№1.2026. Михаил Чванов. Итак, она звалась «Татьяной», или Закрытый город с открытой душой

Парадокс нашего времени: отодвигает Время Конца не что иное, как пока самое страшное на сей день в мире оружие – ядерное, которое по своей сути создавалось, чтобы приблизить Время Конца…

Ещё не окончилась Великая Отечественная война, как США и Англией уже был разработан план окончательного уничтожения СССР (России) атомной бомбардировкой. В устрашение её и в качестве репетиции были сброшены атомные бомбы на японские города Хиросиму и Нагасаки, хотя никакой военной необходимости в этом не было – Япония к тому времени, по сути, уже была разгромлена. В СССР с опозданием судорожно приступили к созданию своей атомной бомбы, во главе Спецпроекта был поставлен В. М. Молотов. Но как организатор производства он оказался полной бездарностью, это не трепать языком на дипломатических приёмах и подписывать расстрельные списки (Молотов – 372, Сталин – 257). Научный руководитель атомного проекта И. В. Курчатов, рискуя жизнью, вынужден был доложить об этом Сталину, попросил заменить Молотова, заявив, что иначе бомба не будет создана никогда. «Кого Вы хотели бы видеть во главе Спецпроекта?» – спросил Сталин. «В создавшихся условиях сверхсрочности, когда, по сути, возможно, уже поздно, только Лаврентия Павловича Берия. С его организаторскими способностями и… людскими ресурсами». Сталин согласился. В результате отечественная атомная бомба была создана в самые короткие сроки – трудом вытащенных из концлагерей и «шарашек», с фронтов Великой Отечественной учёных и не дорасстрелянной товарищем Сталиным службы внешней разведки. Но в США и Англии не очень расстроились, так как бомба была столь огромна по размерам и весу, что её не смог бы поднять в воздух ни один существующий тогда, да и в обозримом будущем самолёт. Безуспешно искали решение, но, как мы знаем, всё гениальное просто, и гениальное по простоте решение предложил тогда ещё не в статусе «демократа, великого гуманиста и правозащитника, лауреата Нобелевской премии мира» молодой учёный А. Д. Сахаров: погрузить несколько «неподъёмных» бомб на обыкновенные грузовые баржи, судами торгового флота подтянуть их к берегам США и без объявления войны взорвать, что останется после взрыва, сметёт гигантской волной цунами, вызванной взрывом. Не знаю, пришли в Кремле в восторг или в ступор от столь гениального по простоте решения проблемы, решили посоветоваться с военными, ведь, в конце концов, им осуществлять её, те возмутились: «Мы что, людоеды или убийцы с большой дороги?! Погибнут десятки, а может, сотни миллионов ни в чём не повинных людей…»

Ничего не оставалось, как срочно создавать авиационно-подъёмную… И 60 лет назад в августе 1955 года на стражу Родины в воздух поднялся самолёт-бомбардировщик с первой авиационной атомной бомбой…

Так случилось, что этот судьбоносный для страны проект прямо или косвенно коснулся меня…

В моём детстве в конце 40-х – начале 50-х годов прошлого века по ночам на юго-востоке от нашего села Старо-Михайловка, лежащего на прекрасной реке Юрюзани, на границе Башкирии и Челябинской области (когда-то всё это представляло единое целое – Уфимскую губернию Российской империи, пока Ульянов-Бланк-Ленин «со товарищи» по живому не нарезал искусственных национальных огородов, последствия это безумия или гениального плана уничтожения России мы видим сегодня), над горами в сторону недалёкого города Усть-Катава, горизонт вдруг начинал высвечиваться всполохами. Звук, похожий на гром, доходил до нас с опозданием, как при далёкой затухающей грозе, но на грозу это всё-таки было непохоже, потому что громыхало однотонно, протяжно, к тому же не только летом, но и во все другие времена года, и, казалось, что под ногами содрогалась земля, хотя было ясно, что происходило это за несколько десятков километров от нас. На мой детский вопрос, что это такое, отец отмахнулся: «Наверное, что-то испытывают», – тоном, обозначающим, что он сам не знает ответа на этот вопрос и что такие вопросы лучше не задавать. Много лет спустя я узнал, что это действительно на полигоне в районе города Усть-Катава испытывали артиллерийско-ракетные системы залпового огня, изготовляемые на Усть-Катавском трамвайном заводе. На котором, впрочем, трамваи тоже делали.

Однажды отец пришёл с работы с необыкновенной покупкой – ламповым радиоприёмником. Долгое время до этого единственным источником информации была висевшая на стене ещё военного времени чёрная картонная «тарелка» (в первые дни Великой Отечественной войны радиоприёмники были конфискованы, чтобы народ, которому не очень-то доверяли, не поддавался панике и вражеской пропаганде), и в первый же вечер мы с отцом наткнулись в эфире, продравшись сквозь треск и вой глушилок, на радиостанцию «Голос Америки», и, к нашему потрясению, в ряду главных мировых новостей он сообщил о таинственном строительстве и сверхсекретном объекте на Южном Урале в районе деревни Василовки. Не меньшим потрясением было то, что о Василовке «Голос Америки» говорил и следующим вечером, и чуть ли не каждый последующий день: вот на соседнюю станцию Красная Горка пришёл ещё один эшелон с военными строителями, вот на ближайшей станции Транссибирской магистрали, Вязовой, разгрузили ещё один вагон с заключёнными, счёт которых идёт уже на тысячи, вот они вручную начали копать ещё один котлован, превосходящий по размерам предыдущий, судя по глубине, скорее всего, под подземный завод…

– Значит, не зря предупреждают о шпионах, – хмуро и тревожно говорил отец. – Кто-то же есть, кто регулярно сообщает в Америку, что у нас, в Василовке, за колючей проволокой, происходит. Мы ничего не знаем, а они в Америке все знают. Хотя, видимо, не ко всему имеет доступ этот человек, потому как самого главного они по радио не сообщают: каково назначение этого секретного объекта… Ты это, смотри, никому не говори, что мы с тобой «Голос Америки» слушаем. Да и вообще лучше не слушать – и от греха подальше, и, ничего не зная, жить спокойнее, а то одно переживание.

Наш интерес объяснялся ещё и тем, что на станции Красная Горка и в этой самой Василовке мы с отцом были всего лишь за год до покупки радиоприёмника. После Великой Отечественной войны, когда народу была дана какая-то слабина, в том числе у сельских жителей появилась возможность смены места жительства, мои родственники по матери Летанины из разорённой коллективизацией, а потом войной деревни Остроумовки (тож Ералки. Первое название дано, но я так и не выяснил почему, по девичьей фамилии матери академика Игоря Васильевича Курчатова, Марии Васильевны, в девичестве Остроумовой, которая, как и её родственники, там никогда не жила, второе – по названию заводского села, из которого деревня была выселками) стали подумывать о переезде в старинные Симский и Юрюзанский города-заводы, в которые их предки и были переселены ещё будучи крепостными и которые теперь унизительно переименовали в поселения городского типа. И отец мой из деревни Старо-Михайловки, инвалид войны, больше не способный к крестьянской работе, стал подумывать об этом. По рассказу стариков, мои предки по отцу, Чвановы, как и предки «отца» отечественной бомбы Игоря Васильевича Курчатова, в XVIII веке поначалу из Подмосковья были проиграны незабвенной Екатериной II в карты какому-то помещику в Поволжье, а оттуда были куплены на Симский горный завод на Южном Урале. Курчатовы, видимо, были более башковиты, или просто Богом им была начертана другая стезя, только они талантливо приспособились к ремесленному делу, один из братьев, дед И. В. Курчатова, стал знаменитым кузнецом, помимо того быстро выбился аж в казначеи Симского железоделательного завода, а его сын (отец И. В. Курчатова), выпускник Уфимского землемерного училища, стал помощником лесничего в Симско-городской даче и почётным гражданином города Сима. И уже перед его сыном, родившимся в этом городе, открывалась широкая, уже не рабоче-крестьянская дорога. А мои предки, может, менее башковитые или более привязанные к матушке-земле, упорно оставались крестьянами. Это меня потянуло в писатели, но уж больно по-прежнему тяжела была, даже уже на заре «развитого» социализма, крестьянская доля. Или мне было предписано в числе других немногих русских писателей в меру своего таланта честно рассказать о ней потомкам, уж очень быстро мы всё забываем и потому снова и снова возвращаемся на круги своя.

Так вот, отец мой, как человек фронтовой, бывалый, взяв меня с собой, поехал на разведку, и чтобы заодно навестить по наказу покойного отца сноху Дарью, которая на самом деле снохой была всего лишь месяц, потому как её муж, мой дядя Николай, в первый же день войны мобилизованный на фронт, погиб уже осенью сорок первого. Дед мой, Алексей Степанович, очень любил сноху, которую называл не иначе как Дарьюшка, и, когда узнал, что к ней женихается вернувшийся с войны раненый солдат, благословил её: «Что ты будешь с нами монашкой жить?! Парень, по всему, серьёзный, если нравится, выходи замуж. Нет, не гоню, для меня ты до конца дней останешься любимой снохой, если что, всегда можешь вернуться, как домой». С новым мужем она перебралась в Усть-Катав. Дед по случаю всегда передавал ей в Усть-Катав если не гостинцы, то хотя бы привет. Сноху Дарьюшку мы дома не застали, она была на покосе. По пути в город Юрюзань, куда перебрался после закрытия школы в Новокуркино мой дядя по матери – сельский учитель Пётр Филиппович Летанин, мы заехали в эту самую пригородную деревню Василовку посмотреть продаваемый дом. Ничем не примечательная уральская деревушка с небольшой тупиковой железнодорожной станцией Красная Горка рядом, единственно запомнившейся беспорядочно разбросанными штабелями отгружаемого уральского леса. И не заметили мы там никакого, тем более огромного строительства, правда, колючую проволоку на окраине деревни видели, но ей в те времена была обвита почти вся страна. Мы даже присмотрели дом, он был нам по карману, если продать дом в родной Старо-Михайловке, корову и овец. Но вскоре по приезде домой получили из Василовки от хозяев письмо, что дом им продавать запретили, без объяснения причин.

Что касается снохи Дарьюшки… Много-много лет спустя, приехав в Усть-Катав, чтобы оттуда начать традиционный отпускной сплав по родной реке Юрюзани, мы торопливо разгружали с машины плоты и походное снаряжение на крутом берегу около дома родственницы моего друга Володи Камалова, как ко мне подошла пожилая миловидная женщина с признаками прежней красоты и, смущённо зардевшись, как, наверное, та девушка-невеста более полувека назад, представилась: «Не знаю, слышали ли вы про меня. Я ваша сноха, Дарья. Может, чаю попьёте перед дорогой? Я, как услышала, что вы приедете, пирогов напекла. А то и переночевали бы?» Я вынужден был отказаться по причине того, что до сумерек нужно было проплыть под охраняемым тогда железнодорожным мостом через Юрюзань, и теперь чем дальше, тем больше об этом горько жалею…

И вот теперь про эту самую Василовку и Красную Горку чуть ли не каждый вечер обеспокоенно вещал «Голос Америки», почему-то южно-уральская деревенька и небольшая грузовая станция при ней, с которой здешний леспромхоз отгружал лес (может, тайно даже в эту проклятую Америку), её очень тревожили.

Кажется, через год после этого, золотой сентябрьской осенью, я был, кажется, уже четвероклассник, когда мы с двоюродным братишкой возвращались из школы, но не улицей, а низами вдоль Озера – так называлась у нас в деревне старица Юрюзани, вдруг увидели на крутом берегу за маслозаводом невиданный ранее легковой автомобиль. Чувство, которое мы испытали тогда, трудно описать, наверное, такое мы испытали бы сейчас при встрече с инопланетной «летающей тарелкой», нашими космическими кораблями уже никого не удивишь. Мы, поражённые, осторожно подошли к автомобилю и стали рассматривать со всех сторон, боясь дотронуться до блестящих его частей. И так увлеклись, что не заметили двух поднявшихся от реки мужчин: молодого, невысокого парня, который поднимался первым, и, по нашему детскому представлению, пожилого, высокого, грузного, с суровым и даже жёстким лицом. Мы готовы были бежать, как он остановил нас: «Из школы идёте? Или, наоборот, в школу?» Как сейчас помню его слова: «Ну что, Гаврилович, прокатим ребят?» – «А чего ж не прокатить, Константин Арсеньевич, конечно, прокатим!» – «Залезайте, – приказал пожилой тоном, не подразумевающим возражения, – покажете нам, где у вас тут районные власти». Мы с замираньем сердца забрались на заднее сиденье.

Вечером отец, пришедший с работы, удивлённо спросил:

– А как ты к этому мужику в «Победу» попал?

И говорит матери:

– Зуфар из райисполкома останавливает меня: «Подъезжает к райкому “Победа”, я раньше её только в кино видел, а из неё Мишка твой вылезает. Кто-то очень важный приехал, долго был у первого секретаря райкома.

– А кто он такой? – спросила мать. – Тут уж все уши прожужжали про эту машину, – кивнула она на меня.

– Назвался вроде бы заместителем директора будущего ГПТУ в Юрюзани. Якобы открывать его там собираются. Агитировал, чтобы выпускников нашей средней школы туда направляли. А наш Барый Абдрахманов, фронтовик, характер его знаешь, его спрашивает: «А каким специальностям там будут учить?» – «Разным: электрика, слесаря, токаря, другим…» – «А к нам выпускники возвращаться будут?» – «Мы же берём их на полное государственное обеспечение, в расчёте, что они будут работать на уральских заводах, в том числе на Юрюзанском, где будут делать холодильники и другую бытовую технику».

На Юрюзанском механическом заводе, на котором с давних пор выпускали боеприпасы, начиная с патронов к малокалиберной винтовке до самых крупных калибров, потом в одном из цехов, выдавая его за главный, действительно начнут для сокрытия основной деятельности производить ставшие знаменитыми на всю страну холодильники «Юрюзань», на покупку которых записывались в очередь, и они продавались прежде всего передовикам производства.

– Тогда какой нам резон агитировать, если они к нам возвращаться не будут? У нас и так половина выпускников в высшие учебные заведения уезжает и не возвращается, хоть школу закрывай, оказывается, хорошую школу иметь для сельского района – вредно, в поле, на ферме скоро работать будет некому. Радоваться бы надо вашему предложению: на полном государственном обеспечении, кто бы не послал своего ребёнка, тем более сироту-безотцовщину, но кто-то страну и вас кормить должен. Я полагаю, нам своё ПТУ, сельскохозяйственное, чего бы то ни стоило, кровь из носу, со временем создавать надо. Может, поможете?

– Может, со временем и поможем. Сейчас наше – важнее для страны, а то и помогать некому будет.

Спрашивал и о возможности поставки сельхозпродукции в их ГПТУ. Только не похож он на заместителя директора ГПТУ. К тому же вон на какой машине приехал, у нас первый секретарь райкома и председатель райисполкома на лошадях ездят. Я слышал, даже директор Юрюзанского завода на лошади в тарантасе, а зимой в санях ездит. Я думаю, из «запретки» он, что за деревней Василовкой, которую колючей проволокой огородили. Иван Томилин в Юрюзань ездил, хотел до Александровки насчёт леса проехать, да, видимо, дороги перепутал. Наткнулся на колючую проволоку за Василовкой. Задержали. Долго расспрашивали, куда да зачем. Чуть ноги унёс.

Со временем забылась эта встреча на берегу реки. Мои родители с укрупнением районов верным ленинцем, а на самом деле ещё большим троцкистом Никитой Хрущёвым (потом их снова, вконец разорённые, экспериментально разукрупнят) всё-таки будут вынуждены вслед за дядей Петром, устроившимся в только что созданное Юрюзанское ГПТУ, уехать в г. Юрюзань. Я не любил Юрюзань, несмотря на то что её окружали красивейшие, покрытые тайгой Уральские горы и что она лежала на родной мне реке, я не мог простить родителям, что они оторвали меня от родины и за бесценок продали дедовский дом, с которого начиналась наша Старо-Михайловка, потому, будучи уже студентом и позже, редко наезжал в Юрюзань. И каждый раз, так или иначе, разговоры заходили о «запретке», чуть ли не за забором у города, там работали некоторые наши родственники и соседи, но, выезжая оттуда в отпуск, а некоторые имели право на выезд только через пять или даже десять лет, они молчали как рыбы. Да и надо сказать, что они в большинстве своём, изготовляя какую-нибудь отдельную деталь, понятия не имели о конечном выпускаемом продукте. Может, только некоторые догадывались, рабочий одного цеха не имел право зайти в соседний цех. Дядя Пётр, когда я к нему однажды заглянул, с гордостью рассказывая о своем училище, богато оснащённом по тем временам, как бы извиняясь, сказал: «С утра читаю лекции, занимаюсь с ребятами, а после обеда их увозят туда, за колючую проволоку, на практику, – махнул рукой он в сторону закрытого города, тогда ещё посёлка, – и я не смею спросить, что они там делают…»

И только в октябре 1993 года во время разрушительной «перестройки» страны, чуть не перешедшей в гражданскую войну, на картах России появился, подозреваю, не без участия младореформаторов, ориентирующихся на «Вашингтонский обком», словно всплывший град Китеж, город Трёхгорный, названный по трём окружающим его горным вершинам, за свою полувековую, как бы нелегальную, историю несколько раз менявший свое имя. Вот только некоторые из них: хозяйство № 590, завод № 933 Главгорстроя СССР, п/я Г-4146, п/я 17. С 1955 года он мимикрировал под микрорайон г. Златоуста с почтовым индексом «Златоуст-20», с 1967 года – с почтовым индексом «Златоуст-36», хотя находился от реального Златоуста в 100 километрах и административно с ним никак не был связан. В октябре 1993 года он как бы получил гражданский паспорт и, как свидетельствует его биографическая справка, «был введен в состав территориально-административного деления Челябинской области». И не стало секретом, что на нём производится самое мощное в мире ядерное оружие, что в нём была создана та самая первая авиационная атомная бомба, создания которой так боялись в США и Англии и которую ради конспирации кому-то из начальников придёт в голову назвать прекрасным русским именем «Татьяна», воспетым Александром Сергеевичем Пушкиным. И город, производящий самое мощное в мире оружие, окажется безоружным, беззащитным перед государственной неблагодарностью, предательством, подлостью. Он окажется как бы не нужным государству и, по-прежнему спрятанный за колючей проволокой, но не спрятавшийся в пошедшей в разнос и лихорадочно разворовываемой стране, от разрушительных политических страстей и не менее разрушительных экономических реформ, станет как бы одним из вернувшихся из недавнего прошлого концлагерей ГУЛАГа…

Считается, что к сегодняшнему дню рассекречены фамилии всех людей, прямо или косвенно имеющих отношение к Атомному проекту. Целая плеяда выдающихся учёных – организаторов производства, начиная с И. В. Курчатова. Но был ещё один человек, который сыграл в истории создания ядерного оружия России, а до того артиллерийского и патронного производства, выдающуюся роль, но который в силу сразу нескольких обстоятельств, в том числе личных, остался в тени, если не сказать что практически забыт, и которого помнят, кроме узкого круга людей, причастных к созданию отечественного ядерного оружия, может, только в Трёхгорном. Хотя бы потому, что его именем названа одна из главных улиц города. Человек, который перед началом Великой Отечественной войны как скромный военный инженер-подполковник, а особенно во время её, перемещался по стране с одного оборонного завода на другой (точнее, его перемещали, как по шахматной доске). И в кратчайшие сроки строил новые, в то время самые важные для страны – из категории «быть стране или не быть». Его характер, одинаково жёсткий и независимый, как с подчинёнными, так и с вышестоящим начальством, наверное, не раз ставил его на опасную грань, в том числе на расстрельную (что случалось на этих заводах не раз с его предшественниками), но, видимо, в стране не было другого человека, который смог бы заменить его, и ему прощалось то, что не прощалось никому другому. На ум приходят фамилии только двух людей, которые могли быть его ангелами-хранителями, это начальник Первого главного управления при Совете Министров СССР (производство ядерного оружия) Борис Львович Ванников и, возможно, генеральный комиссар государственной безопасности, маршал Советского Союза, член Политбюро ЦК КПСС Лаврентий Павлович Берия. Я не решаюсь назвать фамилию третьего. Но кто-то не мог ему простить не соответствующего его скромному званию инженера-подполковника независимого характера и, может, даже его организаторского таланта, и потому высокие награды и воинские звания за его великие и жестокие организаторские победы упорно обходили его стороной, их за него получали другие. И другие фамилии вписывались в победные реляции, а потом, соответственно, в отечественную историю производства боеприпасов.

Моё недоумение по этому поводу несколько рассеял один много повидавший на своём веку мудрый человек: «А может, этим самым кто-то его оберегал, спасал от самой горькой участи, в том числе от расстрельной статьи, потому как он более других был нужен России, пусть она тогда называлась масонской аббревиатурой, подобно США – СССР?» Видя, что я ничего не понял из этого умозаключения, он объяснил: «Для себя это я сформулировал, как “принцип газонокосилки”. Чтобы газон был красивым и в тоже время безопасным, его нож выстраивают по определённой высоте, в результате у тех, кто выше, летят головы, а кто ниже или успел наклониться, остаётся жить, по крайней мере, до следующего покоса. Не избежали этого сенокоса ни Туполев, ни Королёв, ни многие другие, ни сам Берия, а может, даже и сам Сталин».

Имя этого человека – Константин Арсеньевич Володин.

Но, называя это имя, нельзя хотя бы кратко не рассказать о его главном, скорее всего, ангеле-хранителе, которого я уже упомянул, Борисе Львовиче Ванникове (для которого К. А. Володин и сам в какой-то степени был ангелом-хранителем, в кратчайшее время спасая старые и строя новые заводы по производству боеприпасов), начальнике Первого главного управления при Совете Министров СССР и заместителе руководителя Спецкомитета № 1, занимающихся проблемой создания ядерного оружия. С января 1939 года Б. Л. Ванников был народным комиссаром вооружений СССР. Не раньше, не позже, а перед самым началом Великой Отечественной войны, 7 июня 1941 года, он был арестован, правда, ещё без статуса «враг народа», но дело шло к этому, и на его место был назначен директор ленинградского завода «Большевик» Д. Ф. Устинов.

В 80-е годы прошлого века, будучи руководителем Всесоюзной экспедиции по поискам пропавшего в августе 1937 года при перелёте через Северный полюс из СССР в США самолёта С. А. Леваневского, я не раз для консультаций встречался с Б. Е. Чертоком, выдающимся конструктором-ракетчиком, одним из соратников С. П. Королёва, академиком РАН, который в своё время был ответственным инженером по электро- и радиооборудованию самолёта Н-209 С. А. Леваневского и чуть было не стал радистом в его трагическом полёте (почему это не случилось, сейчас уже не помню). И однажды он мне рассказал необыкновенную, больше похожую на легенду и в то же время очень обыкновенную для того времени историю освобождения Б. Л. Ванникова из тюрьмы на Лубянке. Уже через месяц после начала войны начались перебои с поставками на фронт боеприпасов, начиная с патронов для винтовки. На одном из совещаний товарищ Сталин спросил, как бы не обращаясь ни к кому лично: «А где прохлаждается в такое ответственное время нарком боеприпасов товарищ Ванников?» Повисло молчание. Тогда он повернулся к товарищу Берии: «Вы не знаете?» – «Недалеко отсюда… на Лубянке…» – «Па-а-чему?» – прикинулся несведущим товарищ Сталин. «Арест был санкционирован…» Товарищ Сталин, хорошо знавший организаторские способности Б. Л. Ванникова, не дал ему договорить: «Немедленно доставьте его в Кремль!»

Ванникова срочно привели в приличный вид и доставили к вождю. Сталин просил «обиды на случившееся не держать» и предложил ему снова пост наркома вооружений. В результате войска уже через несколько месяцев и на всём протяжении войны не испытывали недостатка в боеприпасах. Уже в июне 1942 года выпуск боеприпасов вырос вдвое по сравнению с 1941 годом, а в 1943-м – втрое. И, как оказалось, этот факт тесно связан с личностью Константина Арсеньевича Володина. Он в кратчайшие срок сумел увеличить в несколько раз производство боеприпасов на существующих заводах и столь же срочно построить новые заводы или перенастроить под боеприпасы другие производства. И когда встал вопрос о создании и производстве ядерного оружия, ни у кого из специалистов и в правительстве не было сомнения, что во главе этого сверхважного проекта должен встать Б. Л. Ванников. А у него, в свою очередь, не было сомнения, что во главе строительства завода по производству будущего ядерного оружия и города при нём должен встать К. А. Володин, по-прежнему всего лишь подполковник, когда все вокруг его выше и ниже были полковниками, генералами и адмиралами. Его, скромного инженера-подполковника, огромная заслуга, что Б. Л. Ванников закончит свой земной путь трижды Героем Социалистического Труда, лауреатом двух Сталинских премий, кавалером шести орденов Ленина, орденов Суворова и Кутузова, причём два последних присваивались только полководцам за успешные фронтовые операции…

Впрочем, и о Б. Л. Ванникове сейчас мало кто помнит…

Писать о Константине Арсеньевиче Володине не входило в мои планы. Прежде всего по той простой причине, что ещё вчера я совершенно ничего не знал о нём, кроме того, что он был первым директором Приборостроительного завода в Трёхгорном и что его имя носит одна из улиц города. Но, уже вкратце познакомившись с историей завода, с историей создания в кратчайший срок ядерного щита России, я понял, что не имею права молчать об этом человеке. Более того, я посчитал своим долгом хотя бы коротко рассказать о нём, потому что в силу не столько прежней секретности, сколько в силу случайных и неслучайных обстоятельств, в том числе и характера Володина, его имя оказалось забытым. Пишут и говорят об академиках Курчатове, Харитоне, Янгеле, многих других, так или иначе связанных с созданием ядерного оружия, о причастности к этой проблеме гениального русского учёного, академика Вернадского, о советских легендарных разведчиках, добывших американские атомные секреты, а имя Константина Арсеньевича Володина, строителя заводов и организатора ядерно-оружейного производства, нигде и никем даже не упоминается, кроме как в узкоспециальной литературе. Ничего нет о нём даже в книге писателя Владимира Губарева «Атомная бомба», который вроде бы всё в этом вопросе разложил по полочкам. А Константин Арсеньевич Володин сыграл в создании ядерного щита России, бесспорно, огромную роль.

Фигура Константина Арсеньевича Володина поистине трагична. Он относился к тому типу людей, как тогда говорили, «сталинской» закваски, положивших жизнь без остатка служению Родине и всю жизнь проживших на острие бритвы. Сталин, в отличие от многих малохольных вождей других стран того времени, знал, как нужно закаливать людей, превращать их в сталь, большой процент безжалостно шёл в отбросы, на свалку, такой свалкой был, к примеру, не единственный в стране расстрельный полигон «Коммунарка» в Москве. Ошибись в чём-либо, не выполни в намеченный фантастический срок задание, наглядным примером тому, что с ним могло стать, были тысячи заключённых, которых К. А. Володин видел на строительстве завода и города при нём каждый день и знал, что многие из них получили высшую тогда меру наказания в 25 лет, недавно гуманно заменившую расстрел. А товарищ Сталин в любой завтрашний день может вернуть расстрел снова. Потому жёсткий и порой даже жестокий в своих решениях К. А. Володин, несмотря на подозрительные взгляды чекистов, а то и на замечания вслух, во многих случаях помогал заключённым, особенно отбывающим срок по политической 58-й статье, насколько это было в его силах. За его спиной, кроме всего прочего, постоянно незримо стояли два расстрелянных один за другим директора Подольского патронного завода, после которых он в 1940 году принял завод.

Родился Константин Арсеньевич Володин 27 мая 1901 года в деревне Енотаевка Астраханской губернии в рабочей семье. С семи лет батрачил у рыботорговца. Отрочество прошло на рыбных промыслах: грузчиком, матросом. Грамоту осваивал, как позже писал в автобиографии, между палубой и берегом. В 1919 году был призван в Красную армию. И всю оставшуюся жизнь или служил в армии, или работал на армию. В 1930 году, в 29 лет, поступил в Ленинградскую военно-техническую академию на артиллерийский факультет на пулемётно-ружейное отделение. В 1934-м оканчивает академию, получает специальность «военный инженер» и направляется в Ворошиловград старшим военным представителем Главного артиллерийского управления РККА на завод № 60. С тех пор все заводы, которые он будет спасать, поднимать, строить, будут номерными. На этом заводе проработал 2,5 года и в августе 1937 года был назначен начальником планово-производственного отдела 12-го Управления наркомата обороны СССР.

Но уже в июле 1938 года он направляется главным инженером патронного завода № 17 в Подольск, где незадолго до этого, как я уже писал выше, один за другим за невыполнение плана были расстреляны два его директора. Видимо, ему быстро удалось наладить производство, потому как уже через полтора года он награждён первым орденом Красной Звезды: «За достижения в области промышленности» и в 1940 году назначается директором завода. Завод поставлен на крыло, и в июне 1941 года, за несколько дней до начала войны, он переведён директором на переживающий трудности завод № 46 в подмосковном Кунцеве, а 20 октября, в самое тяжёлое время, когда враг стоял в пригородах Москвы, вместе с заводом эвакуируется в Свердловск.

Поставив завод «на ноги» на новом месте, он перебрасывается на пост директора завода № 621 в Кокчетаве в Казахстане, потом на завод № 3 в Ульяновске… Он кочует с завода на завод, где было нужно ускорить или начать производство боеприпасов. Вспомните приведённые выше цифры: с июня 1941-го по июнь 1942-го производство боеприпасов в стране увеличилось в 2 раза, а на июнь 1943 года – в три раза, и что за всё время войны, начиная с сентября 1941-го, войска не испытывали нехватки боеприпасов. Нарком вооружений Б. Л. Ванников, зная его талант организатора производства, словно по шахматной доске, передвигал его по стране. За обеспечение фронта боеприпасами К. А. Володин награждается орденами Трудового Красного Знамени (1942), Красного Знамени (1944), Ленина (1945). И по-прежнему подполковник, он снова переводится в Кунцево, на сей раз – главным инженером в секретное особое конструкторское бюро машиностроения («ОКБМ-444»). Судя по тому, что в апреле 1945-го, когда ещё не окончилась война, он командируется в Польшу, Чехословакию и Германию – по официальной версии «для оценки и вывоза особо ценного промышленного оборудования с немецких военных заводов в качестве компенсации военных потерь», его особое конструкторское бюро машиностроения занималось уже далеко не обычными боеприпасами.

В марте 1947 года его неожиданно без объяснений вернут на родной Подольский завод, где им в своё время всё было налажено, настроено до винтика, и вроде бы по большому счёту ему тут делать было нечего, и он не может понять, что это – «санаторий» перед арестом? (Было такое, когда перед арестом давали путёвки в санаторий как бы передовику производства, чтобы намеченная жертва была под надзором, пока до неё не дошла очередь, человек расслаблялся: его ценят, уважают, а через несколько дней или через неделю за ним приезжал воронок.) Или это, может быть, своеобразная передышка перед новым ответственным назначением? 7 сентября 1947 года он приглашён на празднование 800-летия Москвы на стадион «Динамо», сохранился пропуск: южная трибуна, ряд № 22, место № 229. И действительно: 17 декабря 1948 года он прикомандировывается к только что созданному Первому главному управлению при Совете Министров СССР, цель которого – решение сверхсекретной урановой проблемы, то есть срочное создание ядерного оружия, которое уже имелось у Соединённых Штатов и было опробовано в Хиросиме и Нагасаки и которое как дамоклов меч висело над Советским Союзом. Уже в 1945 году, ещё не успела окончиться Вторая мировая война и солдаты-победители союзных армий, ни о чём не подозревая, ещё продолжали брататься на линиях разграничения зон влияния в поверженной Германии, как комитет начальников штабов США уже рекомендовал не просто ускорить атомные исследования и производство атомных бомб, а настаивал на желательности нанесения атомных ударов по Советскому Союзу, пока там нет такого оружия, а рано или поздно оно будет, если его не предотвратить.

Сравнительно недавно стало известно, что настаивал на нанесении ядерного удара по Советскому Союзу один из самых коварных врагов России, премьер-министр Англии Уинстон Черчилль, который, чтобы притупить бдительность товарища Сталина, заявлял, что он любит больше всех других напитков армянский коньяк и время от времени пел аллилуйя товарищу Сталину как величайшему государственному деятелю и полководцу. Наши отечественные историки определённого направления эти лжеаллилуйя часто цитируют как последнюю истину. Были намечены 20 советских городов для атомной бомбардировки. И уже в ноябре 1945 года США приняли на вооружение доктрину «первого удара» против СССР. В директиве Совета национальной безопасности под № 20/4, утверждённой президентом США 23 ноября 1947 года, вскоре после основания НАТО, были окончательно определены цели атомной войны. В течение 30 дней должно было быть сброшено 133 атомных бомбы уже не на 20, а на 77 городов СССР, в том числе на Москву – 7 бомб.

Иногда враги оказываются полезнее друзей. Неизвестно, какое решение было бы принято Президентом США, если бы руководитель так называемого Манхэттенского проекта по созданию ядерного оружия, далеко не симпатизирующий Советскому Союзу генерал Гровс в 1945 году самодовольно и уверенно не ответил на запрос Конгресса США о возможности создания атомной бомбы в Советском Союзе: «Советскому Союзу для обладания атомным оружием понадобится как минимум 15–20 лет», чем усыпил бдительность американских ястребов. Правда, учёные-атомщики Ферми и Оппенгеймер сходились на меньшем сроке – 10 годах, но их мнение генерал Гровс отмёл, как несерьёзное. Может, в будущем мы узнаем, что он был советским разведчиком?

Перед нашими учёными и производственниками была поставлена практически невыполнимая задача: в обескровленной стране с разрушенной войной промышленностью сократить срок создания ядерного оружия до 5 лет. И эта невыполнимая задача была выполнена – за 4 года! – 29 августа 1949 года на Семипалатинском полигоне была испытана первая советская атомная бомба.

Но она была произведена в единственном экземпляре в условиях конструкторского бюро (КБ-11), научным руководителем которого был Ю. Б. Харитон. Срочно нужен был завод для серийного производства, хотя было неясно, как её применять, потому что она по размеру и весу была не подъёмна ни одним самолётом. Но об этом будем думать, а сейчас срочно был нужен человек, который в состоянии выполнить эту по всем меркам почти не выполнимую задачу, потому как на строительство завода и ввод его в действие отводилось фантастически малое время – всего два года! Второй после Л. П. Берии человек в Атомном проекте, начальник Первого главного управления при Совете Министров СССР Б. Л. Ванников на вопрос Л. П. Берии, есть ли у него на примере такой человек, уверенно отвечает: инженер-подполковник Володин, который, как вы помните, в годы войны один за другим поднимал заводы по производству боеприпасов, в результате чего за всю войну войска не испытывали их нехватки. Впрочем, и сам Лаврентий Павлович отличался отменной памятью. Вопрос об альтернативной кандидатуре даже не вставал. И 1 декабря 1949 года военный инженер и по-прежнему подполковник К. А. Володин назначается директором строительства завода № 3 в Арзамасе-16 для освоения производства на нём первой отечественной атомной бомбы. Вот как описывал позже строительство завода и выпуск первых атомных бомб заместитель К. А. Володина М. Г. Григорьев:

«Работать приходилось в невероятно сложных условиях, с колоссальным напряжением ума и сил, не зная ни сна, ни покоя, не уходя с производства по 10–12 часов в сутки. Не хватало квалифицированных кадров, много было нерешённых технических и организационных вопросов, не было жилья для работников. Нельзя забыть ту беззаветную преданность делу, которую проявили рабочие и технические руководители в годы строительства и пуска предприятия. Именно в этот период коллектив решал наиболее трудные задачи по созданию и освоению серийных технологических процессов, подобных которым не было в отечественной промышленности. Коллектив рабочих, инженерно-технических работников сохранил память в своих сердцах о первых директорах: Володине Константине Арсеньевиче, Бессарабенко Алексее Константиновиче, Дубицком Валентине Викентьевиче…» А генеральный конструктор первого «изделия» (атомная бомба РДС-1) Юлий Харитон спустя 40 лет напишет: «Только сильный духом народ после таких невероятных тяжёлых испытаний мог сделать совершенно из ряда вон выходящее: полуголодная страна за считанные годы разработала и внедрила новейшие технологии, наладила производство урана, сверхчистого графита, плутония, тяжёлой воды…»

За успешное строительство завода и ввод его первой линии в действие К. А. Володин накануне его 50-летия, 17 мая 1951 года был награждён всего лишь орденом Трудового Красного Знамени, когда все другие, причастные к строительству завода и производству первой атомной бомбы, получили гораздо более высокие награды и звания. Но 22 июня ему, наконец, было присвоено очередное воинское звание: военный инженер-полковник.

Очередное сверхтяжёлое и сверхответственное задание правительства выполнено, чрезвычайное напряжение последних двух лет вроде бы немного спало, казалось, можно было немного расслабиться и постепенно спокойно достраивать завод, но он уже знал, что его ждёт новое, столь же сверхответственное назначение со сверхсекретными и сверхсрочными задачами. Завод в Арзамасе-16 ещё достраивался, когда 26 января 1952 года он снова переводится в Москву в распоряжение начальника Первого главного управления Б. Л. Ванникова, ещё, очевидно, не зная, что 24 января Совет Министров СССР под грифом «совершенно секретно» принимает постановление «О строительстве завода № 933» на Южном Урале, в том числе подальше от секретных служб Запада. Срочно нужен был не просто завод-дублёр в случае уничтожения первого в результате возможной атомной бомбардировки, которая продолжала оставаться реальной, а завод по производству уже авиационной атомной бомбы, которая должна была заставить приуныть американских ястребов.

Я привожу это постановление полностью:

«Совет Министров постановляет:

1. Принять предложение Первого главного управления при Совете Министров СССР (тт. Ванникова и Завенягина) о строительстве второго дублёра завода № 551 в Катав-Ивановском районе Челябинской области южнее г. Юрюзань.
2. Присвоить вновь строящемуся заводу № 933.
3. Строительство завода № 933 возложить на Главпромстрой Министерства внутренних дел СССР.
4. Обязать Министерство лесного хозяйства СССР (т. Бовяна) выделить Главгорстрою СССР из земель государственного лесного фонда в Катав-Ивановском районе Челябинской области участок для разработок площадью 150 кв. км. Отвод участка в натуре и определение его границ произвести по указанию Главгорстроя СССР.
5. Обязать Первое главное управление при Совете Министров СССР (тт. Ванникова и Завенягина):

а) в двухнедельный срок утвердить плановое задание на строительство завода № 933.

б) выполнить силами ГСПИ-11 изыскательские работы и составление проектного задания на строительство завода № 933 и представить его к 1 июля 1952 года на утверждение Совета Министров СССР.

в) совместно с Министерством внутренних дел СССР (т. Кругловым) представить к 1 июля 1952 года в Совет Министров СССР предложение о сроках строительства и ввода в действие завода № 933 и мероприятия по обеспечению его строительства.

г) совместно с Министерством Государственной безопасности СССР (т. Игнатьевым) в 2-недельный срок утвердить место расположения промежуточной переадресовочной базы для завода № 933 и доложить об этом Совету Министров СССР.

Председатель Совета Министров Союза ССР И. Сталин».

Оправданность строительства завода в горах Южного Урала подтвердилась через 30 лет 4 июня 1988 года взрывом двух железнодорожных вагонов с предназначенными для горно-взрывных работ 120 тоннами взрывчатки – тротилом, аммонитом, октогеном и гексогеном, на железнодорожной станции Арзамас-1. Причины этого взрыва до сих пор не выяснены, но одна из основных версий – диверсия западных спецслужб, хотя доказать это и не удалось. В результате взрыва образовались две соединённые между собой воронки глубиной в 3,5 и 4,5 метров, диаметром 26 и 76 метров. По официальным данным, а они, как правило, бывают заниженными, погиб 91 человек, в том числе 17 детей, ранение получили более 800 человек, взрывом был уничтожен 151 жилой дом, 823 семьи остались без крова. Было повреждено 250 метров железнодорожного полотна, железнодорожный вокзал, разрушены электроподстанция и линия электропередачи, повреждён газопровод, пострадали 2 больницы, 49 детских садов, 14 школ, в зоне взрыва оказались 160 промышленно-хозяйственных объектов…

Строить сверхважный для страны и «сверхсрочный» завод поручают военному инженеру, теперь уже полковнику, Константину Арсеньевичу Володину, за спиной которого стоял целый ряд реконструированных и построенных в кратчайший срок перед Великой Отечественной войной и уже в войну заводов боеприпасов. И, главное, им был построен завод № 3 по производству первой отечественной атомной бомбы, он же руководил освоением её производства. Потому понятно, почему ему поручили новое, не менее важное дело. Но не всё в этом назначении было просто. В мае 1951-го за строительство завода № 3 и освоение первых серийных атомных бомб К. А. Володин, как мы уже знаем, был награждён всего лишь орденом Трудового Красного Знамени, когда все другие, даже менее причастные к этому делу или вообще непричастные, получили более высокие награды. Сослуживцы К. А. Володина того времени объясняют это тем, что окончательно испортились отношения между ним и его непосредственным руководителем по строительству завода № 3, заместителем начальника КБ-11, научным руководителем которого был Ю. Б. Харитон, почему-то капитаном 1-го ранга, то есть вроде бы морским офицером, В. И. Алфёровым (надо понимать, на самом деле, смотрящим от КГБ), которые с самого начала были напряжёнными. В целом ряде книг, посвящённых создателям ядерного оружия, о В. И. Алфёрове приводятся самые высокие отзывы как об организаторе производства ядерных боеприпасов, в одной из статей он, «морской офицер», по чьей-то воле оказавшийся во главе столь важного проекта, даже называется директором завода № 3, каковым он никогда не был. Но в то же время есть свидетельства, что люди, причастные к Атомному проекту, его побаивались не столько как строгого, правда совершенно не компетентного в атомных делах начальника, сколько за грубость и невежливость, высокомерность по отношению к подчинённым. Скорее всего, по принципу «разделяй и властвуй» он был поставлен Берией не руководить, а надзирать, как противовес Б. Л. Ванникову, которого ему в недавнее время по приказу Сталина пришлось выпускать из тюрьмы.

В «Воспоминаниях» бывшего начальника военной приёмки завода в Трёхгорном Л. Г. Николяя можно прочесть, что после так называемого разоблачения культа личности Сталина В. И. Алфёров публично каялся на партийном собрании в Главке в своей излишней жестокости и бестактности к своим подчинённым. Но побаивались его больше даже не за это, а за стукачество. Всего лишь один факт. Во время, когда стали сгущаться тучи над выдающимся советским флотоводцем, легендарным Главкомом ВМФ Н. Г. Кузнецовым, В. И. Алфёров по своей инициативе, или кто ему посоветовал это сделать, подал наверх рапорт, похожий на классический донос, что Главком ВМФ преклоняется перед всем иностранным, мало того, передал англичанам чертежи парашютной торпеды, что пахло расстрельной статьёй. Чертежи на самом деле были переданы, но не по единоличному решению Н. Г. Кузнецова, а по решению правительства – как союзникам по антигитлеровской коалиции, ещё до начала холодной войны. Об этом случае можно прочесть в книге воспоминаний Н. Г. Кузнецова «Крутые виражи», где он презрительно называет В. И. Алфёрова «неким Алфёровым».

К. А. Володин не терпел никакой бестактности, не мог он терпеть и бестактности опекающего его руководителя – В. И. Алфёрова. Что называется: нашла коса на камень. И столь высокое и ответственное назначение К. А. Володина на Южный Урал, свидетельствующее о высоком доверии к нему как талантливому организатору производства, можно считать и опалой, грозящей при любой малой неудаче обернуться расстрельной статьёй. А в то же время, возможно, что Б. Л. Ванников, кстати тоже не отличающийся, мягко скажем, деликатностью по отношению к своим подчинённым, таким образом К. А. Володину помогает уйти от бестактного грубого прямого контроля В. И. Алфёрова в уральскую тайгу. Но не успел К. А. Володин спрятаться в уральской тайге, как вдруг В. И. Алфёров за «выдающиеся» заслуги в создании ядерного оружия идёт вверх по служебной лестнице и назначается начальником Главка – и К. А. Володин снова становится его подчинённым. В результате 23 февраля 1952 года приказом по Первому главному управлению К. А. Володин был официально назначен… всего лишь «зам. директора по общим вопросом союзного завода № 933». Так в унизительной должности зам. директора по общим вопросам он проработает более трёх лет – в самое трудное для завода время. Б. Л. Ванников после смерти И. В. Сталина был понижен в должности и не мог уже быть реальным его защитником.

И, поднимаясь дальше по служебной лестнице, В. И. Алфёров (начальник Главка приборостроения Министерства среднего машиностроения, заместитель Министра среднего машиностроения) с первого до последнего дня пребывания К. А. Володина в Трёхгорном «трогательно опекал» его. Приведу отрывок из воспоминаний бывшего главного инженера управления строительства Приборостроительного завода в Трёхгорном А. Г. Когана, характеризующий В. И. Алфёрова: «Где-то в 1960 году, весной, приехал заместитель министра Чурин и начальник 6-го Главка Алфёров уже в адмиральской форме. В мои функции входило подготовить все наглядные пособия и титульные листы проектных заданий для получения подписи начальства, затем присутствовать и дополнять, при необходимости, справочными материалами, отвечать на возникающие вопросы. Встреча была назначена на 10 часов в кабинете Володина. Время – 10:00, никого нет, и вот в 10 часов 30 минут в кабинет влетают Чурин, Алфёров и Володин. Володин даёт мне знак, обозначающий испариться из кабинета. Уходя, я слышал крики Чурина: “Тоже мне показуху устроили, накрасили, мог бы предупредить!” Алфёров в тон Чурину кричал: “Володин, жулики у тебя тут собраны”. Оказалось, что Чурина и Алфёрова завели сначала позавтракать в столовую (в малый зал), там они разделись. Позавтракали, а когда стали одеваться, у Алфёрова не оказалось шёлкового шарфа, атрибута адмиральской формы. Тогда их провели в цех, к Пятибратову А. Д., а тот накануне покрасил все сидения вращающихся табуреток в одинаковый цвет. И Чурин сел на одну из свежеокрашенных табуреток и прилип к сидению. Найти на месте растворитель и очистить штаны Чурина не удалось, да и неудобно было это делать в цехе. И вот Потапов А. Г. вызвал кого-то со спиртом и тампонами, что они делали со штанами, в какой позе кто стоял, и смех и грех. Всем за это попало. А главное, ни одного документа не подписали. Кашне Алфёрова оказалось в гостинице, он его не надевал, видимо, ещё не привык к адмиральской форме».

…Впервые Константин Арсеньевич Володин появился на месте будущего г. Трёхгорного летом 1951 года, когда ещё был директором завода в Арзамасе-16. Сначала он с начальником Первого главного управления при Совете Министров СССР Б. Л. Ванниковым, возможно, И. В. Курчатовым и с одним из руководителей Атомного проекта, заместителем председателя Совета Министров СССР М. Г. Первухиным, который родился в соседнем городе Юрюзани, делал облёт Южного Урала на самолёте, потом в составе группы с представителями военно-промышленной комиссии ЦК КПСС, КГБ почти месяц объезжал на вездеходах в сопровождении местных властей район от Миасса в Челябинской области до села Месягутово в Башкирии в поисках места для будущего завода и города.

Среди множества других остановились на трёх вариантах, среди которых нужно было выбрать один. Каждый из трёх вариантов имел свои достоинства и недостатки, свои плюсы и минусы. Один вариант был неудобен тем, что требовал прокладки железной дороги большой протяжённости. Это затянуло бы срок пуска завода в строй. Другой вариант вызывал опасение в нехватке промышленной и питьевой воды в засушливые годы. Третий вариант, южнее города Юрюзани, хотя и имел естественную природную защиту от посторонних глаз и был достаточно удалён от крупных промышленных центров, но не располагал даже в какой-то мере сносными проезжими дорогами. К тому же в этой местности выпадало рекордное количество осадков, местные жители называли её «гнилым углом» Южного Урала. Но с другой стороны этот недостаток оборачивался для того времени немаловажным достоинством. Почти постоянная облачность закрывала объект от американских самолётов-разведчиков, беспрепятственно летавших тогда над Советским Союзом на недоступной для тогдашних наших самолётов и ракет высоте. Это обстоятельство, возможно, и стало решающим. Хотя в это время американские и советские учёные уже работали над созданием космических кораблей, спутников Земли, и недалёк был тот день, когда с космических аппаратов можно будет сфотографировать любой, даже мелкий, предмет, находящийся на земле. Немаловажную роль в выборе места, наверное, сыграли первозданность природы, красота и чистота реки Юрюзани, а самым главным доводом было, видимо, то, что только этот вариант соответствовал главному требованию Л. П. Берии: в целях безопасности как можно глубже запрятать объект в Уральские горы. По этой причине уходил на второй план очень важный аргумент против: в силу особых географических, климатических и, может даже, геологических условий, по статистике Челябинского облздрава, этот район характеризовался самой низкой продолжительностью жизни в регионе.

12 марта 1952 года К. А. Володин в Москве подписывает приказ самому себе, что он приступил к исполнению служебных обязанностей заместителя директора по общим вопросам завода № 933 в Москве, а 7 мая – уже на месте. Неказистый обшарпанный письменный стол из ДСП, который он выпросил в Василовке в одной из контор и на котором он написал приказ № 1: «С сего числа приступил к исполнению своих обязанностей на месте», ныне как бесценная реликвия хранится в заводском музее Трёхгорного. Первое время Константин Арсеньевич жил на квартире в соседнем городе Юрюзани.

С этого момента началось привлекшее внимание целого ряда разведок мира, прежде всего ЦРУ США и МИ-6 Великобритании, строительство таинственного объекта под конспиративным названием «Хозяйство Володина». Если отечественные СМИ по понятным причинам глухо молчали об этой стройке, то забугорные голоса вели своеобразную её хронику. Темпы строительства завода в будущем Трёхгорном были не менее фантастическими, чем в Арзамасе-16, если не более. Если учесть бездорожье, суровый резко континентальный климат, температура за сутки могла измениться в ту или другую строну на 30 градусов, а зимой доходить до сорока, сорока пяти градусов, а все работы, особенно первые годы, как говорится, на свежем воздухе. Это всё стоило неимоверного труда тысяч людей, прежде всего заключённых. 9 апреля 1952 года в 10 часов 15 минут на железнодорожную станцию Красная Горка в глухую уральскую тайгу прибыл первый эшелон (35 теплушек, в которых предполагалось первоначально жить) военных строителей в количестве 750 человек, на которых ложился основной груз будущей гигантской стройки. А с ними – два трактора, 10 автомашин, 10 лошадей… В середине состава был единственный пассажирский вагон. Из него вышли капитан Глеб Григорьевич Амосов, подполковник Черноморченко (имя отчество установить не удалось) и некто в гражданском – В. А. Шаманов. Начались хлопоты по подготовке материалов для строительства бараков для заключённых, которые с интервалом в 2–3 дня стали прибывать на станцию Вязовую Транссибирской железнодорожной магистрали, участок которой в этих местах в своё время изыскивал выдающийся инженер-изыскатель, путешественник и писатель Николай Георгиевич Гарин-Михайловский, автор знаменитой тетралогии «Детство Тёмы», «Гимназисты», «Студенты», «Инженеры». Первым организовали лагерь особого режима для особо опасных преступников у каменного карьера, затем появились другие лагеря в тех районах, где сейчас расположена автобаза городского автохозяйства, очистные сооружения, теплица и объект Дальний.

Да, как и все подобные объекты в Советском Союзе, завод и будущий город строили (по крайней мере, валили лес, рыли котлованы под производственные корпуса, в том числе в сорокаградусные морозы, закладывали фундаменты и возводили стены) заключённые ГУЛАГа, причём (в целях той же секретности, чтобы потом, если кто выходил на волю, не мог бы разболтать) со сроками заключения не менее 15 лет, преимущественно же с максимальным тогда сроком – в 25 лет.

Даже я в 60-е годы, будучи уфимским студентом, приезжая в каникулы или на выходные к переселившимся в город Юрюзань родителям, на станции Вязовой не раз бывал свидетелем жутковатой сцены разгрузки этих вагонов. У прижатой к горам рекой Юрюзанью железнодорожной станции не было места для тупиков, и вагоны с заключёнными разгружали прямо с первого пассажирского пути. Привокзальная площадь была оцеплена вооружёнными автоматами солдатами с рвущимися с поводков собаками. Зрелище это было не из лёгких даже по тому времени, скольким человеческим трагедиям были немыми свидетелями будущие завод и город. Людей не жалели – ни заключённых, ни вольных.

В 1952 году в штате завода, существовавшего только на бумаге, числился 31 человек, тысячи заключённых были не в счёт, и только один К. А. Володин, старший по должности и по возрасту, заместитель не существующего директора по общим вопросам, знал, что будет производить завод. Уже к концу года были построены первые бараки на будущей улице Строителей, клуб, магазин. Первая зима была особенно холодной. Строили при полном отсутствии воды в зоне. Заключённые – народ смекалистый, предложили в бадьях для приготовления цементного раствора топить снег. Землю под фундаменты домов и под котлованы будущих цехов тоже отогревали кострами, а на ночь талую землю засыпали сухим грунтом. Наконец 1 января 1953 года К. А. Володин был официально назначен… и. о. директора завода. Штат завода в этом году увеличился ещё на 35 человек. 4 марта был принят от строителей первый дом из бруса, на первом этаже разместилось заводоуправление, на втором – мужское общежитие, к этому времени уже работали баня, парикмахерская. Началась закладка промышленных зданий и первых кирпичных жилых домов.

Курировал строительство завода до самой своей трагической смерти назначенный «английским шпионом» Лаврентий Павлович Берия. В феврале 1953 года он приехал на место будущего завода. С большой свитой. Три вагона были поставлены на Красной Горке под особой охраной в тупике на перевалочной базе.

Из воспоминаний А. Г. Когана, в то время инженера УКСа: «Это было время, когда были построены первые бараки, в которых разместилось управление строительство и “Хозяйство Володина”. Из любопытства мы ходили смотреть на бериевские вагоны, но близко к ним не подпускали. Со слов очевидцев, один вагон был для работы, второй – рестораном, а третий – спальный. Я лично Берию не видел, а его окружение, трёх генералов, видел, даже рядом стоял около управления строительства. У них была особая униформа: белые приталенные полушубки, папахи, на ногах белые фетровые бурки. Все холёные, высокомерные. Фамилий их сейчас не помню, но в сводках расстрелянных по делу Берии один из этих генералов был. Сам Берия в поле нашего зрения не показывался. Ходили слухи, что он занемог и сведения об обстановке на строительстве получал через донесения…»

1952–1955 годы – от первого колышка на месте будущего завода до первой авиационной атомной бомбы – начало начал Трёхгорного. Самый сложный и напряжённый период в истории завода и его коллектива. Прибывают всё новые и новые люди, отдел кадров перегружен, не успевает оформлять. В 1955 году было принято рекордное число работников за всю истории завода – 1097 человек. Бурным темпами идёт строительство на заводе и в городе, тем не менее наблюдается отставание от графика. В 1954–55 годах на строительстве работало уже 7,5 тысяч военных строителей, 2 тысячи вольнонаёмных и 12 тысяч заключённых, которые по утрам огромными серыми колонны под усиленной охраной с собаками тянулись на место работы, а по вечерам шли обратно в свои лагеря.

В Трёхгорном нет памятника создателям ядерного щита России. А я поставил бы памятник и безымянным заключённым, в неимоверных условиях строившим завод и город. Виноватые и безвинные «враги народа», растратчики государственных средств и убийцы, они по-своему искупили свою вину перед Родиной, их роль велика в создании ядерного щита России. Хотя памятником им – сам завод, только теперь не все об этом знают: стёрты с лица земли их лагеря, пулемётные вышки и бараки, стёрты с лица земли их могилы…

Я обращаюсь к воспоминаниям Юрия Васильевича Беляева, относящимся к первым месяцам строительства завода:

«На месте будущих цехов слева и справа от нынешнего центрального проезда были забиты колышки. И только на левой стороне, с дальнего от проходной края начиналось рытьё котлованов под 106 и 109 здания. Весь этот участок был обтянут колючей проволокой с вышками по углам. А в зоне работали заключённые с солидными сроками отсидок. Правда, у них была льгота. Она была сделана впервые в истории ГУЛАГа по инициативе Берии. Стимул для производительного труда. При выполнении нормы выработки на 115 процентов и выше им один день засчитывался за три. Механизации никакой: кирка и лопата. Ломами долбили котлован. Раствор месили вручную, кирпичи затаскивали на этажи на носилках. А так как заключённых было много, то строили очень быстро...»

Условия работы и быта заключённых были суровыми, если не сказать жестокими. Один из ветеранов Трёхгорного в книге о Приборостроительном заводе пишет:

«В 1953 году после смерти И. В. Сталина в лагере была забастовка заключённых. Лагерное руководство было взято в заложники. Начальник лагеря Журавлёв содержался в карцере на тех же условиях, что и он содержал там провинившихся заключённых. Заключённые удерживали свою власть в лагере 17 дней. Порядок поддерживали самостоятельно. Из Москвы приезжала специальная правительственная комиссия для расследования. Была стрельба с обеих сторон, но для устрашения. На определённых условиях заключённые сдались военным. После этого случая лагерное руководство была заменено, а части заключённых добавили срока…»

Но другой ветеран завода, когда я спросил его об этом случае, первоначально сказал, что ничего не знает о нём, не слышал, когда же я прочитал ему процитированный выше отрывок из воспоминаний его коллеги, усмехнулся: «Когда стреляют с обеих сторон – это забастовка? Это всегда называлось иначе: восстание. И закончилось оно не так идиллически. Это, видимо, редакторы или партийные надсмотрщики книгу подлакировали. Комиссия приехала. Для переговоров пригласили зачинщиков бунта на лагерную площадь, а когда собрались, был дан приказ пулемётчикам на вышках. Стреляли перекрёстным огнём не для устрашения, а на поражение… А оставшиеся в живых из руководства восстанием действительно пошли по этапу с добавленным сроком в так называемые штрафные лагеря, потому как расстрел после войны, как высшая мера наказания, был отменён. Трупы побросали в ложбину и землю сравняли бульдозером. Пока я не вышел на пенсию, я каждый день ездил мимо этой братской могилы, если присмотреться, она до сих пор заметна. А одно из главных требований восставших было, чтобы охранные части МВД, которые зверствовали над заключёнными, заменили частями Советской армии».

(Продолжение следует)