но мне кажется, что надо бежать в хорошие стороны Средневековья.

Современный взгляд на историю – горизонтальный, на соседа со своей колокольни, из своего окна. В то время как, например, средневековая история, не только русская, а любая вообще, это взгляд «сверху», абсолютная ориентация на справедливость. Летописец писал так, как было, ничего не изменяя, не замалчивая то, что было нехорошо. Потому что за основу бралась нравственность.

– Вы всегда подчеркиваете, что писатель может осмысленно говорить о прошедших событиях, когда уже немножко эмоции подостыли. О чем же теперь имеет смысл писать в наши дни – о войне в Афганистане? О перестройке?

– Теоретически – о чем угодно. Но я никогда не писал на актуальные темы, все мои романы происходят в виртуальном пространстве. Чем отличается литература от журналистики, публицистики? Журналистика – это измерить температуру. А литература – это поставить диагноз. Это совершенно разные вещи.

Лев Толстой в 1863 году приступил к роману «Война и мир» об Отечественной войне 1812 года. Он воевал, но на другой войне. И вот со всем этим опытом он создал самое великое произведение про 1812 год, а может быть, и самое великое вообще. То есть это совершенно грандиозный роман. Но вы знаете, что интересно? Историки этого времени выдвинули Толстому семьдесят довольно крупных исправлений. Но все они повисли в воздухе. У автора было свое видение, свое понимание текста как некого целого. И даже если что-то не соответствовало действительности, то, по большому счёту, оно лежало именно в правильном месте и правильную роль играло. И мы сейчас представляем о событиях той войны по роману Льва Толстого.

Думаю, что перестройку сейчас уже можно начинать всерьёз описывать. Потому что сейчас эпоха перестройки не просто закончилась, она стала более или менее понятной. Когда она начиналась, все думали, что на нас набросили коммунистическую сеть, мы в ней запутались, сейчас снимем и заживем. Ничего подобного, все было в нас самих.

– Что вы думаете о патриотизме?

– Академик Лихачев в свое время нашел очень хорошую форму, разделяя патриотизм и национализм. Он говорил, что патриотизм – это любовь к своему народу. А национализм – это ненависть к другим. И этим все сказано. Патриотизм – это хорошее чувство, но оно естественное. Ты же любишь свою мать, своих братьев, но ты не выходишь говорить об этом на улицу. Нет ничего хуже профессиональных патриотов. Это люди, у которых никакого настоящего чувства нет – по крайней мере, по моим наблюдениям. Я знаю людей, которые очень любят свою Родину и очень много для нее делают, но не треплются об этом. Когда начинается демонстрация патриотизма, это уже что-то другое, к настоящему патриотизму не имеет отношения.

Когда общество пытаются изменить волевым усилием, сделать сразу всех членами светлого будущего, как было при Ленине, Сталине, то ничего хорошего не получается. Пушкин сказал, что он предпочитает изменения общества к лучшему, когда они происходят естественным, эволюционным путем – через просвещение и улучшение нравов.

не ожидая визита музы

– Подходит ли вам определение «человек-план»?

– Нет. Безусловно, как у любого человека, разные планы у меня есть, но я не концентрируюсь на них настолько, чтобы ничего не видеть вокруг. Бывает, бросаю все свои планы и иду или еду в ту часть мира, которая в данный момент более интересна.

– Многие прозаики работают ежедневно с утра. А у вас плавающий режим?

– Ну, кроме как плавающим, он никаким другим быть не может, потому что надо все время переплывать какие-то препятствия, возникающие на пути. Вот Диккенс работал с утра до двух и потом шел на двадцатимильную прогулку. Причем он останавливал работу ровно в два часа. В тексте могла быть душераздирающая сцена, но он не дописывал ее до конца. У меня так не получается, да и не нужно это, я думаю. Пишу все свободное время. Просто сажусь работать, не ожидая визита музы. У меня с нею довольно короткие отношения. Порой ловелас говорит своей даме: у меня нет времени за вами ухаживать, давайте сразу к делу. И вот примерно такие отношения у меня с музой. Она привыкла к тому, что, когда я сижу за столом, она должна находиться рядом. Поэтому я могу писать в такси, самолете, поезде – где угодно. Я беру в руки чернильную авторучку, подарок китайских писателей, – и за дело, с ходу, без всяких прелюдий.

– Как вы полагаете, литератор упорядочивает хаос внутри себя или вокруг?

– Прежде всего – внутри. Если там хаос, то какой порядок он может восстановить во внешнем мире? Скажу о себе, не хочу распространять это правило на всех. Мне кажется, что задача литературы в целом и писателя в частности – выражать невыразимое, делать пространство мысли шире и заходить в те сферы, в которые вчера еще никто и подумать не мог, что туда можно войти. У Набокова есть очень точное выражение: вдруг описали то, что касалось неописуемым. Вот это задача литературы. Думается, когда человек так относится к делу, в этом выражается его любовь к миру.

Я убежден, что любая культура словоцентрична. В культуре небольшое время могут доминировать другие виды искусства, не литература, но в целом все существует только потому, что существует слово.

– А вы когда-либо ощущали ничтожность слов?

– Да. Однажды у моего знакомого произошла трагедия, погиб очень близкий ему человек. И я все думал, что ему после этого написать, как поддержать, успокоить. Все казалось мелким, не соответствующим масштабу его горя. В итоге я написал: «Володя, ты сильный». И добавил, что тут слова бессильны и сейчас я это чувствую в высшей степени.

В момент ничтожности слов вступает в дело музыка или живопись. Предположим, человек чинил стенку, а сверху какая-то щель, где вроде бы тоже надо все прочистить, но рука туда не помещается. Выручает тонкая-тонкая кисточка. Вот в роли такой кисточки чаще всего выступает музыка, как мне кажется. Но и музыка, и живопись существуют только потому, что есть литература.

будучи молодым нахалом

– В конце февраля в Москве на фестивале «РЕШ» вы публично рифмовали. Как часто практикуете стихосложение?

– Я вообще не пишу стихов – за исключением так называемых окказиональных. Их еще иногда называют «датскими», поскольку они пишутся к разным торжественным датам. И в честь фестиваля я написал шуточный стишок и прочел его в МХТ. По-моему, его одобрили… На самом деле я не считаю себя поэтом ни в коем случае. Знаете, мне когда-то Дмитрий Сергеевич Лихачев говорил, что «Доктор Живаго» – это проза поэта. А мои стихи – поэзия прозаика. Что, наверное, гораздо хуже прозы поэта.

– Работая в Пушкинском доме, к каким датам вы сочиняли стихотворения?

– Чаще всего – к юбилеям Лихачева. Он был человеком широким, любил пиры. На свои дни рождения и юбилеи он весь отдел древнерусской литературы водил в ресторан. А мы готовили капустники. В них древнерусские люди, о которых писал Лихачев, произносили речи в честь юбиляра. Однажды мне пришлось играть Ивана Грозного. Надеюсь, что это не отразилось на моем характере. (Улыбается.)

Когда отмечалось 91-летие Лихачева, я, будучи молодым нахалом, написал академику шуточные поздравительные стихи. На самом деле это не было нахальством. Это было проявлением нашей всеобщей любви к Лихачеву. Высказывать ее как-то пафосно – было бы пресно, неинтересно. У Дмитрия Сергеевича была идея, что возрождение России начнется не из столиц, не из Москвы и Петербурга, а с малых городов и деревень. Об этом я и сказал в рифму: «Спадает зной, вдали грустит баян, Захлопыванье ставен, скрип ступенек – Деревня Комарово. Из крестьян Здесь ныне каждый третий – академик. Мужского рода кофе на столе, Изыскан слог, и чувствуешь в волненье, Как рост образованья на селе Готовит всей России возрожденье». Дмитрию Сергеевичу это понравилось. Он не сердился на меня, да и я знал, что он не будет сердиться.

– Честно говоря, я не знал, что вы человек с чувством юмора!

– Да, в общем, это во многом спасает.

– А современная поэзия вас привлекает?

– Я не могу сказать, что хорошо ее знаю. Поэтому говорить о ней было бы с моей стороны некорректно. Есть стихи, которые мне нравятся. Их не очень много.

 выразить невыразимое

– В ноябре 2025 года вышел фильм Егора Кончаловского «Авиатор», снятый, скажем так, по мотивам вашего одноименного романа. Ваше мнение об этой экранизации?

– Фильм долго рождался. Но получилось, по-моему, хорошо. Картина, действительно, несколько далека от романа – но не фатально, когда уже не видно романа за фильмом. И я был инициатором некоторых изменений. Почему? Потому что язык кино и язык литературы – совершенно разные вещи. Литература может себе позволить некие рассуждения. А кино – это искусство действия, экшен. И поэтому кое-что пришлось заменить, чтобы придать фильму драйва.

К примеру, тема любви очень усилена, в фильме получился настоящий любовный треугольник. И, надо сказать, снимали со вкусом. Готовились к съемкам очень тщательно. На кастинге Егор Кончаловский устроил настоящий экзамен всем приглашенным актерам. В наш фильм приглашались люди, которые уже забыли, что такое кастинг. Хабенский был единственным, кого взяли сразу, без проб, с ним удалось договориться заранее и обсудить объем сотрудничества.

Он сыграл роль врача Гейгера. А главный в романе – это Платонов. Врач Гейгер имеет служебную функцию – оттенять Платонова, беседовать с ним, комментировать то, что происходит. И у Хабенского все отлично получилось. Видите ли, если сильно развивается одна из ролей, надо следить за тем, чтобы общая архитектура дома при строительстве флигеля не изменилась, чтобы дом попросту не рухнул. А еще все немые сцены у Хабенского фантастически хорошо сыграны.

Считаю, в картине нет ни одной плохо сыгранной роли. Стычкин играет олигарха. В романе Желтков – совершенно эпизодический герой, а тут получился, благодаря Стычкину, не однобокий персонаж, не «малиновый пиджак», а человек, который имеет свои страхи, свои мечты и при этом старается держаться так важно. Ну, и Горбатов очень хорошо играет главного героя.

– А вы представляете этот фильм с другими артистами?

– Нет. Все так хорошо сыграли, что я других и не мыслю. И если снова начать снимать «Авиатор», я бы взял точно ту же команду.

– Как вы считаете, главная идея книги и главная идея фильма совпадают?

– Они совпадают, но не полностью. Все правильно – зачем создавать дайджест книги в виде фильма? Кинорежиссер всегда расставляет свои акценты. Книга «Авиатор» – о прощении, о покаянии. Фильм тоже о покаянии, но при этом в нем есть свои нюансы, обертоны. У Егора Кончаловского получилась очень чувственная кинокартина, в ней много сцен любви, диалоги полны лирического настроения. Причем все это в меру и уместно сделано. Современный российский кинозритель моложе читателя. Поэтому любовные линии и лавстори очень востребованы.

– В связи с масштабным кинопрокатом «Авиатора» и серией презентаций вы наверняка посмотрели его уже несколько десятков раз. Ваше впечатление от картины меняется?

– Да, оно улучшается с каждым разом. И я все больше укрепляюсь в мысли: этот фильм иначе и не мог, и не должен был быть снят. В чем в основном упрекают режиссера? В том, что фильм далек от книги. Я в таких случаях всегда предъявляю сравнение с бабочкой и гусеницей. Кажется, что они антиподы. На самом деле это одно существо. Просто их связь не очевидна.

– А бабочка – это фильм или книга?

– Я как-то уже сказал, что готов быть гусеницей, если кого-то обижает такая метафора. Я бы советовал просто посмотреть фильм, забыв на минуту, что он снят по роману. Считаю, как отдельный фильм «Авиатор» очень хорош.

Еще одно обвинение – в том, философский роман переведен в мелодраму. Но ведь в основном кино мелодраматично по сути. Не будем забывать, что больше половины кинозрителей – женщины, они большое внимание уделяют чувствам и часто выбирают фильмы «про любовь».

Если посмотреть на основные компоненты фильма, можно сказать следующее: грамотная режиссура, хороший оператор, достойный монтаж, красивые пейзажи, прекрасная игра актеров. Сценарий написан Юрием Арабовым совершенно профессионально. В общем, все очень спокойно и точно сделано. Думаю, что очень скоро если не хейт, то волна критики и скептического отношения спадет, и фильм будет открыт заново. По крайней мере, очень на это надеюсь.

– Вас не удивляет, что «Авиатор» экранизирован раньше Лавра?

– Нет, не удивляет, потому что «Лавр», на мой взгляд, гораздо сложнее для экранизации, чем «Авиатор». «Лавр» – исторический материал, и фильм по нему связан с построением целого мира – от жилищ до одежды. И чтобы это все хорошо и достойно выглядело на экране, нужны ресурсы. Но это, может быть, даже не главное. Полагаю, «Лавр» в принципе трудно поддается экранизации. И вот почему: этот роман написан по средневековым канонам и построен на древнерусской поэтике, которая включала в себя в том числе линейное время и линейное повествование. И тут уже флешбэки не приветствуются. В общем, чтобы получить хороший результат, нужно очень хорошо вникнуть в материал и его особенности.

– Казалось бы, уже поставлено несколько спектаклей по «Лавру» в Москве и Санкт-Петербурге, и дело за малым – выпустить эту историю на большой экран! Мне кажется, эта история была бы очень привлекательна для публики разного возраста.

– Да, я тоже думаю так. Рад, что «Лавром» интересуются театры. Очень хороши все три «Лавра», поставленные Эдуардом Бояковым в Москве. Мне очень нравится и спектакль Бориса Павловича в питерском театре «На Литейном».

Разговоры об экранизации «Лавра» идут уже больше десяти лет – с разными режиссерами. Некоторые, например, говорят: связь главного героя с небом очень трудно показать кинематографически. Другие отмечали, что предстоит особая работа с темпоритмом повествования. Ведь Средневековье имело другие скорости и совершенно другие связи с вечностью. Тогда они были гораздо прочнее.

Лет пять назад Кшиштоф Занусси, который прочитал «Лавра» и удивился ему, спросил меня: «Знаете, как его ставить в кино?» Я ответил: «Понятия не имею». Тогда я не знал, но сейчас, кажется, знаю.

– А вот не так давно была опубликована информация о том, что Эмир Кустурица будет снимать три фильма по книгам российских писателей – по «Преступлению и наказанию» Достоевского, по «Последнему сроку» Распутина и по «Лавру» Водолазкина. Не боитесь, что из вашей аскетичной прозы экспрессивный режиссер может сделать какое-то балканское шоу?

– Мы с Кустурицей не первый день знакомы. Когда-то он меня пригласил к себе – писать сценарий для «Мертвых душ». Но тогда как-то не сложилось с этим сценарием, я тогда не мог незамедлительно принять его предложение.

Кустурица – человек талантливый, и, что бы он ни делал, это будет все равно лучше, чем то, когда человек неталантливый сделает все правильно. И, собственно говоря, искусство движется за счет того, что кто-то делает неправильно. Или не то, что неправильно, или так, как раньше не делали. В общем, я готов принять многие вещи, в том числе готов пойти на эксперименты. Я вообще автор не капризный. А мир вокруг сейчас фонтанирует идеями.

Для Эмира я написал сценарий, который может стать основой для работы режиссера. Я ограничил материал, который будет использоваться, потому что роман экранизировать один к одному невозможно, просто по времени. Хотя у него есть идея с сериалом, но сериал у меня не вызывает большого энтузиазма. Я думаю, что не все может быть сериалом. Сериал, в моем понимании – как итальянская комедия дель арте. Есть Коломбина, Пьеро, вся компания, и каждую серию они решают какие-то новые проблемы. И тут он в десять раз лучше, чем полный метр. А когда речь идет о произведении «Лавр», то растягивать его, как мне кажется, не самое хорошее дело. Но я повторяю, что тут не может быть однозначных суждений, особенно в отношении такого выдающегося режиссера, как Эмир Кустурица. Потому что он может придумать то, что мне даже в голову не приходило. И это может быть хорошо.

В свое время один режиссер пытался снять сериал по «Лавру», и он расписал его то ли на восемь, то ли на двенадцать серий, точно уже не помню. Потому что в нашем современном сериале число серий должно быть кратно четырем – чтобы показывать с понедельника по четверг. Я прочитал этот сценарий, он меня не вдохновил. Это такое неторопливое повествование, но это не та неторопливость, которая, допустим, у Тарковского в «Сталкере» или где-то еще…

– Вы сказали, что вы не капризный автор, но все же, признайтесь, чего вы никогда не допустите сделать с вашим текстом в процессе его превращения в кино?

– Предполагалось, что у главного героя того сериального «Лавра» – просто постоянный поиск женщины. В таком виде «Лавр» меня не устраивал. Хотя я очень ценю человека, который заинтересовался моей книгой, это большой мастер. Но я тогда был похож на Егора Лигачева, которому показали российский триколор, а тот сказал: очень красиво, только я бы убрал белое и синее. Я думаю, что средствами кино надо показывать то, что показать невозможно. Надо выразить невыразимое.

– Планируются ли экранизации других ваших произведений?

– Много было разных предложений. Но потом их авторы исчезали. Не могу сказать, что я реагировал на это болезненно, не ел, не пил, ждал звонков и имейлов. Готов рассмотреть новые идеи экранизаций.

В работе над «Авиатором» я сотрудничал с Сергеем Катышевым, предпринимателем, замечательным человеком. К слову, сейчас он строит в Петербурге большой киноцентр – не сомневаюсь, он станет очень важным центром культурной жизни нашего города. Меня очень порадовала атмосфера создания фильма «Авиатор». Абсолютно все участники проявили ответственное отношение к делу.

Думаю, подобное произойдет и на картине «Лавр», режиссером которого выступит Эмир Кустурица. Для начала важно понять, сможет ли он выстроить свой график проектов так, чтобы какое-то время провести в России на съемках.

– Раскройте секрет: Хабенский в кастинге участвует?

– Кастинга пока нет. Но могу сказать определенно: те, кто проектирует этот фильм, очень рассчитывают на Хабенского. Безусловно, это великий актер. Я это понял, общаясь с ним на съемочной площадке. Мы подружились – также как и с Катышевым. Так что я надеюсь, что Костя нам поможет и в этот раз.

– А кто готов написать сценарий «Лавра»?

– Будем думать. Может быть, Кустурица решит сотрудничать со мной. Может быть, сценарий напишут без меня. Я просто объясню сценаристу, как это нужно делать. Я уже упомянул о том, что законы средневековой книжности очень непросто растворить в законах современного кино.

любовь и культура

– Следующий вопрос – человеку, игравшему роль Ивана Грозного. У вас есть любимый сказочный герой?

– У меня есть не герой, у меня есть атрибут. Это шапка-невидимка. Я мечтал иметь ее в детстве. Действительно мечтал, но завладеть ею так и не получилось.

– А для чего она вам была нужна?

– Она была нужна для того, чтобы проходить всюду, куда я хочу. К примеру, мне хотелось погулять ночью по музею, потрогать статуи. А еще в шапке-невидимке можно послушать, как особенно не любимые мною люди ругаются со своими домашними. Или встретить недруга на улице и начать указывать на его ошибки.

– А ведь, по сути, ваша мечта сбылась: писатель за работой всегда находится в шапке-невидимке!

– В каком-то смысле, да. Мой новый роман написан от первого лица. А когда пишут в третьем лице, автор выступает в роли маленького демиурга, всемогущего и всезнающего. И действительно, словно в шапке-невидимке входит в каждый дом, проникает в каждую щель. В общем, он как радиация. (Улыбается.)

– Скажите, пожалуйста, в чем вы сильный человек? Вы сильны терпеть или добиваться своего, настаивать на своем?

– У меня немножко фаталистическое отношение к жизни. Все те бонусы, которые мне жизнь выдавала, были подарками. Я не зарабатывал их особенным образом, не пытался никому понравиться. Я спокойно работал, достигал всего за своим письменным столом. Занимался любимыми делами: наукой, литературой. Мне не надо было заниматься изнурительным физическим трудом. Но подработки случались – в 90-е годы. К примеру, мне приходилось преподавать русский язык иностранцам, чтобы подзаработать. Платили неплохо. Но у меня не было ни малейшего искушения перейти в эту сферу. При первой же возможности я это преподавание бросал.

Я умел ждать. Это не значит, что я сидел у окна, рассчитывая на то, что благополучие ко мне придет по одной из улиц Петроградской стороны. Я просто работал. Вел себя как человек, сидящий на берегу реки. Он не ходит никуда, ничего не ищет. Он знает, что в реке плавают самые разные вещи – от старых кресел и выброшенных документов до той же шапки-невидимки. Надо просто протянуть руку и выловить все, что тебе нужно.

– Коль скоро прозвучало слово «подарок», не могу не спросить: что является лучшим подарком для писателя – помимо шапки-невидимки?

– Есть практически несбыточная мечта – остаться наедине с домашними, с листами бумаги и работать. Уже довольно долгое время надо куда-то ехать, что-то делать, где-то выступать. Это отнимает и силы, и время. Хотя, как говорит одна моя коллега, здесь бухтеть бессмысленно, эта деятельность – часть писательства. Согласен с нею на все сто.

И если бы кто-то меня спросил, какой подарок я хочу, то ответил бы не задумываясь: организуйте, пожалуйста, две недели свободного времени – для работы.

– Какое слово вам нравится меньше – «впереди» или «навсегда»?

– Слово «навсегда» связано с вечностью. И есть надежда, что эта вечность будет нам дана в таком благоприятном виде, что нас ждут не вечные мучения, а вечная радость.

А вот слово «впереди» относится не к вечному, а к будущему. К этому понятию у меня довольно скептическое отношение. Если вдуматься, то будущего нет. Завтра – это то, что приходит к нам в виде настоящего. Будущее – это то, что мы думаем и о чем мы мечтаем, что пытаемся сконструировать. Обычно ничего не получается. И будущее приходит совсем не таким, каким мы его ждали. Между прочим, древнерусские люди говорили о будущем очень редко – в основном о прошлом и настоящем.

– Ощущаете ли вы сегодня реальность как своего рода тектонический сдвиг?

– Да, пожалуй. Этот сдвиг идет по целому ряду направлений. Он касается и геополитики, и нравственности, и юридической сферы. У меня стойкое ощущение того, что заканчивается огромная эпоха. В свое время Бердяев разделил эпохи на дневные и ночные. Дневные эпохи – античность и Новая история – блистательные, вызывающие всеобщее восхищение, от них захватывает дух. Ночная эпоха – Средневековье. Оно не мрачное. Ночью мы спим и во сне обдумываем, справляемся с тем, что пережили за день. Ночь – время глубокого проникновения прежде всего в самого себя.

Сейчас, как мне кажется, весь мир через бурление переходит к эпохе сосредоточения. Когда необходим и крайне важен взгляд не вовне, а внутрь. И России предстоит сосредоточиться на своей культуре, на своем положении в мире и так далее.

– Прекрасной версией себя человека делают любовь и искусство. А что еще?

– Я бы уточнил: любовь и культура. Что, собственно, остается от человека или от народа, кроме культуры? Именно в культуре люди прекрасны и будут понятны потомкам. Поскольку культура впитывает в себя все лучшее, что есть у человека.

Известно, что писатель Даниэль Дефо был малосимпатичным человеком в жизни. Это мягко говоря. Но он написал «Робинзона Крузо», и это оказалось лучшим, что у него было. То есть оказалось, что в нем было и хорошее, не только мерзости. Получается, своим романом он оправдал себя. Надеюсь, что и русская культура нас оправдает.

– С другой стороны, у любого лекарства есть побочные явления – а у творчества?

– Это смотря какое творчество и с каким материалом работает человек. Если писатель рассказывает о выдуманных героях, его ответственность не так уж велика. Когда же от тебя и написанного тобой зависит судьба завода, института, города – тут ответственность посерьезнее.

Вообще, в любой сфере творчество – необходимая составляющая. Потому что человек – маленькая копия Бога. И если человек носит образ Божий, это значит, что он получает креативность и творит свой маленький мир в доступных ему масштабах. Другими словами, всякая хорошо и честно выполненная работа – не просто творчество, это творение.

– Свобода, равенство и братство – это правда или это то, во что хочется верить?

– Это скорее цель. Но на самом деле нет ни свободы, ни равенства, ни братства. Мир так устроен, что всегда существуют иерархии. Ведь нет равенства умного с глупым, здорового с больным, богатого с бедным. Они занимают свои определенные ступеньки, и поменять что-то в этом, я думаю, невозможно, потому что такова природа не только человека, иерархии есть у зверей, птиц, рыб.

Конечно, коза может заявлять о всеобщем равенстве, идя по лесу в компании волка. И он даже может на это кивать ей до тех пор, пока они не уйдут достаточно глубоко в лес. А потом разговор у них будет совсем другой. Когда дело доходит до обеда, то выясняется, что поест все-таки волк, а не коза.

– Столкнувшись с несправедливостью, как реагируете?

– Стараюсь каким-то образом ее устранить, если это в моих силах. Хотя силы мои не велики, здесь я не испытываю особых иллюзий. Но все же мнение свое высказываю. Вообще, пытаюсь работать на результат, а не на процесс. Есть люди, которые любят устроить скандал, хотя это не помогает изменить ситуацию в их пользу. А я пытаюсь достучаться до совести человека, совершившего не очень хороший поступок, чтобы он подумал наедине с собой, что отныне на нем пятно. Стараюсь устроить спокойный диалог и обойтись без споров. Потому что я убежден, что в спорах рождается только агрессия. Истина в спорах не рождается. Проверено не раз: если вывести проблему из эмоциональной сферы, она решается, и очень эффективно.

– Несправедливость бывает разная: то в отношении себя, то по отношению к другим. Приведете пример?

– В моей жизни эти все случаи были деликатные. Допустим, кто-то тебя ругает – на чем свет стоит, с утра до вечера. Пишет, что тебе все достается несправедливо. Понятно, что зачастую это из зависти. Но если попытаться с ним поговорить, рассказать об образе человека, сидящего на берегу реки, о котором мы уже говорили, то злость его уходит. И он понимает, что тоже может сесть у воды, чтобы в нужный момент взять именно то, в чем он сильно нуждается.

– Костер не купишь в магазине, костер не купишь на базаре. А чего еще, к сожалению, нет в свободной продаже? Дружбы, таланта, радуги?

– Я думаю, что самых главных вещей в продаже не должно быть. Они должны появляться другими путями. Я имею в виду любовь, искренность и много чего еще.

– И бессмертие тоже?

– Не хотел бы, чтобы бессмертие можно было купить. Любопытно, что Евангелие использует метафору продажи: нельзя закапывать талант. Но здесь затрагивается не экономическая сфера, а нравственная: если уж тебе что-то отломилось, то будь любезен, это отрабатывай.

Разумеется, в самих по себе фактах купли и продажи нет ничего плохого. Вот только они устанавливают ненадлежащие отношения между элементами нашего бытия, между людьми, их работой, между свободой и несвободой. И любовь, преданность, стремление помочь – все это, конечно, должно быть лишено безумия денег.

– Но если я хочу иметь новую книгу Евгения Водолазкина, то мне придется пойти в магазин и совершить акт купли-продажи – и с большой радостью!

– Когда роман выйдет, я подарю вам его с удовольствием. Хорошо знаю, что книги нынче дороги. Но писатель думает не об этом. Я имею дело с книгой до ее продажи. Не надо писать ни для денег, ни для премии, ни для кого-то. Писать надо для себя. Прежде всего – для себя. Твой текст – частное выражения общественного настроения.

– Принимать себя с возрастом сложнее или проще?

– Сложнее. В зрелом возрасте ты делаешь это со всей ответственностью, на это уходит много внутренних ресурсов. А в молодости человек все легко принимает и с той же легкостью все выбрасывает. Помните, у Тютчева в «Последней любви»? «О, как на склоне наших лет Нежней мы любим и суеверней… Сияй, сияй, прощальный свет Любви последней, зари вечерней!» Хорошо сказано. Да, старики очень серьезно ко всему относятся. С какого-то времени человек с большим трудом приобретает друзей, он их теряет в основном. И совсем старые люди почти не имеют друзей. Они не принимают в себя никого: возможности души становятся меньше.

Дмитрий Сергеевич Лихачев, доживший почти до девяносто трёх лет, говорил, что надо стараться вести себя прилично, потому что в старости за каждый проступок становится очень больно. Иногда я вспоминаю вещи, за которые мне стыдно, но у меня всегда возникает фраза: «Ничего же уже не сделаешь, и никак это не исправишь».

– Но можно раскаяться…

– Раскаяться можно, да. Можно прийти на исповедь, и тебе отпустят твой грех. Но, допустим, ты перед Господом попросил прощения, а попросить у того, перед кем ты виноват, получается не всегда. Владыка Антоний Суровский в одной из проповедей рассказывал, что к нему пришел человек, который случайно убил свою жену, и признался: я исповедовался, но легче мне не стало. Владыка Антоний ему ответил: вы же исповедовались перед Богом, но Бога вы не убивали. Вы убили свою жену – вам не приходило в голову у нее попросить прощения?

– Вам шестьдесят два. У вас много друзей? Все ли они писатели?

– Нет, у меня немного друзей, среди них есть и писатели. Друзья возникают не очень понятным образом. Ты просто чувствуешь расположение к человеку, ощущаешь комфорт в его присутствии. У меня в юности было очень много друзей. Но я не тоскую по тем временам.

Знаете, у меня есть много людей, с которыми мы не поссорились, а просто перестали общаться. Жизнь порой просто разводит по разным углам. Ты понимаешь, что вот этот человек тебе приятен и симпатичен, и если надо было бы помочь, то ты бы ему помог – но ты с ним не встречаешься. Большинство друзей молодости переходят именно в эту категорию. И остаются только те, с кем ты чувствуешь необходимость что-то обсуждать. Вы знаете, я никогда не ездил на встречу одноклассников. Однажды возникло желание поехать. Но я вдруг подумал в последний момент: я ведь совершенно другой. И объяснить это невозможно. А играть себя таким, каким ты был десятки лет назад, еще смешнее. Значит, нужно знакомиться еще раз. Причем с самого начала. Так, как будто не было ничего до этого. А такое случается в жизни редко.

– Последний вопрос – на тему «редко, да метко». Удается знакомиться с текстами соотечественников?

– Да, удается. Поскольку являюсь членом жюри премии «Ясная Поляна». Приходится читать довольно много. Сейчас еще читаю как член жюри премии Художественного театра. И вижу постоянно: у нас очень много талантливых людей.