№1.2026. Юрий Татаренко. Печальный оптимист

решился на авантюру

– Вы – победитель конкурса «На земле Салавата», успешно переводите поэтов Башкортостана, чьи стихи, благодаря вам, выходят на русском языке в сборниках, в периодических изданиях, в том числе в журнале «Бельские просторы». А как давно вы переводите? С каких ещё языков кроме башкирского? В каких языковых проектах участвуете?

– Художественным переводом я занимаюсь уже более тридцати лет. Началось это, когда я жил и работал в Республике Коми, в Сыктывкаре. Неожиданно для меня известный коми поэт и учёный Альберт Ванеев предложил попробовать перевести несколько его стихов. Потом – несколько сонетов. А потом оказалось, что он ищет нового переводчика для своей книжки «Северные сонеты». Начавшая заниматься ею известный поэт Лариса Никольская в 1992 году скончалась. Кроме того, с распадом СССР фактически скончалась и советская система художественного перевода.

Так в результате и состоялся мой первый переводческий проект. И практически сразу перетёк во второй, поскольку по его завершении Ванеев тут же снабдил меня первой порцией подстрочников для следующей книги – «Волны». Однако вскоре после выхода «Северных сонетов» по-русски он, к тому времени ставший народным поэтом республики, тоже ушёл. Так что работу с его стихами я закончил в 2013 году, когда в Сыктывкаре увидела свет его «Лебединая дудка». В неё вошли мои переводы стихов из «Волн» и ряда более ранних, в том числе хрестоматийных, которые я решил перевести заново – на мой взгляд, ближе к оригиналу.

Параллельно появился опыт перевода с карельского – стихов народного поэта Карелии Александра Волкова, вепсского – тоже финно-угорские языки. Были пробы с английского, есть некоторый корпус переложений с немецкого. Некоторое время работал с Наирой Симонян, которая живёт в Сургуте и пишет по-армянски. Год назад закончил переводить с французского небольшую поэтическую книжку актёра и драматурга Ролана Дюбийяра.

Резко расширился этот перечень благодаря участию в конкурсе, который проводился в 2021 году в Астрахани. Участникам были предложены подстрочники стихотворений шестнадцати поэтов – на выбор, а я размахнулся и перевёл всю подборку. Так что теперь вдобавок к названным есть образцы моих переводов с аварского, азербайджанского, табасаранского, грузинского, чеченского, туркменского, казахского, калмыцкого, татарского, чувашского, ногайского, монгольского, лезгинского и ингушского.

В 2024 году принял участие в создании сборника современной поэзии России и Латинской Америки «Солнечный ветер» – добавляем испанский. Развивается партнёрство с Северной Осетией, в том числе с инициаторами и организаторами литературного фестиваля «Осетинская лира». Частью этого фестиваля как общественного проекта уже второй год является подготовка и издание книги переводов с осетинского языка.

Плюс по одному стихотворению с украинского и белорусского. И с некоторых пор – башкирский. Точнее, с 2023 года, когда я принял участие в конкурсе «На земле Салавата».

Кажется, всё перечислил. Отнюдь не полиглот – более свободно ориентируюсь в немецком, а в остальных случаях работаю с подстрочниками. Так что знаю, какое значение для конечного результата имеет труд их автора. Правда, однажды – в случае с французским – решился на авантюру. Сам его не знаю, а просить было некого. Но попытаться, в связи с некоторыми личными обстоятельствами, очень хотелось. Поэтому взялся делать подстрочники сам – с помощью электронного переводчика. Но франкоязычного партнёра в качестве консультанта всё-таки нашёл. Итогом такого партнёрства и стало около сотни стихотворений и небольшая поэма. Помимо нескольких журнальных подборок составил рукопись билингвы, но кто ж сегодня возьмётся её издавать?

– Вы переводите башкирскую поэтессу Ларису Абдуллину. Как познакомились? Насколько сложно постичь и передать мужчине-переводчику женскую сущность? Трудно ли вообще совпасть с автором оригинала, найти компромисс в вопросах перевода?

– Давайте уточним – не только Ларису Абдуллину. На конкурсе «На земле Салавата» я, уже можно сказать, по обыкновению снова закусил удила и перевёл подборки сразу шести авторов – Гузали Ситдыковой, Танзили Давлетбердиной, Лилии Сагидуллиной, Айбулата Сисанбаева, Зили Галлямовой и Земфиры Акбутиной. Такая вот склонность: пробуешь, углубляешься – и хочется довести работу до ощутимого конечного результата. И проба превращается в проект, подчас многолетний.

Работа с этими авторами, правда, на этом остановилась – как минимум пока. А вот с Ларисой – началась.

О Ларисе Абдуллиной я впервые услышал от своего давнего друга и коллеги Нины Ягодинцевой, которая начала переводить её стихи гораздо раньше. На торжественном подведении итогов конкурса познакомились воочию. А потом она, проявляя присущую ей неудержимую настойчивость, начала присылать подстрочники своих стихов. Впрочем, в отдельный проект это пока всё-таки не превратилось. Поживём – увидим.

Что касается постижения и передачи женской сущности мужчиной-переводчиком – честно говоря, не знаю. Ориентируюсь на подстрочник, вживаюсь в него и, стремясь сохранять мысли, образы и по возможности форму оригинала, перелагаю по-русски. Насколько мне это удаётся, судить автору и двуязычному читателю. В любом случае, ещё ни одна из женщин-поэтов, которых я переводил и перевожу, не сетовала, что я превратил её в мужчину.

То же, видимо, можно сказать и вообще о совпадении или компромиссе с автором оригинала. Каких-то больших расхождений с авторами у меня до сих пор не случалось. Может быть, пару раз партнёры очень сильно упирали на крайнюю необходимость сохранить их высказывания в первоначальном виде, передать едва ли не один к одному. Что ж, возвращался к подстрочнику, искал варианты... И зачастую они находились. Всё-таки русский язык чрезвычайно пластичен – убеждаюсь в этом раз за разом.

Тот же Альберт Ванеев в своё время говаривал, что я его подчас «омолаживаю», передавая его стихам свою тогда ещё вполне молодую энергию. Но это его вполне устраивало. А сейчас, возможно, и для этого оснований бы не нашлось. Как-никак своим нынешним возрастом я весьма приблизился к его тогдашнему.

прекраснодушные иллюзии

– Какая житейская мудрость открылась вам далеко не сразу?

– Что самоотверженная преданность какому-либо призванию, в том числе литературе, не может оправдать недостатка внимания к собственным детям.

– Когда вы себе говорили в последний раз «Повезло так повезло!»?

– Да не так уж давно. Считаю, что в жизни мне повезло с учителями в широком смысле этого слова и с женой. Учителей старше себя сейчас, правда, находить всё труднее. Так что всё чаще учусь у молодых. А жена, конечно, не ведала, что значит жить с поэтом. Но по-прежнему терпит и временами, похоже, верит в меня больше, чем я сам.

– А кого считаете своими учителями в литературе? Как набивали первые шишки на поприще стихосложения и перевода? Что можете посоветовать молодым коллегам по литцеху?

– С первыми стихотворными опытами и за первыми шишками я в своё время пришёл в литературное объединение при газете «Магнитогорский рабочий». Руководила им Нина Кондратковская, которая и стала моим первым литературным наставником. Первые переводческие опыты относятся ко времени учёбы на журфаке Уральского госуниверситета в Свердловске – это были тексты песен, в основном с немецкого. Собственное стихотворчество в этот период как-то приостановилось и вернулось только в Сыктывкаре, куда уехал после выпуска. Там нас пестовала Надежда Мирошниченко.

Плюс, конечно, самообразование, когда, чувствуя нехватку знаний и культуры, налегал на книги историков и поэтов. То же самое могу предложить и молодым. А то неловко бывает ощущать на каком-нибудь из семинаров, что для некоторых из коллег русская поэзия начинается, к примеру, исключительно с Бродского...

– Куда пропали слова «интеллигент», «интеллигентный», «интеллигенция»?

– Сдаётся мне, стали жертвой их целенаправленного удаления из нашего сознания. Ведь именно на этот социальный слой в последнее время некоторые публично возложили вину за разрушение и Российской империи, и СССР, и ещё много чего... А сейчас говорим, например, о необходимости растить талантливых инженеров. Но ведь способность к творческому мышлению, в том числе техническому, предполагает, что человек способен мыслить обо всём. В том числе о социальных явлениях, как и почему жизнь устроена так, а не иначе. Хотите – назовите таких людей по-другому, пожалуйста. Суть от этого не изменится. Хотя, конечно, прекраснодушные иллюзии, что проявились в том числе во второй половине 1980-х, – не самое лучшее качество тогдашней интеллигенции. Да что там – нас с вами.

– Как получилось, что в семье врачей Расторгуевых вырос сын-гуманитарий? Куда пошли ваши дочери – в медицину или журналистику?

– Профессию врача лично я к техническим отнести не могу – вполне, на мой взгляд, гуманитарная. Хотя, конечно, как посмотреть… Сам не знаю, чего меня в поэзию потянуло. Разве что как минимум одна замечательная встреча с поэтами Владиленом Машковцевым и Риммой Дышаленковой из детства припоминается. Для журналистики оснований, правда, было больше – тем более для прежней, того времени. В нынешнюю не факт, что пошёл бы – во всяком случае, с высоты сегодняшнего понимания. Поэтому вполне рад, что дочери, каждая по-своему, унаследовали мамину склонность к учительству.

Главный герой – время

– Какие события и ощущения рифмуются в вашей жизни?

– Рифма событий и ощущений – метафора, очень богатая на интерпретации. Возможно, вы имеете в виду их перекличку, спрашиваете, что из событий во мне откликается, порождает эмоции. И добавлю – мысли: хотя мне и напоминают периодически, что поэзия должна быть глуповата, мне интересны умные авторы и стихи.

По собственному ощущению, вообще мой главный герой – время, которое воплощается и одушевляется нами. И наше собственное – в пределах отпущенной нам жизни. И время вообще, которое проявляет в этой жизни свои законы и обычаи. Когда в том или ином событии вижу и ощущаю такие проявления, тогда цепляет…

– Поэзия – о том, что нельзя не жить. При этом в стихах – и жизненный опыт, и литмастерство. А в какой пропорции – в идеальном случае?

– Мне кажется, рецепт неполон. Жизненный опыт и мастерство – вещи некоторым образом устоявшиеся, консервативные. Надо бы ещё и новизны добавить. Но без фанатизма – полагаю, что эксперимент хорош в меру или тогда, когда надо придать форму новому содержанию. В собственном поиске, пожалуй, сосредотачиваюсь на новых мыслях, перекличках – и в этом смысле рифмах, если припомнить предыдущий вопрос. А во внешней форме, наверное, консервативен.

Кстати, в занятиях переводом тоже можно усмотреть часть такого поиска.

– Талантлив тот, кто мало себя редактирует?

– Ни в коем случае. Написал – отложи, потом вернись к тексту на свежую голову. Наверняка увидишь, что нуждается в улучшении. А то и вовсе перечеркнёшь и выбросишь. Правда, грешен – в последнее время следую этому незыблемому правилу не всегда. То ли свойственная нынешним соцсетям спешка сказывается, то ли руку набил, что чревато самоповторами. В общем, самому расслабляться тоже не след...

– Писательское счастье – ежедневное вдохновение или любовь миллионов?

– Любовь миллионов нам не грозит. Ежедневное вдохновение – тоже несбыточная крайность. Но каждое завершённое стихотворение – такой кайф!

– Каждый творческий человек тщеславен. Так как уверен: то, что он делает, интересно не только ему одному. Бывают у вас разочарования по этой части?

– Да сплошь и рядом. Хотя в последнее время всё меньше. Ибо разочарование – обратная сторона завышенных ожиданий. Обольщаться-таки не стоит. Однако надежда умирает последней – даже, может быть, позднее своего носителя...

– У Григория Князева сердце – орган слуха, у Сент-Экзюпери – орган зрения. А у вас?

– Задумался… Принято, конечно, считать его органом чувств, и противоречить этой традиции не собираюсь. Но если точно и по жизни, то у меня в семье два предыдущих поколения – врачи. И хотя мы с братом традицию прервали, всё-таки, положа руку на сердце, отношусь к этому органу как одной из ключевых частей организма. Благодаря которому могу мыслить, чувствовать и создавать.

– Что труднее – постигать законы жизни или создавать художественный мир?

– Для меня это две части единого процесса.

– У писателя власть над белым листом бумаги. А в жизни вы ощущаете свою власть над кем-либо или чем-либо?

– Пойти во власть в своё время было одним из вариантов развития моей собственной жизни. Однако с литературой в этом случае пришлось бы покончить. Пытался совмещать, балансировать, идти по лезвию, но эти возможности сейчас закончились. Так что сегодня радуюсь относительной власти над собственным телом и разумом. А белый лист, а тем более экран компьютера подчиняется далеко не всегда.

– Нужно ли поэту уметь жить по плану? На что тратили бы восьмой день недели?

– Дожил до такого периода жизни, когда времени мало. И вообще, и в сутках. Так что седьмой день или восьмой – особой разницы не вижу. Календарь можно нарисовать какой угодно. Определять реальность всё равно будет природа. Ну, и человеческие привязанности и страсти, конечно.

– Что познаёте в себе через литературу?

– Вот эту нередко печальную смесь привязанностей и страстей и познаю…

выйти на улицу

– Поэт смотрит в окно, а пишет о вечном. Нет ли тут противоречия?

– Безусловно, вечность можно видеть и в окне, особенно при известной оптической и душевной зоркости. Однако окно – это всё-таки деталь замкнутого пространства, постоянно держать его открытым в нашем климате не станешь. И ограничивать поэзию натурфилософией стоит вряд ли. Мироздание, на мой взгляд, гораздо шире и многообразнее. Так что если поэт не инвалид, лучше выйти на улицу.

– От некоторых строк – стойкое апокалиптическое ощущение. Лирик Расторгуев остро переживает хрупкость мироздания. Сколько времени разделяют стихи с финалами: «Пока щедры на мякоть Черешня и лоза» и «Кому достанется срывать Плоды с обугленных черешен?»? Что вам помогает обрести оптимизм? Ведь поэзия – обращение к потомкам, а к ним пессимисты не обращаются...

– А я вполне себе оптимист. Сколько уже раз зима всё снегом накрывала – миллионы. Из них уже шестьдесят раз при мне. Однако снова наступает весна, и всё повторяется сначала.

Но оптимист я печальный. По банальной, в общем-то, причине. Ибо зима всё-таки приходит. И люди периодически из кожи вон лезут, стараясь уничтожить то, что сами же строили... Именно об этом процитированные вами строчки.

Про черешню и лозу – это о конечности собственного присутствия в этом мире. А про обугленные черешни – о том, что происходит сегодня и что может вытечь из этого в не такой уж далёкой перспективе. Ведь на самом деле – война.

Так что хорошо помню строчку Владимира Владимировича – который Маяковский: «Для веселья планета наша мало оборудована...» И немало дивился популярному до недавних пор девизу be positive – мол, однова живём.

Но всё-таки – оптимист. Ибо есть вещи, ради которых стоит жить и получать от этого не удовольствие, но радость и ощущение смысла своего присутствия в этом мире.

– У вас в стихах много деревьев. А какое самое любимое?

– Так ведь не в пустыне живём. Больше всего, наверное, яблонь – как и в нашем садочке. Когда урожай – девать некуда. Но самое любимое, пожалуй, вишня.

живЁм в многоцентрии

– Часто ли покупаете книги? Что порадовало из недавних приобретений? Довелось ли ознакомиться с такой книжной новинкой, как сборник Романа Тягунова «Мы переводим с русского на русский»? Есть мнение, что поэт Тягунов ни в чём не уступает Рыжему. Согласны?

– Увы, уже вряд ли прочту и всё то, что стоит дома на книжных полках. Денег на всё прекрасное и умное, что издаётся, тем более не хватит… Книгу Тягунова пока не прочёл, хотя не отказался бы – в том числе чтобы составить собственное мнение о его стихах. Рыжий – поэт прекрасный, но к его фанатам не отношусь. Тем более сторонюсь его культа.

– В одном из интервью вы признались, что вам нравятся стихи Екатерины Полянской из Санкт-Петербурга. Как давно следите за её творчеством?

– Не просто нравятся – чувствую в её стихах личное созвучие и поколенческое родство. С того момента, как впервые услышал её в Питере. Рад, что потом должное её творчеству отдали и члены жюри нашей премии имени Бажова – в 2013 году. С тех пор дружим, хотя и в основном на расстоянии.

– На страницах журнала «Бельские просторы» представлена не только ваша поэзия и переводы, но и литературная критика. Подсчитывали количество своих рецензий и отзывов? Что главное для критика – быть взвешенным или эрудированным?

– Критиком я стараюсь себя не именовать – во всяком случае, говорю о себе в этом качестве с осторожностью. Настоящий критик, на мой взгляд, обладает собственным чётким представлением о литературном процессе, свою ясно выраженную концепцию имеет и продвигает. У меня таковая пока не сложилась.

Одно время я пытался сложить из многих пазлов какую-то цельную картину процесса, чтобы в том числе устоять перед одной из чужих картин. Плюс к тому ко мне приходили книги, которые отзывались, побуждали чувствовать и думать. Результатом думания и ощущения и становились рецензии и статьи – в том числе вошедшие в нашу с Ниной Ягодинцевой электронную книгу «Жажда речи».

Сейчас то ли таких книг меньше приходит, то ли переключился на другое. Может быть, каким-то образом активизируюсь и в этом направлении – в том числе в связи с концептом «Большого стиля». Мне кажется, я стремился размышлять примерно в том же направлении.

– Как вам кажется, почему среди поэтов крайне мало кандидатов исторических наук?

– Так много и не надо, наверное. У меня это часть иной, «мирской» жизни, нелитературной. Хотя, возможно, пора перестать разделять эти два потока. Пожалуй, это две стороны одной медали, попытка состояться в едином целом.

– Чем характеризуется литературная жизнь в Екатеринбурге? Какова роль в литпроцессе отделения Союза писателей России и журнала «Урал»? Есть ли другие интересные институции? 

– Литературная жизнь Екатеринбурга, как мне представляется, уже довольно давно разошлась по разным «квартирам». Поэты, прозаики и драматурги, скажем так, стоящие на собственных ногах, работают самостоятельно, встраиваясь в общероссийские сетевые сообщества. Есть три-четыре в разной степени успешных попытки «мэтров» вести авторские литературные школы, курсы и клубы. Некоторые относительно молодые и начинающие авторы держатся особняком, пытаясь организовать собственные «тусовки».

С разной степенью активности и успеха действуют региональные ячейки двух «официальных» наследников СП СССР – Союза писателей России (СПР) и Союза российских писателей (СРП). Каких-либо реальных глубоких противоречий между ними – ни во взглядах на общество, ни в отношении к литературе – лично я не вижу. Но объявленная недавно консолидация двух союзов в один в Екатеринбурге пока не просматривается – мешают некоторые застарелые противоречия и конфликты. Хотя многие члены двух организаций общаются и сотрудничают друг с другом безо всяких проблем, да и вообще дружат.

Журнал «Урал», многие сотрудники которого во главе с главным редактором входят в СПР, также давно наособицу. Как ещё один центр литературной жизни действует областная публичная библиотека имени Белинского, которая организует конкурс критиков на соискание премии «Неистовый Виссарион». Традиционная премия имени Павла Бажова, проводимая СПР, некоторое время назад получила статус национальной – и сразу же стала недосягаемой для ряда уральских авторов, что и вызвало у них некоторое недовольство. Несколько отдалилась от родного Екатеринбурга, по ощущению, и детлитовская премия имени Владислава Крапивина.

В таком многоцентрии живём...

– Нет ли у вас ощущения, что визуальный контент в Сети одержит верх над вербальным?

– Весьма возможно – даже скорее всего. Мне это, правда, напоминает возвращение к танцам первобытных охотников перед изображениями мамонтов на стенах пещер. Для охоты вполне пригодно, а вот сложную мысль продумать и высказать логично – тык, мык… Не факт, что даже для грамотного потребителя этого достаточно…

– Каков ваш прогноз в связи с прогрессом ИИ (искусственного интеллекта) в области литературного творчества? Научатся ли роботы переводить поэзию?

– Некоторое время назад побывал на одном семинаре про нейросети, потыкался. Ощутил, что пока они достигли уровня полуграмотного графомана. Правда, могут сказать, что я плохо запрос сформулировал… Однако зачем совершенствоваться в формулировке запросов, если я в состоянии качественно написать конечный продукт? В общем, пока надеюсь, что на остаток моего века хватит естественного интеллекта. Может быть, зря…

О мире и любви

– Есть ли у вас хобби? Сплавы, кулинария, садоводство, шахматы? Ваше мнение о театрах Екатеринбурга?

– Нет, я не хоббит. Хотя, конечно, если понимать под хобби какое-нибудь увлечение, которым человек занимается в свободное от основной работы время и практически задаром, то этим словом надо называть литературу. Однако язык не поворачивается. Это часть жизни – или даже одна из двух параллельных жизней. Но участок в СНТ есть – с домом, баней, садом, огородом. Позволю себе самоцитату: «…Что я сею и что пожинаю, здесь по осени много видней…»

В театре, к сожалению, бываю редко. Из спектаклей, поставленных уральскими режиссёрами, последний раз видел «Магнит» в Свердловском академическом театре драмы. Главный герой пьесы – поэт Александр Кутилов. Весьма тронут был постановкой.

– Представим, что у вас есть машина времени. С жителями какой эпохи вам хотелось бы поделиться своими стихами? Древний Рим, Ренессанс, Серебряный век?

– Времена, как известно, не выбирают. Поэтому размышление сразу съезжает на технические возможности. Поймут ли? С одной стороны, созвучия есть во всех временах. С другой… На латынь младшая дочь, возможно, что-нибудь и переведёт. Но, если примут за северного варвара, может не поздоровиться. В Ренессанс могут запросто спалить на костре. Разве что да, на столетие с лишним назад – попытаться зайти в «Бродячую собаку». К ним мы поближе. А вообще-то, каждый из терзающих бумагу, по-моему, надеется на будущее.

– О чём же мечтает поэт и переводчик Андрей Расторгуев?

– О разговоре по душам с далеко разъехавшимися детьми, о понимании с их стороны – как, наверное, и они хотят моего понимания. О мире и любви – если не на целом свете, то в оставшейся части семьи. И о возможности создать ещё что-то достойное – чтобы на это хватило времени, мыслей, души и здоровья.