№5.2026. Зухра Кутлугильдина. Дети войны

БОЛЬШАЯ СЕМЬЯ

Марзия Низамовна БИКТИМИРОВА (ныне – ИДЕЛЬБАЕВА) из деревни Ишбирда Баймакского района, 1930 года рождения.

Ей было 11 лет к началу войны.

В силу своего возраста мы, наверное, сразу-то и не поняли, какое это огромное несчастье – война. Но скоро начали ощущать ее тяготы на собственных плечах. Невозможно забыть общие чувства страха, печали и горя, охватившие нас от стенаний и рыданий женщин, провожающих мужей и сыновей на войну; при виде опустевшей, осиротевшей без мужчин деревни; от отчаяния тех, кто получал извещения о гибели родных людей.

У нас была довольно большая семья: две старшие сестры и старший брат, младшие братик и сестренка. Скоро брат Хайретдин, которому не было и семнадцати лет (по какой-то причине папа в метрике указал его возраст на год старше) тоже ушел на войну. Прошло совсем немного времени, и нам принесли извещение о его гибели в боях на Курской дуге. До сих пор не могу сдержать слез, когда вспоминаю, как убивалась мама, как она рыдала, причитая: «Что же мне делать? Может быть, самой отправиться туда, чтобы увидеть, где лежат его останки?»

Отец по возрасту не попал под мобилизацию. Он работал близ русской деревни Кушак Зилаирского района, граничащего с нашей деревней. Месяцами не мог бывать дома. А кормить нас надо. Наша деревня расположена в лесной зоне, поэтому колхоза там не было, действовала артель по заготовке и обработке древесины. Сеяли только овес для лошадей артели и просо. С началом войны не стало лошадей, и перестали сеять овес. Если мама вместе с другими женщинами могла наскрести на старом току горсточку зерен, это было настоящим праздником. Мы мыли, сушили, перемалывали их на ручной мельнице и пекли лепешки из полученной муки вперемешку с семенами лебеды. Весной и ранним летом нас спасали такие травы, как дикий лук, бубенчик лилейный, горец альпийский, щавель, саранка, а также разные ягоды.

Зима была самой тяжелой порой. Тем, кто работал в артели, выдавали хоть немного хлеба. Мне было чуть больше четырнадцати, а сестре – шестнадцать лет, когда мы вместе с девушками из русской деревни Крепостной Зилаир начали работать на лесоповале. Жили в бараках прямо в лесу. По пояс в снегу добирались до нужного дерева и сначала расчищали снег вокруг него, потом пилили его ручной пилой. Работали одни женщины. Единственный мужчина среди нас – пожилой дед русской национальности. Он учил нас правильно держать пилу, подсказывал, в какую сторону удобнее будет валить то или иное дерево, советовал, как самим не попасть под падающее дерево. При необходимости точил наши пилы.

Весной с окончанием ледохода заготовленные нами деревья сплавляли вниз по реке Зилаир. Для этой работы привлекали опытных людей постарше.

Разве можно словами передать все то, что нам пришлось вынести в те годы? Но куда деваться, раз выпала такая доля – старались выдержать, терпели и внесли свой, хоть и небольшой, вклад в общую победу. 

УХО ГИТЛЕРА

Акрам Гильмуллович НИГМАТУЛЛИН из деревни Миякитамак Миякинского района, родился в феврале 1930 года.

Ему было 11 лет к началу войны.

На улице много лошадей. Люди все плачут. Именно таким мне запомнился день проводов уходящих на войну односельчан.

Младший брат отца Яппаров Искандер-агай перед уходом на фронт обошел вокруг дома, чтобы вернуться живым. Поверье не спасло его – он погиб. Его младшему брату Хабибулле Яппарову тоже не суждено было вернуться с войны.

Остался лежать на полях сражений и старший брат отца, Абдулла Нигматуллин. Еще один его младший брат, Яппаров Басир-агай, перед войной отдыхал в санатории под Москвой. Весть о начале войны застигла его по пути домой, и его тут же мобилизовали. Он тоже сложил голову, защищая Родину.

Пятерых сыновей проводил на фронт Абдуллин Муллагали-бабай, и все они отдали жизнь за свободу Отечества. Больше половины из призванных односельчан не дожили до победы, не сумели вернуться домой и обнять родных.

Мой папа был заведующим фермой, сначала его оставили по брони. А в 1943 году мобилизовали и его. Я сам отвез его на лошади до станции Аксеново в 45 километрах от нас. Мама, Минизиган, осталась с шестью детьми. Нас в те времена очень поддержала мать нашей мамы – бабушка Хадия. Они с дедушкой купили для нас корову, научили запрягать ее. Дедушке было больше шестидесяти лет. 

Мы с двенадцатилетней старшей сестрой Фатихой работали плугарями на тракторе. Тракторист со своим плугарем должен был за день вспахать четыре гектара земли. Если не выполняли норму, бригадир Магадиев Гата-агай упрекал нас: «Ну, скольких солдат вы сегодня оставили голодными?» Рахиля-апай, Зухра-апай, Фатиха-апай и другие женщины до самого конца войны работали трактористками. Как-то в плуге одной из них застрял камень, и она всю ночь впустую колесила по полю. Выйти из трактора побоялась, хотя чувствовала, что трактор шел налегке. Наверное, было за что ругать.

Мы и доили, и запрягали корову, подаренную дедушкой и бабушкой. Варили суп из борщевика и добавляли в него молоко. Пекли лепешки из гнилой картошки. Делали затируху из гречихи. Она получалась сухой и жесткой. И мы по несколько дней страдали от запоров.

В Мияках умирало много людей от септической ангины, отравившись зерном из перезимовавших под снегом колосьев. Рассказывали, что их тела вывозили бричками. У нас тоже некоторые пухли с голоду. После этого на Аксеновском элеваторе стали принимать старые колосья в обмен на чистое зерно. Его измельчали и варили кашу.

На ногах – лапти. Сами заготавливали лыко, сами плели лапти. Чтобы не намокали, снизу прибивали дощечки. Одной пары хватало на четыре-пять дней. Файзуллин Мирсаяф-бабай обшивал лапти бычьей шкурой, такую обувку можно было носить целый месяц.

Одну пару лаптей берегли для того, чтобы вечерами ходить на игрища. Какие бы тяжелые ни были времена, душа просила общения с ровесниками, веселья. Вечером, после работы ходили в клуб, играли на гармошке, плясали.

После войны стали возвращаться домой солдаты. Вся деревня собиралась, чтобы повидаться с ними. Я тоже ходил, когда приехал Марвар-агай. Раскрыв рты, слушали, как он говорил: «Я забрал ухо Гитлера». Мы поверили, просили его показать ухо. А он рассказал, что на войне был разведчиком, часто ходил за «языком», поэтому пошутил насчет уха. А ведь и вправду каждый немецкий солдат служил тогда как языком, так и ухом Гитлера.

В 1945 году получили весточку от папы. Он сообщал, что живой и едет домой. Я запряг ту самую лошадь, на которой отвозил его на станцию, и снова поехал в Аксеново. На этот раз расстояние в 45 километров показалось мне не таким уж и длинным.

После войны, когда в деревню вернулись взрослые мужчины, меня отправили учиться на курсы трактористов.

МЫ ЖДАЛИ ЕГО

Люция Дильмухаметовна ИСХАКОВА из деревни Исмаилово Дюртюлинского района, родилась 1 июня 1931 года.

Ей было 10 лет к началу войны.

До войны мой папа работал председателем колхоза. Он был довольно грамотным для своего времени человеком. Учился в медресе. Запомнила, как он рассказывал, что тех, кто учился плохо, ставили на горох. Работал в Дюртюлинском райкоме, дальше – директором Маслопрома. Папа всегда читал газеты и еще до войны говорил о возможности жестоких схваток.

Семья у нас была большая, поэтому сначала ему дали бронь. Тем не менее спустя некоторое время призвали на фронт. Надо было отправить 300 человек из района, и не хватало одного человека для выполнения плана. Поэтому выбор пал на него.

Особенно тяжелыми стали 1942–1943 годы. Нет ни еды, ни одежды. Летом, после окончания учебы, ходили на прополку свеклы. Мне было 11 лет. Осенью нас водили на сбор колосков. До этого собирали горох. На ногах – лапти. Их очень умело плели братья Мэлтус, 1928 года рождения, и Рифкат, 1926 года. Весной они ходили в лес драть лыко. К лаптям они прибивали деревянные дощечки, чтобы ноги не промокали. Мы ходили в фуфайках. Вся еда – картошка. Весной по воде собирали оставшуюся с осени в земле картошку. Что проросло, то сажали на огороде. В школе нам каждый день давали по 100–150 граммов хлеба.

Только в седьмом классе у меня появилось пальто. Бросили и лапти. Это случилось так. В 1944 году к нам прибыло много эвакуированных из Москвы. У многих было по двое детей. Они жили в пустующих домах, в свободных помещениях клуба или конторы колхоза. Вот эти самые «москвичи», как мы их называли, и приодели нас. Они ходили по домам и предлагали в обмен на картошку или зерно свою одежду, которую навезли довольно много. Продавали и на базаре. У них были разные шапочки и платки. Так они обеспечили нас одеждой и через год, перед окончанием войны, уехали к себе.

Кроме названных выше двух старших братьев у меня еще были младшие: Глюс, 1934 года, и Эрнест, 1938 года рождения. А Виль, 1940 года, умер в возрасте двух с половиной года от голода. Мама была целыми днями на работе на ферме, видимо, за ним не было соответствующего ухода. Мама пыталась кормить его грудью, а молока не было. Виль все время колупал печку и ел глину, поэтому пальцы всегда были припухшими.

В деревне был детский дом. Там воспитывались дети с разных краев. Бывшая учительница Ахметзянова дважды приходила и к нам, предлагая отдать детей в детдом. Мама, Миникамал Габдрашитовна, оба раза отказалась, сказав: «Не отдам. Как бы ни было трудно, сама буду растить».

Братишка Глюс запрягал своего молодого бычка и ездил в лес по дрова. Однажды бычок поскакал куда глаза глядят. Братишка едва не пострадал. Мама сказала ему: «Ладно, не мучайся больше с бычком». Когда младшие братики пошли работать на ферму, стало возможным просить в колхозе лошадку для своих нужд. И они стали ездить за дровами на лошади.

Всей семьей собирались, чтобы почитать письма от папы. Он писал: «Сидим в землянке при свете лучины. Скоро – в бой». Мы ждали его. Но он не вернулся. Оказалось, еще в 1943 году на него пришла похоронка. Мы были в школе, и мама нам не сказала. Позже узнали от соседей и горько плакали. После войны какой-то начальник был проездом в нашей деревне и в конторе встречался с нами. Он оказался папиным сослуживцем и рассказал о его гибели: «Погиб в Белоруссии, снаряд упал прямо на него».

До сих пор помню, как горько плакала мама: «Хоть без обеих ног, только бы пришел живой. Сама бы ухаживала за ним».

Сначала муку давали ложками, потом стали делить стаканами. А в 1945 году норма стала еще выше. После гибели отца маме как вдове солдата еще немного добавили норму муки. В то время из сельсовета раздали ситцевый материал. По списку выдавали даже туфли.

В одной из комнат бригадного дома на ферме в очень трудных условиях жила семья из четырех-пяти человек. Из них сильно болели бабушка Амина, Магира-апай и Ульфат. Из района приезжала комиссия и решила оказать им помощь: всем им увеличили норму муки.

Мой брат Рифкат шесть месяцев проучился в Бирске и работал в деревне Исмаилово электриком Бельского пароходства. Его не отправили на фронт, так как он был приравнен к военным. Его начальник Морозов был очень хорошим человеком.

Жизнь стала налаживаться. Начали выдавать пайки, согласно которым ежемесячно давали 32 килограмма муки, коробку конфет, маргарин, пол-литра подсолнечного масла. Раньше подружка Маскуда, эвакуированная из Ленинграда, давала мне свои ботинки для вечерних игрищ. Теперь у меня появились собственные ботинки – купил брат. Лапти перестала носить, почувствовала себя взрослой девушкой.

В колхозе было много скота. Если бы не это коллективное хозяйство, пришлось бы ой как тяжко.

Как семья офицера-фронтовика мы получали деньги. После окончания войны на наше имя поступила солидная сумма. А женщина, работавшая на почте, похитила пенсии двух колхозов и большую сумму, предназначенную семьям военных, и сбежала. Женщины, торговавшие молоком на пристани, заметили, что она села на пароход, и сообщили куда следует. Через год ее нашли в Ташкенте и привезли сюда. На руках у нее был грудной ребенок. На суде она заявила: «Я все равно попаду под амнистию!» Муж ее был эпилептиком. Ее приговорили к пяти годам заключения. Вернувшиеся с войны полковники добились возврата своих денег. Наша мама не могла ходить и разбираться. Так мы и не увидели тех денег.

9 мая стало огромной радостью для всех. Но для нас она была омрачена потерей отца…

ОТКРЫТКИ, НАПИСАННЫЕ КРОВЬЮ

Фаузия Касымовна ХУСАИНОВА из деревни Ялчикаево Куюргазинского района, 1931 года рождения.

Ей было 10 лет к началу войны.

В то время мы жили в Таймасово. Подметали улицу. Учительница Хусния Хусаинова вызвала нас в школу. Оказывается, она еще с вечера узнала о том, что началась война. Рядом с колхозным садом был склад. На его стене и рядом с сельсоветом висели маленькие листовки с сообщением о начале войны. Мы с тревогой прочитали их и начали плакать. Плакали и наши родители. У сельсовета шел митинг. Многие прибыли на лошадях. Провожали первых призывников.

Хусния-апай объяснила нам, детям, что и мы должны работать, помогать фронту. Радио в деревне не было. Учительница вслух читала нам сообщения из газет. Она учила нас до четвертого класса. Самое незабываемое впечатление от газетных статей осталось после рассказа о подвиге Зои Космодемьянской, зверски замученной фашистами.

Хусния-апай читала нам не только газеты, но и письма от мужа, Закарии-агая, который тоже воевал, держал оборону блокадного Ленинграда. В одном из писем он писал, что уже месяц лежат в болоте. Ему не довелось дожить до победы.

Осенью, во время жатвы, нас водили на поле собирать колоски. После комбайна на земле оставались колосья, и мы собирали их в кулачки, словно букеты. Каждому классу давали задание. Мы относили их в склад и сдавали учительнице. Она водила нас на работу туда, куда скажет колхоз. А мамы наши после тяжелого трудового дня сушили картошку, вязали носки и варежки для фронта. Мы помогали им трепать шерсть.

Отец был 1887 года рождения. Он по возрасту не подлежал призыву. На повозке, запряженной двумя лошадьми, ездил за топливом в Стерлитамак, Ишимбай, Оренбург, возил зерно. Директор школы, учителя давали ему поручения – привезти книги, карандаши. Два-три учебника на весь класс. Тетрадей не было. Писали мы между строк старых газет. Чернила готовили так: долго кипятили ольху, пока вода не станет черной, потом добавляли в нее сажу. Хазиев Гайзулла-агай, одним из первых вернувшийся с войны, привез новую тетрадь и раздал ее по листку соседским ребятам. Какие это были красивые листочки! Правда, нам не досталось.

Весной после схода снега выходили в поле собирать колосья, оставшиеся на месте, где стояли скирды. А перезимовавшие под снегом зерна, оказывается, становятся ядовитыми. Некоторые, наевшись их, умирали от носового кровотечения.

Ели гнилую картошку. Оставшаяся в земле мерзлая картошка, омытая вешними водами, весной выходила наружу, и мы собирали ее. А там поспевал и борщевик. Из него пекли лепешки. Его стебли быстро грубели, но все равно собирали его про запас и хранили мешками. Дальше созревали ягоды. У кого было молоко, катык, те не страдали от голода.

Коров доили, но масла нам не доставалось. В соседнем Мурапталовском совхозе был базар. Там жил эвакуированный с западных областей народ. У них много было вещей, но не было еды. Вот и меняли вещи на масло. Наши мамы покупали у них старые платья или простыни и шили из них одежду.

На ногах у нас были лапти. В Таймасово было три сапожника. Один из них – мой папа, второй – старик Арслан, третий – отец Муллагалия. Они ремонтировали старую обувь всем таймасовцам.

Один из эвакуированных учителей преподавал нам русский язык в старших классах. Детдомовские дети жили в Мурапталово. В 1944 году их перевезли в Мелеуз. Там было 30 детей. По пути в Мурапталово они переночевали у нас.

Сельсовет находился в нашем Таймасове, поэтому и МТС была у нас. Там обучали девушек и подростков на трактористов и комбайнеров. Они квартировали в разных семьях. Приезжали с осени и всю зиму ремонтировали технику. У нас дома жили комбайнеры из деревни Ялчикаево колхоза «Янги Тормош». Бригадиром у них был некий Загребалов из деревни Покровки, оставшийся по брони в тылу. Тетя Сара с двумя детьми и Магфия-апай учились на комбайнера, а Магафура-апай – на тракториста. У наших соседей жили Минсылу-апай из Муталово и ее подруга Сарвар. Вечерами собирались у нас дома и вязали носки, варежки для фронта. Руки работали, а сами говорили про дела на фронте. Пели песни. Утром – опять на МТС. Целый день питались одним куском хлеба в кармане. У каждой был мешочек с ключами и гайками. Они говорили: «Трактор не заводится, даже если не хватает одной детали», – и менялись своими ключами, запчастями. Вернувшись вечером с МТС, разбирали свои инструменты.

Дров не было. Вечером печь топили соломой, чтобы она хоть немного прогрелась. В ней же варили скудный ужин, пекли картошку. Я часто видела, как девушки перевязывали друг другу пальцы: они были обморожены из-за того, что целый день соприкасались с холодным металлом во время ремонта тракторов.

Однажды в Таймасово приехали солдаты из воинской части. С деревянными автоматами в руках они выходили за село и изучали приемы ведения боя. Через десять дней такой военной «подготовки» их увозили на фронт.

В нашей деревне у бабушки Фатимы Султангареевой была ручная мельница. Мы с колосьями приходили к ней. Единственный ее сын был на войне. Перечитывали письма, написанные ей сыном. Бабушка Фатима жила одна. Каждый вечер она оставляла у очага горшочек с супом, чтобы покормить сына, если вдруг он приедет ночью. Но он так и не вернулся с фронта.

Сначала люди верили, что война закончится за год. Дальше стали говорить, что наша страна не была готова к войне, поэтому она продлится не менее трех лет.

В первое время на фронт уходило очень много народу. А потом стали забирать по одному. Не заставили себя ждать и письма с черной печатью о гибели бойцов. Начали мобилизовывать даже мужчин постарше. Ушел на войну и погиб сын моей мачехи. От моего брата Анвара приходили письма и открытки, написанные кровью. Совсем немного оставалось до победы, когда сложил голову и он.

Первым с войны пришел Шарафутдин-агай на костылях. Все односельчане собирались у него, чтобы послушать его рассказы о войне. Затем пришел и Гайзулла-агай, тоже на костылях. Собравшиеся спрашивали у них, не встречались ли на фронте с их сыновьями, мужьями. И все радовались сообщениям о том, что немцы начали отступать.

Окончание войны стало огромной радостью для каждого из нас. Сначала люди не могли поверить этой новости, побежали к зданию сельсовета, чтобы услышать подтверждение. Там был и представитель района. Организовали митинг. Народ торжествовал. В год окончания войны я окончила четвертый класс. После пятого класса мы переехали в Ермолаево, и я начала работать.

ДЕДУШКА БАДРЕТДИН

Байрамгали Муллагалиевич АБДРАХМАНОВ из деревни Таймасово Куюргазинского района, родился 4 декабря 1937 года.

Ему было 4 года к началу войны.

Еще до моего рождения мама развелась с отцом и уехала из деревни Канчура. Я появился на свет в Таймасово. А в 1940 году мама вышла замуж за дядю Махмута из Ялчикаево. После смерти жены он остался с двумя детьми. Дочери Фирдаус было 7 лет, а сыну Нурисламу – всего три. Спустя год началась война, дядю Махмута сразу отправили на фронт. Мама до ноября 1945 года заботилась о приемных детях.

А я жил в Таймасове у дедушки Бадретдина. Бабушка Шамсиямал была для меня неродной, и она ворчала: «Мать вырастила с семи лет, теперь сына воспитываю с трех лет, что за наказание!»

Когда началась война, дедушке был 71 год. Тем не менее он был еще крепким и сильным. Охотник и рыбак. Ставил в речке Куюргаза морду или сетку, сплетенную из ивовых прутьев, и ночью с берега караулил с ружьем, чтобы не украли рыбу из морды. Улов был особенно богат в весеннее половодье. На ручную тележку дед ставил плетеную корзину и клал на ее дно снег из глубокой ямы у реки, потом выкладывал один ряд рыбы. Затем снова слой снега – и еще один ряд рыбы. И так, пока корзина не наполнится. Тогда он ехал в русские деревни Слоновка, Андреевка и продавал рыбу. Вместо денег ему платили картошкой, мукой, солеными огурцами.

Куда бы дедушка ни ходил, всегда брал меня с собой. Наверное, хотел, чтобы я научился всем премудростям жизни. Он рыбачил даже зимой. Нарубал прорубь и опускал туда морду с приманкой. Хоть немного, да попадалсь рыбка. Можно утолить голод. И еще он был хорошим охотником. Проложил известную лишь ему тропку вдоль реки Куюргаза в стороу деревни Зяк-Ишметово. У него было ружье на один заряд. В поле невозможно вновь его зарядить, но он умудрядся взять зайца с одного выстрела.

Весной начинали токовать глухари. Дед ставил силки на их токовище, где собирались петухи, а курочки туда не подходили. Когда дедушка заболел, я один ходил в сторону деревни Ульяновки в трех верстах от нас. Глухари с красными крыльями, увлеченные своим замысловатым танцем, никого не видят и не слышат.

Благодаря заботливости дедушки мы сильно не голодали. Все же однажды и нам стало нечего есть. Дед состриг шерсть с козьей шкурки, опалил ее, порезал на мелкие кусочки и отварил в чугуне. Больше ничего не было, чтобы положить в это варево. Наверное, от шкурки был небольшой навар – мы выпили бульон.

Весной, когда прилетали грачи, он отстреливал и их. Старался приучить меня к труду. Сказал, что жителям русской деревни Слоновки нужны коровы, приученные к упряжке, и научил меня запрягать корову. Тем временем сам мастерил рыдван. Потом отправлялись к русским с коровой, запряженной в телегу. Отдавали им свою корову, взамен забирали у них другую.

Русские сеяли коноплю, пряли из нее пряжу и ткали холсты. Дедушка покупал у них ткань, а бабушка из нее шила мне рубаху и штаны. На ногах – лапти, сплетенные дедом. Он сам драл лыко и плел лапти. Несмотря на возраст, в годы войны работал и в колхозе. Сначала скашивал целый гектар сена для общего хозяйства, только потом косил для своей коровы.

Вернулся домой после ранения Янсурин-абый. Он собирал женщин и учил военному делу. Мы со стороны наблюдали, как они бегали с деревянными ружьями, копали окопы, бросали деревянные гранаты, учились ползать. Женщин было много, они собирались из деревень Тюканово, Ялчикаево, Сергеевка, Верхнее, Среднее и Нижнее Муталово, Зяк-Ишметово, Ульяновка, Андреевка. Готовил настоящих солдат.

Не призванные на фронт старички вроде моего деда копали в лесу ямы, складывали в них нарубленные дрова длиной по два метра и поджигали. Когда все сгорало, засыпали головешки землей на несколько дней. Затем выгребали уголь из ямы и отвозили в кузницу Мурапталовского совхоза. 

В деревне встречались и побирушки. Среди них было много круглых сирот. Мальчик по имени Камиль в ветхой шубейке заходил в дома и молча застывал на пороге. Люди очень жалели его и делились той скудной едой, что была дома. У нашего соседа Максютова Миниахмета была большая семья. В поисках гнилой картошки они доходили до Слоновки.

В деревне Ялчикаево мама с дедушкой Нугуманом охраняли склад с зерном. В зимнюю стужу она решила ненадолго зайти домой погреться, а в это время одна женщина проникла в склад через соломенную крышу и украла зерно. Ее посадили в тюрьму. Всю жизнь в этом она обвиняла мою маму.

В 1944 году я пошел в I класс. Учитель Юлаев Исмагил был нашим дальним родственником. Он хранил старые подшивки районной газеты, подвесив их на чердаке. Исмагил-агай раздал их своим ученикам, а мы сшили из них тетради. Из почек ольхи делали чернила. Привязывали перо к деревянной палочке, макали его в «чернила» и писали.

Война завершилась, когда я оканчивал первый класс. В деревню начали возвращаться мужчины, их встречали все односельчане. Когда с фронта пришел Кубагушев Самигулла-бабай, одна из встречавших женщин внезапно умерла на глазах у всех.

Но не всем было суждено вернуться в родные места. Например, у Януры-бабая все трое сыновей остались лежать на полях сражений, оставив жен вдовами.

После войны, когда не стало дедушки, я переехал в Ялчикаево и жил с мамой и отчимом.

РАЗБРЕЛИСЬ КТО КУДА

Фазулла Фатхуллович ХАМИТОВ из деревни Ялчикаево Куюргазинского района, 1929 года рождения.

Ему было 12 лет к началу войны.

Первым на войну из нашей семьи ушел старший брат Набиулла. Он вернулся с армии в 1939 году, выучился на тракториста и успел поработать всего один год. Вслед за ним отправили на фронт братьев Гарифуллу, Сахиуллу и Насибуллу. Папу забрали в трудармию. Он в течение двух лет работал в Иркутске. Я остался дома за старшего. Но вскоре подошла и моя очередь – направили в ФЗО в 1942 году. Таким образом, шестеро из одной семьи разбрелись кто куда.

В ФЗО я учился плотницкому делу. Восемь месяцев проработал в Стерлитамаке и сбежал в деревню. А там питались гнилой картошкой, колосьями. Через пятнадцать дней опять записался в ФЗО. Работали на так называемой площадке. Там питание было намного лучше, чем в деревне. Кормили три раза в день, но, видно, растущему организму при такой тяжелой работе требовалось больше. Очень хотелось есть. Человек пятнадцать-двадцать поджидали, когда из столовой вынесут картофельные очистки. Стоило их выплеснуть на землю, как все пластом ложились на них, а потом каждый собирал то, что оказалось под ним, промывал и варил. Мы питались такой похлебкой.

В ФЗО нас одевали с головы до ног. Выдавали белье, гимнастерку, фуфайку, брюки, шапку и ботинки. И зимой и летом ходили в одних и тех же ботинках. Работали по 12–13 часов в сутки. Взрослых с нами не было. И мастерам, и десятникам – по 15–16 лет.

На МТС тоже были нужны рабочие руки, поэтому нас вернули домой. Мне было 13 лет, когда начал трудиться на МТС. Меня научил работать парень по имени Дамир. Сюда приезжали на ремонт из близлежащих деревень Кинзя, Холодный Ключ, Илькинеево, Тимербаево, Юмагузино, Зяк-Ишметово. Мне пришлось работать сварщиком, слесарем и токарем. Однажды попытался при помощи лома остановить движок, и меня поразило током. Лежал в больнице. Потом бросил эту работу.

Старший мой брат погиб в Гомеле, позже мы отыскали его могилу. Брат Гарифулла ездил туда каждый год. Он рассказывал, что среди ста человек, захороненных в братской могиле, имя нашего брата записано вторым.

Сам Гарифулла-агай служил разведчиком. Трижды был ранен. В 1944 году вернулся домой с орденами Славы и Красной Звезды. Насибулла-агай сражался под Москвой. Сахиулла-агай сопровождал пленных. Они тоже вернулись живыми и здоровыми. Папа проработал в трудармии два года, и его отправили домой из-за пожилого возраста.

Когда война закончилась, я был в Стерлитамаке, ремонтировали Дом отдыха. Три группы плотников и две – маляров. Ночью мастер зашел в комнаты и приказал построиться в коридоре. В чем были в постели, в том и выстроились. Там и объявил нам мастер о победе. Мы хлопали в ладони, обнимали друг друга.

В Стерлитамаке больше всего меня мучил вопрос о том, зачем нас заставляют ремонтировать какой-то дом отдыха, когда идет такая жестокая война. Удивлялся, неужели не было более важной работы для нас. Оказывается, это делалось ради будущего, значит, наша страна, правительство верили в победу.

УМЕРШИХ СКЛАДЫВАЛИ В ОДНОМ ПОМЕЩЕНИИ

Диларай Фатклисламовна ХУСНУТДИНОВА из деревни Абдулово Куюргазинского района, 1928 года рождения.

Ей было 13 лет к началу войны.

С началом войны в деревне остались лишь старики, женщины и дети. Лошадей не было, сеяли на быках, бороновали на коровах. Парни постарше учили нас держать ручки плуга, говорили: «Вот уйдем мы на фронт, кто будет сеять?» Девушки вели быков, а они держали плуг. До обеда ты приводишь свою корову, после обеда – другие. Уж какое от них было молоко – не представляю.

Работали в звеньях. Подсолнечник и горох сеяли вручную. Кто-то впереди прочерчивал ряд, следом другие бросали туда по зернышку. Также вручную косили сено, рожь, пшеницу и горох. Возили снопы в фурманах, запряженных быками. Потом вставали на две боковые стороны фурмана и кидали снопы на скирду. Снопы большие, наших силенок не хватает, порой падали с высоты на землю. Вставали, поднимались и опять кидали.

Утром будили ударами по лемеху. С третьим ударом надо было выходить из дома. Осенью работали на молотилке. Вся еда – борщевик, отвар крапивы и гнилая картошка. Из колхоза выдавали смесь семян лисохвоста и лебеды, перемалывали ее на ручной мельнице и пекли хлеб. Наши мамы серпом жали хлеб. На ногах – лапти, а за спиной болтались кувшины с айраном, он становился теплым, даже горячим от солнца.

В годы войны председателем колхоза был Тухватуллин Хайбулла-агай, который по возрасту не подлежал призыву. Он каждую неделю проводил собрания, рассказывал о ходе войны, вдохновлял людей на труд. «Война разгорается все сильнее, давайте поднатужимся, товарищи. Сев завершили, скоро сенокос, там и до жатвы недалеко», – говорил он. 

Конечно, уставали на работе, а вечерами все равно хотелось повеселиться – танцуя, лапти изнашивали до дыр. Тогда брали фунт масла и шли к деду Исмаю, который плел лапти. А утром затемно доишь корову, кипятишь молоко и добавляешь туда закваску. К вечеру готов свежий катык.

Днем работали в колхозе, а ночью на колхозном быке возили сено к себе во двор, зимой – дрова на санках. В обеденный перерыв умудрялись ходить друг к другу на помощь формовать кизяк.

Некоторым многодетным семьям приходилось даже просить милостыню. Кто-то за еду вязал носки. Были и такие, кто питался падалью. Падет старая кляча или корова, тут же забирали мясо. У кого был большой дом, продавали его, переселялись в маленький и жили за счет сэкономленных денег.

Женщины, бабушки собирали в поле колоски, оставшиеся после прохода комбайна. Ведь они все равно бы пропали. Но председатель не разрешал, заставлял высыпать собранное. Поэтому люди весной собирали перезимовавшие под снегом зернышки, промывали, сушили и мололи на ручной мельнице. По этой причине многие скончались от септической ангины и носового кровотечения. Умерших от болезней или голода увозили в амбулаторию и складывали в одном из помещений. Потом хоронили, кое-как укутав в старые одеяла.

Мы сушили подсолнух в казане, толкли в ступе, затем просеивали и добавляли в картофельное пюре. Было вкусно и питательно. Зимой охраняли лошадей, так как тогда развелось много волков. Дежурили по ночам. За неуплаченные налоги агенты могли забрать вплоть до подушек и одеял.

Были женщины, которые с двухмесячным ребенком на руках провожали мужей на фронт. Или вот другая картина: двое детей с двух сторон дергают мать за подол: «Куда ведут нашего папу?» А та отвечает, заливаясь слезами: «На работу. Как же я буду одна одевать и кормить вас?» Бабушка Латифа осталась одна с семерыми детьми, а ее муж попал в плен. У бабушки Гульшамса тоже было семь детей, а муж находился в трудармии. У бабушки Магибадар было двенадцать ребятишек. И все они вырастили своих детей, не дав умереть ни одному из них. Это ли не героизм?

Мы в тылу перенесли не меньше, чем солдаты на передовой. До работы женщины успевали не только приготовить кашу или суп, но и сходить за дровами с ручной тележкой. А бригадир Миннигали Каримов топором разрубил оглобли тележки бабушки Хуснульхаят, застав ее в лесу. Но женщина не растерялась и пригрозила: «Завтра пойду в военкомат и расскажу о твоем поступке. Мой муж остался лежать на поле боя, а ты не даешь нам житья здесь». Тот испугался и сам на лошади привез дрова бабушки к ней во двор.

Много было разных случаев. Дети дома голодные. А чтобы приготовить что-либо, нет дров. После работы в поле уносили с собой стебли подсолнуха, таскали их на себе, чтобы запастись на зиму. Не чурались и стеблей полыни. Они были жесткими и горели, как дубовые поленья.

В день окончания войны мы были на прополке, пололи рожь, подсолнух, кукурузу. Услышав радостную весть, Шамсинур-апай взобралась на ригу и стала кукарекать, хлопая себя руками по бокам. А потом мы обернули ее с головы до ног длинными плетьми вьюнка, оставив открытым только лицо. И в таком виде вернулись в деревню. Все радовались, смеялись и веселились.

БРОСИЛИ УЧЕБУ И ПОШЛИ РАБОТАТЬ

Ямиля Сафиевна СИРАЖЕТДИНОВА (позже – САФАРГАЛИНА) из деревни Байрамгул Баймакского района

 (в настоящее время этой деревни нет), родилась 25 мая 1926 года.

К началу войны ей было 15 лет.

Первая моя работа – погонщик лошади у одного старика на вспашке. Каждый человек был на счету. Той весной я окончила пятый класс и на сенокосе села за конные грабли. Всему училась рядом со взрослыми. В следующий год уже умела косить сено, ставить его в стога. И не я одна. Много было работящих подруг. Мы все время держались ближе к молодой женщине Ахметкужиной Мафтухе, муж которой был на фронте. Латипова Асма-апай была звеньевой. Они вдвоем, и еще Уразгильдина Губайда-апай, учили нас всему. А Рахиля Султанова, Уммукамал Хайбуллина, Бибинур Каримова – мои ровесницы. Осенью молотили хлеб на комбайне. Багуманов Ишем-агай был передовым комбайнером. Я вместе с ним работала на жатве. 

Весной отправлялись на сев. Я была прицепщицей у трактористки Сайгафаровой Асии, позже – на тракторе Хусниямал-апай. В то время трактора работали не на солярке, а на дровах. Я должна была постоянно подкидывать сухие березовые поленья, называемые «шуриками» (как видно, от русского слова «чурки». – Авт.), в специальный бункер. Стоило плугу уйти в землю поглубже, и трактор не мог вытащить его, застревал в борозде…

В 1943 году направили на сенокос в зерносовхоз «Зилаирский». Со мной поехал еще один парень, но он вскоре сбежал. Я вернулась к концу сенокоса с бумагой в руках, что я выполнила свою норму.

Во время жатвы работали круглые сутки. Чтобы правильно подавать снопы в комбайн, их заранее складывали так, чтобы все было под руками. Во время сенокоса тоже работали от темна до темна, не возвращаясь в деревню. Подошва лаптей истончалась, отшлифовывалась, что иногда подскальзывались на сене и падали. Надевать было нечего. На Тубинский базар из Магнитогорска привозили матрасы, мы покупали их, чтобы сшить платье из наматрасников. Или же спекулянты продавали белые мужские рубашки, их мы тоже носили. Готовой одежды не было. Питание было скудное. Надо было обеспечивать фронт продовольствием. Поэтому выращенное и произведенное в тылу нам самим и не доставалось. Собирали зерна овса с земли, сушили, просеивали и мололи на ручной мельнице, чтобы получить муку.

Многие дети оставили учебу. Колхоз хоть немного выделял продукты на работающих. По принципу «Кто не работает, тот не ест» мы были вынуждены пойти работать. Учителя приходили и к нам, уговаривали меня продолжать занятия: «Не бросай школу, ты же хорошо учишься». Но пришлось пойти работать, так как в семье остались только немолодая уже мама, я и сестренка Амина, 1937 года рождения. Как-то мама собрала колоски, дома смолола, испекла лепешку и дала сестренке. Амина положила лепешку себе на ладонь, гладила ее и приговаривала: «Лепешечка-крошечка, спасибо мамочке». Видно, ей было жаль сразу съесть такую красоту.

Много было тяжелых моментов… Однажды подруга Уммукамал после работы набрала щавель и пригласила меня к себе пить чай. Поставила передо мной щавель, залитый кипятком, а он весь сварился, распустился и плавал ошметками по чашке. Уммукамал говорит: «Прямо как навоз, как же его есть? А кушать-то хочется…» Я сказала: «Не говори так, не станем же выкидывать еду, давай съедим». Поели вдвоем, запили чаем.

Варили суп из борщевика. А щавель рвали и ели, где только встретим. Летом собирали различные ягоды. Мы с подругой работали вместе с пожилым Муллагалямом-агаем. Он трудился без устали, подгонял постоянно и нас. Не любил лодырей и бездельников. А на голодный желудок много не наработаешь. Значит, надо кушать. Поэтому мы ели все, что находили: саранку, бубенчик лилейный и другие травы.

Была у нас единственная корова. И мама каждый год сдавала 8 килограммов масла, 36 килограммов мяса – подращенного теленочка этой самой буренушки. Нельзя было не платить этот продовольственный налог… Сено для коровы заготавливали сами. Во время войны приходилось обо всем заботиться только самим. Иначе ничего не получишь. Муки, выделенной по норме на семью, не хватило бы даже на одного человека. А кормилась вся семья – трое или пятеро там членов…

Кладовщицей работала Сарбиямал-апай. Люди приходили не все сразу за своей нормой муки. А ей уходить нельзя – приходилось часами ждать их в холодном помещении. Потом чуть ли не ложками отмеряла положенную норму. Она сильно простудилась, долго болела и умерла, когда уже муж пришел с войны.

Осенью и зимой было особенно трудно. Становилось чуть легче после отела коровы. Выращенной картошки тоже не хватало на всю зиму.

Конечно, с радостью встретили весть об окончании войны. Но трудности жизни на этом не закончились. В 1945 году я училась на курсах трактористов на МТС. Начала работать наряду с трактористом Тансыккужиным Булякбаем, вернувшимся с войны. У него сменщицей была жена Зулейха, а у меня – Каримова Бибинур. Тогда тракторы уже работали на керосине, я до 1947 года продолжала трудиться там же. Вышла замуж.

В 1949 году поступила на работу в шахту Тубинского прииска. Работала хорошо, меня наградили медалью «За трудовое отличие». На шахте было много женщин, я была откатчицей. Насыпала руду в тачку и толкала ее до места выгрузки. Оттуда другие грузили ее в вагончики и отправляли вверх. Работали на глубине 70 метров под землей. Потом перешли на другое место – на глубину 200 метров. Норму выполняла на 200 процентов.

Хотела вернуться в колхоз, а с шахты не отпускают. Посоветовалась с судьей. Тогда как раз вышел закон о возвращении в сельское хозяйство специалистов, работавших на тракторе. На его основании юрист посоветовал мне поехать на МТС и взять справку о том, что действительно работала трактористкой. Но даже после этого пришлось трижды писать заявление на увольнение с шахты. Удалось вернуться только в мае 1955 года. Секретарь парткома колхоза Сайфулла Самарбаев позже съездил на шахту за моей трудовой книжкой.

Дальше работала кладовщицей колхоза. Награждена пятью медалями за труд в годы войны и в послевоенный период, в том числе «За доблестный труд в Великой Отечественной войне», «За освоение целинных земель», «За трудовую доблесть». 

ТАРЕЛОК НЕ БЫЛО

Нажида Нугмановна КУТЛУГИЛЬДИНА (ныне – ХАФИЗОВА) из деревни Ялчикаево Куюргазинского района, родилась 16 октября 1936 года.

Ей было 5 лет к началу войны.

Мой старший брат Муллаян был 1912 года рождения. Его дважды вызывали в военкомат, но оба раза он вернулся назад. Уходя в третий раз, брат сказал: «Теперь точно не вернусь». Так и получилось. Как нам сообщили, он погиб в боях под Ленинградом. У него осталось трое детей: семилетний Ракит, трехлетний Рашит и новорожденная Сафура.

Первой похоронку увидела сестра Маргиза. Она читала ее во времянке и плакала. Мама зашла туда же и сразу все поняла. «Пока не говорите снохе», – только и сказала она. Какое это было горе для матери, а она нашла силы в первую очередь подумать о снохе и внуках и решила пощадить их.

У меня было единственное платье из конопляного полотна. Если оно пачкалось, мама с вечера стирала его и вешала прямо на печку. Я спала голая рядом с мамой. Утром она проверяла, высохло платье или нет. Если не высохло, я оставалась под одеялом.

Зимой из-за отсутствия теплых вещей не могли выйти на улицу. Но все же дети есть дети – как-то с другом Ульмасом оделись во что попало и пошли гулять. Заигрались так, что ушли в сторону деревни Лены. Тогда мы оба сильно простыли, бедняжка Ульмас умер, а у меня на всю жизнь осталась болезнь ушей.

Наш огород выходил прямо на берег реки. Поэтому весной там вода стояла очень долго, и мы сажали картошку позже всех. На ногах никакой обуви, босиком меряем лужи на огороде. Нащупав ногами прошлогодние гнилые картофелины, я собирала их и приносила домой. Мама отмывала, чистила их и пекла лепешки. Эти кругленькие хлебцы, испеченные на сковороде, были очень вкусными. А вот хлеб из лебеды мне не нравился, потому что черные ее семена скрипели на зубах.

Летом собирали много травы душицы. Мама заваривала ее, и получался вкусный чай. И варила картошку. Каждому по одной картофелине. Вот и вся наша еда.

Папа с Первой мировой войны вернулся раненный в ногу, поэтому на эту войну его не взяли. Пас лошадей, охранял склад. Когда в деревне не осталось мужчин, помогал женщинам править косы, ремонтировать дома. Делал черенки для лопат и вил, мастерил топорища. Плел лапти, выделывал шкурки и шил шубы.

После старшего брата Муллаяна в октябре 1942 года забрали на фронт второго брата, Салимьяна. Когда они учились военному делу в Алкино, мама несколько раз ездила к нему. Салимьян вернулся домой после ранения и немного успел поработать в колхозе. Но потом его вновь отправили на войну. После войны приехал больным, в 1946 году лечился в госпитале в Уфе. Женился, у них появились две дочери. Но болезнь не отступала, еще раз находился на лечении в госпитале. Но прожил недолго, умер, осиротив детей.

Он и больной продолжал работать, был учетчиком колхоза. За это время посадил в нашем саду несколько тополей и кустов сирени. Они выросли самыми высокими деревьями в деревне. Их было видно с горы со стороны деревни Лены при возвращении из Кумертау. Даже после смерти брата люди говорили: «Уже видны тополя Нугмана-бабая, значит, скоро будем дома». А сирени были украшением села, источали ароматы на всю улицу. Когда брата не стало, папа отсадил черенки от этих сиреней на его могилу. Посадил их и вокруг кладбища. Салимьян-агай первым в деревне стал выращивать лук, огурцы, перец на огороде. Держал ульи. Хорошо рисовал, писал стихи. Если бы он не умер так рано от военных ран и получил образование, мог бы стать большим человеком. 

Сестра Магфия работала на тракторе. Когда была на ремонте трактора на Таймасовской МТС, она работала вместе с Минсылу, будущей женой брата Салимьяна. Она вспоминала, что Минсылу ходила, закутавшись в большую теплую шаль, так как у нее не было пальто.

Маргиза-апай была чуть моложе, ее направили на разработку торфа. Она вернулась оттуда изможденная непосильным трудом. Ехали они на сцепке между двумя вагонами товарного поезда и сильно простыли, поэтому у нее детей не было. 

Из-за детей мама за сорок километров ходила пешком на базар в Мелеузе. Что-то продавала и покупала материал, надо же было детей одевать, голым ходить не будешь.

Если на столе появлялась пшенная каша, это было за счастье. У нас была ручная мельница, на ней мама перемалывала зерна, а просо толкла в ступе. Всю полученную кашу мама перекладывала в большую деревянную миску, и мы все ели из нее каждый своей ложкой. Тарелок не было.

Бывало, только сядем за стол, как в дверь входила одна бабушка. Оказывается, она наблюдала за дымом в трубе – дыма не стало, значит, еда готова. Родители не могли отправить ее с пустыми руками, сажали за общий стол.

Летом мама ходила по ягоды, собирала вишню, а осенью – калину. И снабжала не только свою семью, а еще и меняла на зерно в русской деревне Михайловке.

9 мая все люди собрались в клубе. Я тоже босиком прибежала туда. На обратном пути споткнулась об камень и упала – наверное, бежала быстро то ли от радости, то ли слишком спешила домой. Я разревелась, так как рана была сильной, даже ноготь на пальце выпал. Мама посыпала рану уличной пылью, и кровь остановилась. Вот так в день победы я тоже получила ранение.

ПРОДУКТЫ ПОЛУЧАЛИ ПО ТАЛОНАМ

Сафия Сахиулловна УРАЗБАЕВА из деревни Верхнемуталово Куюргазинского района, родилась 15 января 1926 года.

Ей было 15 лет к началу войны.

О начале войны мы узнали далеко от дома во время гастролей. Как же я оказалась 22 июня 1941 года в Средней Азии?

…Когда папа работал заведующим складом колхоза, замерзла вся картошка, находившаяся на складе. Председатель колхоза пришел к нему и посоветовал: «Уезжай в Среднюю Азию, Сахиулла-агай». Дал адрес. Папа поехал туда и нашел приют в доме тети Гатифы. Ухаживал за колхозными лошадьми. В 1935 году мама взяла меня, старшего брата Хурматуллу и переехала к отцу. Она устроилась птичницей, потом – уборщицей в школу. Когда я окончила третий класс (четвертого не было), папа увез меня в Ленинабад. Так, в 1938 году я начала заниматься в музыкальном училище. Училась играть на азербайджанском струнном музыкальном инструменте тар. Руководителем был учитель Айрапетянц. В 1940 году меня и Розу Сулейманову направили в Сталинабад. Там организовали ансамбль из женщин, играющих на рубабе (струнный инструмент арабского происхождения. – Авт.). Кто-то плясал, кто-то играл на инструментах… Художественным руководителем был Хашим Назаров.

Весной 1941 года в Москве состоялась декада таджикского искусства. Мы выступали в Большом театре. 22 апреля я участвовала в вечере в Кремле. Была на приеме с великими, известными личностями страны. После декады поехали по районам с выступлениями. Там и услышали о начале войны. Было очень тяжело, сильно горевали. Но старались держать себя в руках, не сдаваться. 

В 1942 году поехали в Иран. За два месяца дали 79 концертов. 43 из них поставили перед красноармейскими частями, находящимися в Иране, а 36 – перед населением сел и городов этой страны. Приказом по Среднеазиатскому военному округу от 21 января 1943 года нам была объявлена благодарность.

В Душанбе жила на квартире у подруги Барно Ахмедовой. Все продукты получали по талонам. Если не было возможности стоять в длинных очередях, бывало, что по пять дней оставались без пайка. Жизнь нашего поколения пришлась на тяжелые времена. В 1938 году папу посадили в тюрьму за то, что сбежал из колхоза. Он там и умер в 1940 году.

После уроков ходили на сбор хлопка. Узнав о победе, мы очень обрадовались. Обнимались, целовались, поздравляя друг друга. Счастью нашему не было предела. Училась я на узбекском языке. После войны работала учителем начальных классов, товароведом.

В 1948 году вышла замуж за Хасанова Фаата. Этот красивый парень был родом из деревни Каркашлы Югазейского района. У нас родилось семеро сыновей. Я окончила два института. Но впереди нас ожидали большие несчастья. У мужа был больной желудок, и дети унаследовали эту болезнь. Все они умерли друг за другом. А сына Фарита, 1951 года рождения, зверски убили в 1996 году. К нему на работу (он был охранником) пришли три члена какой-то преступной группы и предложили работать на них. Получив отказ, заперли его в подвале, а после залили в цемент.

Конечно, их нашли, осудили, на троих дали в общей сложности 37 лет. С тех пор их родственники начали враждовать со мной: «Твоего сына уже не вернуть, а ты посадила наших в тюрьму». Проходу не давали, стали преследовать, грозились отомстить, поэтому я решила, что не смогу там защитить себя, и уехала в родной Башкортостан. После 61 года жизни на чужбине в статусе вынужденного переселенца приехала в город Кумертау. Нынче проживаю в доме престарелых и инвалидов № 2 города Уфы.

ОБВИНИЛИ В КУЛАЧЕСТВЕ

Накия Гибатовна ХУСАИНОВА из деревни Ялчикаево Куюргазинского района, 1927 года рождения.

Ей было 14 лет к началу войны.

Можно сказать, что война для нас началась еще в 1931 году. Мой папа участвовал в создании колхозов. Организовывал сельскую молодежь, ставили спектакли. Окончил двенадцатидневные курсы и работал в колхозе счетоводом. Кто-то из своих же товарищей из зависти обвинил его в кулачестве, и в 1931 году папу выслали из деревни. Вслед за ним вынудили уехать и маму с пятью детьми. Мы жили в Черниковке. Папу отправили в Белорецк на лесоповал. После выполнения определенного плана их отправили на отдых. Папа приехал изможденным и слабым. Больше его не стали привлекать в лес, работал бухгалтером, прорабом и десятником на ТЭС моторостроительного завода. А 27 апреля 1937 года средь бела дня его забрали на легковой машине прямо с рабочего места. Мама на работе, мы в школе – дома никого не было. Дома сделали обыск. Не найдя никаких документов, забрали с собой фотографии детей. С тех пор мы ничего не могли узнать про отца.

Завод строил больницу, мама работала там. Взвалив на спину четыре кирпича и раствор, они таскали их на второй этаж. У меня был брат Анвар, 1922 года рождения. В 1937 году учился в V классе. Чтобы помогать матери, он бросил школу и поступил на ФЗО. Освоил профессию фрезеровщика и работал на токарном станке.

Наступил 1941 год. Мама часто ездила в Уфу, чтобы разузнать что-либо о судьбе отце. «Сидит, суда еще не было», – отвечали ей. Мама и все мы верили этому. В 1937 году арестовали очень многих. Почти из каждой семьи забирали мужчин, как по мобилизации. Некоторые были оправданы по суду и возвращались домой. Мама нашла одного из таких и расспросила об отце. Тот рассказал, что сидел с папой в одной камере. Он сказал: «Хусаинов был очень хорошим человеком. Говорил, что у него молодая жена и пятеро детей. Не надеялся, что выживет в тюрьме. Переживал, как жена вынесет такое горе, как будут без него расти дети». Мама рассказала нам обо всем этом со слезами на глазах. Мы впятером сидели, прижавшись к ней, и тоже плакали. Спустя некоторое время мама опять поехала в Уфу и расспросила у прокурора. Тот ответил: «Гибат Хусаинов умер еще в 1937 году, не дождашись суда, спустя шесть месяцев после ареста». А ведь даже в 1941 году продолжали врать ей, что он жив-здоров.

С началом войны раскулаченных людей вроде нас стали отправлять в Бурзянский, Красноусольский, Караидельский, Белорецкий и другие районы на лесоповал. Мы попали в Караидельский. Несколько семей жили в бараке в поселке Березовый Луг, расположенном посреди леса. Мама валила лес в другом поселке за пять километров. Приезжала один раз в неделю.

Достигшим нужного возраста выдавали паспорта. А человек с паспортом мог работать, где захочет. Брат Анвар оставил ФЗО и приехал к нам. Он работал на заводе в Караидели.

Мы приехали сюда летом, поэтому не успели посадить картошку. Жить становилось все труднее. Мама не с нами. Я сижу дома с маленьким Рашитом, в школу не хожу. Когда отца забрали, Рашиту было шесть месяцев – он родился осенью 1936 года. Я рано вставала и с подругами за пять километров отправлялась за хлебом в Караидель. Привязывала Рашита за ножку стола, чтобы не пошел за мной. Позже соседи развязывали его. Было слишком далеко, чтобы брать его с собой. Он уставал, просил есть и пить, капризничал.

Было очень тяжело выживать на одном хлебе. Мама захотела вернуться в деревню. Раз у брата был паспорт, его задерживать не стали, отпустили. И он забрал нас в деревню. Оттуда его призвали в армию. Теперь я осталась старшим ребенком в семье, пасла деревенских коров. Мама устроилась на ферму. Своего дома не было, жили мы в каменном доме бабушки Хадисы. Кроме нас у нее квартировали казахи. Спали на лавке на всю ширину дома в таком порядке: казахи, потом я, мама, братишка Рафкат, бабушка Хадиса. Место Рашита было за печкой. Лавка небольшая, а казахов самих пять человек. Вши, клопы, блохи.

Через некоторое время стали вызывать маму в Ермолаевку. Она возвращалась оттуда и плакала: «Нас гонят обратно, как же мы уедем?!» Плакали с ней и мы. А через несколько дней ее вызывали вновь. Старшая сестра еще до войны по своей воле уехала в ФЗО, чтобы не ехать на лесоповал. Она уже работала на центральном телеграфе в Куйбышеве. Брат на фронте, он писал часто: «Жив-здоров, громим немцев, победа будет за нами. Будьте здоровы и вы, буду жив – приеду, и жизнь наладится».

Сестра на работе была на хорошем счету, писала нам письма. Потом приехала в отпуск. «Хоть папа и умер в тюрьме, его документы должны сохраниться. Пока я жива, подам в суд», – сказала она и поехала в Уфу. И привезла после суда справку о том, что папа невиновен. Мама тоже ездила в Уфу. Ей там сказали: «За ним нет никакой вины. А у вас дети. Если хотите, обоим вашим сыновьям дадим квартиры в Уфе, где только пожелают». Но мама отказалась: «Нет, мои дети в деревне. Хоть пока и маленькие, привыкли там. В Уфе мы уже пожили, больше не приедем». Тогда пообещали выплатить детям двухмесячную зарплату отца. После этого мы получили по почте папину зарплату за два месяца.

Брату не суждено было вернуться с войны, в 1944 году погиб на территории Венгрии. Мы до конца войны жили у чужих людей. Есть нечего, носить тоже. Десятилетний стаж мамы на моторостроительном заводе пропал, так как ее трудовая книжка осталась в Караидели. Скотины у нас не было, тем не менее начисляли налог: 40 килограммов мяса, яйца, картошка. Собирали еще и военный налог. Было очень тяжело. Налоговый агент Ахметов приезжал из деревни Зяк-Ишметово. Мама как-то связала шаль на продажу и купила маленькую козочку. Она выросла и принесла двух козлят. Но Ахметов забрал ее в счет неуплаченного налога. 

Мама трудилась на ферме, я пасла коров, братишка Рафкат – овец. Выдавали 200 граммов семян подсолнечника на пропитание. Мама была и скотницей вместе с бабушкой Махибадар, и дояркой. С наступлением осенних холодов они перевозили сено с лугов на ферму. Делали по сорок ходок за день. У бабушки Махибадар лапти были рваные, пальцы выглядывали наружу. Ноги постоянно мокли, но они с мамой выжимали мокрые чулки и снова надевали. Сами же готовили коровник к зиме: заготавливали ивовые ветки и плели стены сарая, потом замазывали эту плетень глиной. Мама приносила нам немного молока в счет заработанной суммы.

Всего и не расскажешь, что люди пережили в тылу в годы войны.

ЛУЧШЕ УМИРАТЬ ОТ СМЕХА

Амина Сафиевна СИРАЗЕТДИНОВА, родилась в деревне Байрамгул (теперь ее уже нет), относившейся к Муллакаевскому сельсовету Баймакского района, 1937 года рождения.

Ей было 4 года к началу войны.

Мамы вечерами собирались у кого-нибудь дома. Пряли шерсть или занимались другим рукоделием. Про войну я впервые узнала из их разговоров: «Немцев очень много, они напали на нашу страну. Применяют какое-то биологическое оружие, от которого одни умирают от смеха, другие – от рыданий». Я со страху сильно прижимаюсь к маминому боку и думаю: «Зачем же оружие, которое убивает от рыданий, наверное, лучше умирать от смеха». 

Нехватку еды, отсутствие одежды я воспринимала как положенное. Зимой мы, ребятишки, не могли выйти на улицу, не видели друг друга. Игрушек нет. Есть нечего. Мама с сестрой запирали меня и уходили на работу. Если где-нибудь заскребется мышь, я плакала со страху. Основная наша еда – картошка да катык. Хлеб видели очень редко. Картошку начинали есть, едва она вырастала в горошину. Мама доила корову, пропускала молоко, но сметану убирала в погреб, себе доставался только обрат. Все с нетерпением ждали, когда он свернется и закиснет.

Помню, взрослые копали картошку на горе. Меня отправляли домой посмотреть, не готов ли катык. Если готов, я окликала маму, она приходила домой и убирала катык в холодок. Вечером его можно было есть.

Уставшие сидеть в одиночестве длинной зимой, дети с наступлением весны высыпали на улицу. На берегу Сакмары росли разные ягоды: земляника, смородина, черемуха. Мы собирали их ведрами. А совсем недалеко от нас работали заготовщики торфа. Мы меняли у них ягоды на хлеб и катык. Из кусков хлеба сушили сухари.

По соседству жила бабушка Мастура, которая любила ходить по ягоды. Однажды она взяла меня с собой. Туда я шла бодро, собрала ягод, наелась их, и на обратном пути вдруг мне стало плохо. Закружилась голова, потемнело в глазах и затошнило. Бабушка с трудом довела меня до дома, неся вдобавок свои и мои ягоды. 

Дома мама сказала: «Конечно, не осталось сил, ведь ты уже два дня не ела хлеба». Она тут же наскребла по углам ящика немного муки и испекла лепешку. Больше я не помню случаев сильного голода. Мама старалась как-нибудь накормить нас. Нас было три человека в семье. Папа умер еще до войны. Старшая сестра ходила на работу. Выданного осенью на трудодни зерна не хватало до конца зимы. Поэтому все с нетерпением ждали жатвы. Могли принести хоть немного зерен, чтобы нажарить на сковороде. В нашей деревушке Байрамгул было всего семь дворов. Все женщины выходили на поле под названием «Шамей» на жатву. Бабушка Юлдыбика, Губайда-апай, мама, тетя Зулейха брали с собой айран и уходили на работу. Там их кормили обедом. Мы, дети, не хотели оставаться одни дома, или нас больше привлекал этот обед и айран, но мы шли к мамам в поле. Жарко, хочется пить, кушать. Свежая стерня впивается в ступню. Время от времени останавливались, чтобы вытащить занозу из-под кожи, и со слезами продолжали идти. Силы возвращались, когда выпьешь немного айрана, добравшись до мамы. Они брали кого на руки, кого за руку и вели нас в шалаш попить чаю. Делились и своим обедом.

Рядом с нашей деревней был поселок Тубинск с рудником, который работал на дровах и торфе. Весной с верховьев реки Сакмары сплавляли лес. Бревна (но не целиком бревна, а распиленные на более короткие куски – чурбаки) вытаскивали на берег и, погрузив на машины, увозили в Тубинск. Наши односельчане тоже подрабатывали там. Но в основном откуда-то приезжали свои рабочие. Они разбирали запруды, образованные сплавленным лесом, и на берегу складывали бревна в штабеля. Когда на машинах увозили эти распиленные бревнышки, мы собирали щепки и осколки древесины, разбросанные вокруг. Это была уже работа ребятишек вроде нас. 

Те самые штабеля охранял злой дяденька по фамилии Морозов. Он разгонял нас, не позволяя собирать даже щепки. Поблизости от нашей деревни лесов не было, поэтому старались унести домой и выпавшие с кузова машин дрова. Наверное, и мамы старались прихватить оттуда немного дров, зимой их распиливали втихаря прямо дома и топили печь.

Мамы наши как огня боялись налоговых агентов. Каждая семья была обязана сдать 16 килограммов топленого масла, 48 килограммов мяса в год. Из-за этого мы не видели сметаны от своих буренушек. Только в одной семье был сепаратор. Все пользовались этим единственным аппаратом и расплачивались с хозяйкой молоком. За пять дней пользования сепаратором каждая женщина оставляла ей все молоко шестого дня. В этот день мы оставались даже без катыка. А мама собирала сметану, сбивала и топила масло, а потом полученное масло ярко-желтого цвета сдавала в счет налога. Если телилась корова, отращивали теленка и сдавали на мясо. Излишки веса никто не возвращал, но если вес был меньше положенного, он зачислялся в недоимку следующего года.

К весне заканчивалась и картошка. Тогда собирали оставшиеся в земле картофелины как на своем огороде, так и на колхозном поле. Их мыли, вырезали гнилые места и сушили. Потом можно было их раскрошить и выпекать лепешки. Собирали и корни дикой моркови. Мама пекла хлеб из смеси муки и лебеды, но было трудно есть такой хлеб.

Женщины ходили весной собирать колосья, перезимовавшие под снегом. Иногда возвращались с пустыми руками – объездчик Бурхан-бабай отнимал у них ведра и мешочки. Женщины боялись его как огня. В нашей деревне не было случаев отравления старыми колосьями, смерти от голода или тифа.

Окончание войны я запомнила так. Все собрались у дома тети Губайды и обнимались, плакали, смеялись со словами: «Войне конец!» Видя радость старших, смеялись и мы. Те, чьи отцы были на фронте, надеялись на скорую встречу с ними. Первым в деревню вернулся муж тети Губайды Гайзулла-агай. Все жители деревни собрались у них дома. Мы, дети, стояли у двери. Он похлопал по спине каждого из нас. Возвращение других почему-то не помню. Нурмухамет-агай и Фахретдин-агай погибли на фронте, не смогли прийти домой.

Помню, как пошла в первый класс. Мама на базаре купила простыню, перекрасила ее и сшила мне платье. 1946 год. Тяжелое время, хотя война уже закончилась. Надевать и обувать нечего. В школе холодно. Ноги старались держать выше пола. Тетрадей тоже не было, писали между строк старых книг. Мама отварила душицу и сделала чернила.

Школа была в деревне Муллакаево, поэтому люди стали переселяться туда. Переехали и мы. Директором школы был кавалер трех орденов Славы Адгам Алибаев. Он ходил в солдатской форме с наградами на груди. Принимая нас в пионеры, он сказал: «Дети, до этого вы жили впроголодь, одевались плохо. А дальше жизнь станет лучше. Вы будете сыты, хорошо одеты». Я тогда с удивлением подумала: «Неужели жизнь может быть лучше, чем сегодня?»