№9.2026. Рустам Нуриев. Второй Протороман, или Кое-что о Бисере

Продолжение. Начало в № 7–8.

 

Не программный Рассказ номер 3412

 

Нормально живу, а также дышу и даже пою что-то в нос. Город навстречу мне мурлыкает под июньскими лучами, прорывающимися через тучи. Ем апельсиновые корки. Варю пшённую кашу. Пью чай среднего качества. Хожу в белой рубашке по дому. Включаю и выключаю телевизор. Знаю, что есть такой славный населённый пункт – Камбарка. Снова как ни в чём не бывало верю в «Книгу перемен». Нормально иду и не ору, иду в лес пить пиво да с другом моим. Или вино иду я выпивать понемногу, мало-помалу.

Эх, научиться бы писать покороче да с сюжетом и с вымышленными китайскими именами что-нибудь притчеобразное, когда-то умел, однако.

Притчеобразное научиться бы сочинять, наблюдая за птичками, которым накрошил я хлеба немало. И влево, и вправо смычок контрабаса вызывает гудение струны ми. Возможно требуется путешествие, например, в Миньяр, город, который, вероятно, назван в честь 4-й струны вот этого вот контрабаса.

Дело в том, что возможность собирать буквы в слова, а слова в предложения вселяет некую уверенность в завтрашних сутках, когда дождь уступает место рассвету, когда стрекоза летит над поляной, когда мы остановились на полупути в Уфу из того же Миньяра перекусить хлеба и выпить воды в то давнее и дивное лето детства, когда отец молод, бодр и счастлив, когда мы ехали-двигались на попутных новых автобусах автостопа, на КАвЗ-685, свежепроизведенных на заводе, когда они срочно торопились куда-то дальше Уфы трудиться на благо Родины, когда было начало 80-х.

И нумерация названий новых рассказов совершенно легко объясняется, но я не буду ничего подсказывать, читатель – существо умное, оно и само может надрессировать бумагоизводителя и чернил губителя на ту или иную эстетику.

Нормально живу. «Нормально живу» – это такая звуковая арка, чтобы читатель не убегал к телевизору и прочим источникам иллюзий, поющим очень даже приторно. И при всём при этом великолепен плавленный сырок «Дружба» под портвейн и магазинный лаваш.

 

И вот «на этом, – как говорил вокалист “Аннигиляторной пушки”, Андрей Матвеев, – я попрошу выключить свои телевизоры».

 

 

5.1. Важное напоминание и автору, и читателю

 

*  *  *

 

Мамы нас не оставят в беде. Тут уж не до стихов.

 

А

Мама мыла раму

Лама была ли

А была лама, не была

Мы были нас много

Иные парус на челне

Налегайте на лечо

Чело мы нас были

Поправляли на правах рекламы.

Наши мамы нас не оставят в беде

Часовых мраморных

Руки и ноги мыли

Ламы ли мыли ли

Мы ли мамам будем

На склоне лет рамами

Панорама семьи

Лечо, пицца, макароны

Сыр, десять тугриков на «рикшу»

С утра на множество работ

Вот и всё. Мамы моей блокнот.

 

 

5.2. Интерлюдия ли? Да, интерлюдия

 

*  *  *

 

Ходил по сентябрю ночному в Пустую Степь, чтобы загадку Вакуума найти.

Такая песня об Уфе.

 

Второй Протороман будет ли или он был?

А Третий что-нибудь ест или есть?

Первый сократить бы, но это не точно, когда белый теплоход выдает фортиссимо гудком над Белой.

 

О, Самара! Улица Ленинградская!

Стремительно пою поэзию свою под баян, балалайку и маракасы юности, как будто рэпер я и виртуоз скороговорки, но не до этого мне, не пою, сижу тихо на берегу, слушаю мелодии и ритмы башкирской эстрады, и больше ничего не надо – Созерцание!

 

И Солнце! Великое Солнце и арпеджио акустической гитары в ля миноре, что ни на есть да слова о любви и природе в немудрёной песне на берегу, сыгранной дуэтом «Гитарист и Скрипачка», и скромно вторит Артём Л. этому арпеджио о том, что рокер он.

Он думает, что я рокер тоже.

Я тоже не думаю, что я тоже.

 

А я говорю полушёпотом где-то в Словакии, в городе Кошице:

«О, Самара! На Волге-реке чудесный город, дышит степь и маленький пивной заводик, и театр на холме, и спектакль в полуподвальном помещении – это событие ушедшего лета.

Но Златоуст ничуть не уступает Самаре, его аргументы: речка Ай и Уральские горы.

Радуйся, живи!

Вот и я в Уфе.

Уфа! Самаро-Златоустовской дороги железной середина!»

 

И если бы знал я только, какого найти сюжета светлого окромя тёмных, когда Темнота Сна под крепкое пиво актуальна.

Ведь я плыву на моторной лодке сквозь воспоминания детства о том, что есть такой город – Куйбышев!

 

И я видел тогда, как кто-то я, другой, иду по набережной к себе домой, когда на лодке плыл в деревню Шипово, где археологи когда-то обязательно нашли селение древнее других, иных.

 

Конечно, может, это я играл и пел про Арлекино кавер-версию в детстве номер Десять, и на ракете я летал вокруг Земли на территории детсада номер Пятнадцать, того самого тогда, летал и пел.

 

О чём-нибудь спеть не сегодня, но завтра другое крутится в голове,

«Ну круто!» – сказала мне Сотворённая Воображением моим Богиня, не уже, ну, может, и ещё не Тварь.

 

Как хороша в музее посуды русской утварь деревянная.

 

Наверное, на дивиди уже затëрты фильмы с моей песней и письмена, жизнеописания о некоем Сибирцеве, что не поехал никуда, исчезли тоже.

 

Но я всё равно покупаю на берегу шаурму.

 

Стихотворение новое додумываю!

Стихи мои хороши, да – хороши.

 

Я снова стою на вершине холма и чегой-то пою, сам не знаю, что именно.

 

И это невероятно и на грани фантастики.

 

 

5.3. Текст, который неведомо откуда взялся

 

Аптраган

 

Я сам этот рай предлагаемый мне номер 1 своими руками сломал, своими ногами растоптал

Недельки сквозь две

Без рассуждения влез с головой в рай номер два, да и там измена одна

В раю номер три грабли, совки и чужая мораль

В четвёртом скучнее, бездарнее и снова лица ваши, как мёд, очень сладкие и поучения Ваши, как в фильме немецком, приватные

Я о разводе бумагу солидную подписал

Потому, что на рай номер 5 не претендовал

В раю номер шесть внезапная жесть, с бронзою, кажется, принцесса та, Византийская в мир иной ушла, чтобы сказкою жизнь не была, чтобы гудела в недоумении моя голова, чтобы мог я слышать плачущие слова её вдовца

В раю номер семь я оказался безответственен совсем

В девятом раю другая, что приехала оттуда, где всем всегда 18, отказ от тех самых кассет вэхаэс, и потому орёт в горах интерес

В раю номер восемь я бросал об пол и почву в горшках и слова

Но толку-то, что я вновь в райской рутине и под ногами береговая трава

И я, срифмовав где-то в тетради из 90-х годов

Инструментов Отдела струнных времён

«Кровь и Любовь»,

Вышел на берег Белой реки, и криком и боем в кастрюлю вызвал я ураган

Ураган – мой настоящий друг – мне и сказал: «Я знаю, знаю о том, что у тебя снова то состояние, мною не раз наблюдаемое – Аптраган!»

 

 

5.4. Комментарий единственный здравый

 

И вот сочинил в свои 17,5 лет и даже перетащил из Первого, того, Проторомана.

 

*  *  *

 

Весёлой толпой бегут «Запорожцы»,

И мне прям в харю брызги летят.

И это Жизнь!!!

 

 

5.5.

*  *  *

 

Второй Протороман, сюжета, может быть, алчущий, а может, и не.

Пауль Маккартнеу и Болан Марк – рыцари Праздника Музыки, там, где в ряду одном Моцарт-Бетховен-Бах.

Пусть перечисление этих имëн самое что ни на есть обнаковенное и даже не очень тут оно самое, да и ладно.

 

По примеру Первого, наверное, ищет тоже перестановки букв слова «Протороман» этот Второй, что сочиняется на ходу и должен искать пародий на Авторскую Песню, хотя он и сам Песня Красивая и Моя, длинная-предлинная, даже если и наберётся не более 14 строк.

Автором Второго рад был бы я вот это нарисовать, напевая мотив, опирающийся на невероятный до мажор с большой септимой, где-нибудь в моей благословенной Уфе, в которой и парк над рекой, забетонированной концертами ВИА и джаз-оркестра «Глобус».

Когда детские мечтания быть не школьником, но дизайнером автомобилей или актёром типа кино, или мелодекламатором рэпа XVIII века, или сочинителем безумных песенок для нового Вертинскаго.

 

Но биография там, где она сейчас «между прошлым и будущим», я пишу стихи какие-то и даже смею играть то на контрабасе, то на гитаре, продолжая тайно восхищаться песней 1967 года Fool on the hill.

 

Эти скажут, что фантик – письмена мои, другие – да нет, это монолог Некоего Актёра Неизвестного Театра. Да – меня несло на крыльях Вдохновения и сэмплов чудесных, от которых динамика альбома про «Пианино, на котором просят временно не играть» в разумных пределах зашкаливает, альбома про пианино начала XX века или конца, или середины XIX, что находится в филиале библиотеки имени Валиди на улице Октябрьской Революции, бывшей Большой Казанской.

 

И я шёл сквозь Грушинский фестиваль с гитарой фабрики Луначарского 1971 года, и это было правильно.

 

Я тратил эти три дня на самопознание, но так ничего и не понял. Потом я думал, что напишу Вторую Главу Третьего Проторомана, но не написал даже для Второго Вторую. Я пил чай дома зелëный и даже не добавил ложку сахара, и это было правильно.

 

Пол Маккартни вот взял и записал ещё и ещё, если считать долго, аж с 1970-го, эти самые «Египетские Станции» взял и записал. А «Пëплы» записали о том, что, как бы там ни было, события могут пролететь и свистеть, как кнут, единым и неповторимым мгновеньем в 2020-м.

 

 

5.6. Мой священный рассказ

 

Среди недели я перестал с рефлексией бороться, я заявил не в 9, а в 49 о том, что Она это у меня, подобный снегопаду или дождю, уже не Взрыв, не атомный, а просто то, что во дворе как данность – скамейки, трансформатор и теснота парковки автомобилей марок всех.

Бороться перестал-устал, наивно полагая, что в лаборатории по физике что-то понимаю, и получил я два, я не ропщу, я брожу-хожу по Роще, по Зелёной.

И вот трамвайное кольцо, стою на остановке и перед тобою каюсь: «Я изменил тебе, прости».

Она не кается, она не Герда, твердит одно: «Не парься»; она себе и на уме, она сама.

Не ведаю того я, сообразить бы мог, но только лет через эдак 10 или 20. Она сама того и до того, не знал я, каялся.

Да не, нормально всё.

 

Трамваем я уехал Туда, где жил тогда. Трамваи марки той в Уфе все распилили на металл тогда, когда утекло Любовей штук 5 подобно трём цистернам воды.

 

Выяснилось, что Она до того, как я того, эт самое. Ну, а если такой поворот событий, так я не изменил вовсе, а отомстил, не ведая того.

И чё я извинялся?

 

В роддом я к ней не поехал. Хотя мог. Цветы там, все дела.

 

Она потом предлагала: «Айда, мол, давай поскрипим на диване». А я отказывался. Лицо такое ещё гордое делал. Ну она и говорит: «Не говори, что я тебе не предлагала». Я и не говорю.

 

Ах да, у неё муж есть, такой весёлый болтун, ни в чём не разбирается, но с советами лезет.

 

 

5.7. О книгах Детства

 

Я учился в школе номер 19. На продлëнке, в группе продлённого дня, в группе после уроков мы, второклассники, оставались в классе, слушали «Бременских музыкантов», делали, кстати, домашние задания, смотрели телевизор чёрно-белый «Крым-218», и ещё нам читал всегда Серёжа, «Денискины рассказы», он читал, сидя за учительским столом, мы его слушали, сгрудившись своими детскими телами, и с горящими глазами внимали каждому слову.

И я потом дома кино смотрел, экранизацию. А постарше стал, так нашёл в шкафу «Кирпичные острова» Радия Погодина. Зачитывался, да и проблемы в «Островах» были посерьёзнее, по-взрослому, чем в «Рассказах» Виктора Драгунского. Вот так я и рос, и в библиотеку мы с Серёжей ходили. Такие вот кинокадры, фрагменты детства.

Да! Тот второй класс, что слушает Серёжу, в моей кладовке памяти так и остался в кладовых Воспоминаний.

Я всё позабыл из того, что было в этих книгах, но помню Свет, что до сих пор неярко светит. Но яркость в памяти нужна не всегда.

 

 

5.8. Обыкновенные стихи

 

*  *  *

 

Я вышел в коридор

Там пахло борщом

В нём явно намеками

Запахи тлели:

Чеснока, свёклы, капусты, молодой картошки, говядины из самой сердцевины туши, предвкушения рюмочки, лука, ну, конечно же, и будущности попадания в суп сметаны.

Запахи ползли вдоль крашеных стен

Пятна их оседали и на полу, и на потолке

Я постоял немного и умер

 

 

5.9. Обыкновенные стихи ещё

 

*  *  *

 

Если верить мультфильму без названия,

То дыры времени проглатывают текучку событий

И не стесняются этого. Дыры-дуры…

Конечно, желательно стоять не на этой стороне, а на той.

Но Натуля не поймёт…

Но Аэлита подскажет…

Но чу… пойду искать синтезатор…

«Поливокс»? Да – «Роланд Джи Ви – 35».

И вообще, как Вас зовут, красавица?

Меня-то?

Ну, да…

Жанна…

О…

А Вас как, не очень тактичный молодой человек?

Меня Вольдемар зовут…

Не может быть.

Ну как: «Не может быть»? Ну как?

А вот так…

Я Вам не верю, я Вольдемар – я сейчас это по паспорту проверю.

Ну вот, Жанночка, ничего, что на «ты»? смотри, вот написано:

«Вольдемар Миронович Николадзе»…

И правда – ну что мне остаётся теперь? Верить Тебе да падать в обморок…

О, как Ты приятно падаешь в обморок на ощупь в мои большие ладони…

Я тебя сейчас домой отвезу на мотоцикле с коляской…

Валяй, Вольдемар, коляской меня после паспорта уже не удивишь…

И жили долго и счастливо и умерли в один день

Где-то в окрестностях города Екатеринбурга.

 

 

5.10. О том, что я не устал

 

Надо написать новую пьесу.

Но она сегодня не пишется.

И персонажи не придумываются никак.

Будто на сегодня так и суждено,

Вдруг завтра придут действующие лица с именами и фамилиями?

Вдруг завтра сами по себе нарисуются шесть или пять действий?

Вдруг я завтра смогу не выбешиваться от песни в духе «спокоен ворд» из банальных оборотов из избы некоего самовлюблённого идиота с хорошим аккомпанементом?

Сегодня не могу, но жду, когда телевизор перестанет петь нечто вот это с избитым припевом – что по тексту, что по мелодике.

Вдруг я завтра прослушаю лекцию, как правильно гармонизировать мелодию?

А сегодня я выматерился на закадровый женский голос, предлагающий помедитировать и расслабиться под волны медленной гармонической последовательности из телевизора.

Вдруг я завтра не включу телевизор?

Всё-таки включу.

А сейчас я пишу некий текст заместо пьесы, не отправленной ещё, так как не написанной на 25 тыщ знаков пьесы.

А сейчас я открываю холодильник и догадываюсь, что картошка сошла с рельсов мироздания и радуется своему медленному гниению.

Я вижу в телевизоре тот самый расслабляющий текст с выключенным звуком, но не обращаю на него внимания и пью на ночь глядя молоко, потому что у меня стабильное нежелание спать в час ночи.

Вот в прошедшую пятницу не состоялось моё выступление только потому, что сложились некие обстоятельства на некоем мини-фестивале, оттого что слишком много приглашённых, оттого что я был предпоследним в списке, что, конечно, для меня почётно, и у меня нет обиды, я всё понимаю и принимаю, с тобой я был счастлив, пока мы были с тобой вместе, дорогая А. Наверное, хорошо, что ты ушла. Это очень хорошо, наверное. Наверное, весьма это.

Зачем мне эти виды гор и она по телевизору, я поеду сам на какую-нибудь гору куда-нибудь под Златоуст с турфирмой, и всё такое прочее.

Гора мне ничего не скажет, река мне ничего не споёт. А я придумал, будто три дня пел, как будто четыре ночи говорил, с крыльями невидимыми за спиной и поставлю чайник.

Я не обращаю внимания на беззвучный телевизор, отвожу глаза от медитативного текста.

Но и пьесу я не пишу сегодня.

Завтра, что ли?

Да ладно, не вру я себе.

В рекламах культ потребления.

Я не отказываюсь быть потребителем.

Я ей сначала 11 роз подарил, а потом везде заблокировал, то есть во всех сетях, только вот забыл в одной-единственной, это подсознание лазейку оставляет для Неё (или для меня).

Устал ли я от себя?

Боюсь, что нет.

 

 

5.11. Два синуса сорока пяти

 

Если синус 45 умножить на два, то получится ровно корень из Двух, тот самый коэффициент, что отличает частоту ноты до от частоты фа-диез. Фа-диез относительно до – это тот самый тревожный интервал, что чуть выше чистой кварты и чуть ниже чистой квинты в нашем бушующем мире хорошей темперированности.

Два синуса 45 градусов или равноименных два косинуса – корень из Двух.

Здесь геометрия, там звуковысотные тайны.

А Пифагора как будто на Праздник не звали, но он и есть флажолеты гитары и эффект флейтового передувания, и в общий, крутящийся шланг в руках весельчака гофрированный шланг на ветру, и когда «только ветер гудит в проводах» и даже, как мне и не стыдно это говорить, это осколок эха, тысячу раз пронзивший, так сказать, тугую высь.

Но я не унываю, я сочиняю новую песню про цветы, чтобы девушкам в зале понравилось. Лишь бы не петь мне в головокружную Новогоднюю ночь про «10 стрел».

Ах, эти три ноты тритонового интервала группы «Блэк Саббат», они вызывают трепет и сладковатый ужас, что говорят мне: «Выкинь на улицу пресловутый твой Сахар Страданий».

Периодически.

 

 

5.12. Зарядка завершена

 

Вот и хорошо, что она ко мне не вернётся. Жаль, что и это не точно, зато хорошо, что «всё пройдёт, пройдёт и это». Не вернётся, значит, не нужна, вдруг стало ясно. Меня везли на санях, запряжённых в лошадь. Лошадки добрые, оказывается, и великий замёрзший водопад на реке Зилим, а что ещё для счастья надо? Вот такой вот восторженный свинг. Как будто я не знаю, что рок-н-ролл переводится как «качайся и крутись».

 

Телефон, конечно, периодически разряжается, и это нормально, но вот только что зарядка завершена.

Тем более как утверждают стихи моего знакомого незнакомца из Уфы: Кричал я про троллейбус синий

Но года три или четыре

По Айской синий не бежит

Зелёный вверх троллейбус

И троллейбус белый

Меняется на свете всё

И даже цвет электротранспорта

Подвержен изменениям.

Но я не унываю, молод потому что я.

 

И мне почему-то неохота играть в составе ВИА Анонимных Алкоголиков.

Вот и всё, вот и всё.

А что всё?

Всё и всё.

Нет уж позвольте, что именно?

Не скажу.

 

 

5.13. Ненужные объяснения

 

«Солнце златотканое» – оно ведь как – оно и так и сяк. Оно вне понимания, пока я не скажу о том, что я вычитал это словосочетание в советском вузовском учебнике по истории советской музыки, это словосочетание было штампом из романсов 1920-х, которые, видимо, были спеты в неких ресторанах.

Ну и в Первом Проторомане, не во Втором, я использовал словосочетание как таковое без объяснений. Советские учебники – вещь толковая, вещь полезная. И вообще – можно песню сочинить про Златую ткань невероятно высокой температуры термоядерной реакции превращения водорода в гелий. Ну что-то разволновался, умничать начал.

Гелий в дальнейшем превращается в тот же кислород, атомная масса растёт, и вот уже на периферии Звезды по имени Солнце раскалённые металлы типа железа, где ещё больше и больше масса атома. Больше я ничего не знаю.

Я ведь этот, как его, контрабасист, мне Эдгар Варрез ни к чему. И ничто не превзойдет облака Энгра.

 

 

5.14. Маленький рассказ

 

Я пишу текст о том, что я пишу текст. Или вовсе не пишу вовсе не текст.

 

Мелодия польского фильма 1971-го плавно перелетела во французский 1981-го. И мелодия, и актёр пересеклись в некоторой точке линий своих судеб.

 

Теперь он действительно улетел на вертолёте – Жан-Поль Бельмондо.

Ох уж этот чёрно-белый фильм из закромов моего зрительского прошлого – «На последнем дыхании»:  обаятельный вор из сумочек доверчивых девушек, персонаж, погибающий от пули в спину от полицейского, пули, что и закончила сюжет и фильм Годара. Удалось мне посмотреть в начале 90-х по телевизору «ох, уж этот фильм».

 

«Да ладно, ничего страшного, мы смотрим кино и всё понимаем».

 

«Профессионал» – фильм с мелодией Морриконе в моцартовых интонациях, в котором он, то есть персонаж, не смог улететь на вертолёте, что вот уже весьма и зримо появился в финальном кадре, герой-персонаж получает и мелодию, и пулю от сюжетной линии фильма, который не Годара.

 

Зато на видео в ютубе в 2021 году он, актёр, действительно улетел на невидимом вертолёте. И те, что были по ту сторону экрана, в зрительном зале вдруг оказались по эту сторону, но вертолёта так и не увидели, того вертолёта, что улетел с актёром и героем.

 

И всё, что они смогли сделать, те, что смотрели фильм 1981 года, те, кто оказался по ту сторону зрительного зала, не более чем аплодировать, не скрывая слёз.

 

Теперь он действительно улетел на вертолёте.

 

 

5.15. Я спокоен

 

Нужны ещё микротексты!!! Только чтобы что?

Как будто не знаю ответа. Нужны ли или многослойные, или в две строчки вирши?

И того и сего тут есть. Там, где происходил «Трактат о Морозе», всё ещё находится тот дом. Но он потерял свои заборы, сарай, баню, огород – другие хозяева, те, что после нас, и те ушли оттуда. А ведь я обещал себе Серию Трактатов, нет не появилась ещё.

А Мороз и Солнце по-прежнему перемешиваются в алхимической реторте Пушкина, и снова и навсегда зимний чудесный день, и снова я школьник, изучающий Пушкина и Тургенева.

Иллюзия и это.

Вот и ещё нарисовался текст не микро и не макро.

 

/…/

 

6.1.1. Стихи о Проторомане Первом для Второго

 

*  *  *

 

Не наплевать ли на?

Проще простого.

Простоять на утёсе часа два,

Ну и ладно.

Ветер, море и шевелюры длина –

Всё это моё.

И потому-то просто-напросто

Гитара моя играет напористо,

На неприятности не наплевать ли,

Которые ничтожны весьма по сравнению с историей Кота Леопольда – джаз, это самое пока не того, ну да ладно.

Не наплевать ли на пустые слова старых друзей и на слова старые новых друзей и пустых?

Не пройти ли мне мимо скоплений людских и, тщательно прожевывая пищу, не испытывать сожалений о несделанном нашим поколеньем?

О, да – я вернулся, вернулся домой из города Стерлитмака и ещё из Сьерра-Лионе –

И промолчать бы, наблюдая чужую глупость и понимая её как благословение на «Да здравствует мой ум».

Так здравствуй, здравствуй, дерево, Я обниму тебя лицемерно,

Пытаясь представить уверенно пространство тридцатимерное,

Пока мама Поэзия ищет, кажется, меня, сбиваясь с ног, когда папа Баллады ПротоРоман варит мне суп событий, когда сам я сижу на чердаке снесённого эпохой энной энного дома и, расширив глаза, до наивности верю в Книгу Ицзин.

И я нашёлся на улице Лунной, пишущий новые строчки Три видимо-невидимого смысла.

И так-то вот, а не эдак.

Я бегу двигать состояние струнного инструмента из состояния «лево» в состояние Правды.

Непредсказуема весна, непредсказуема.

 

 

6.1.1.1. Программное стихотворение-зарисовка

 

*  *  *

 

Жил Махмуд Кильдиярович, башкирский музыкант, чаю с мёдом любил он чашечку каждый день отпить.

Потом Махмуд Кильдиярович, протерев полотенцем ладонь, играл на баяне мелодию «Как много дум наводит он, вечерний звон».

 

Его друг Ильшат Мухаррямович объяснял, что существует ещё и курай, и утверждал, что только игрой на курае лучше, чем на баяне или гитаре, воспевать родной наш край.

 

«Ильшат дорогой Мухаррямович, на курае ты сам давай, я только могу, на баяне играя, счастьем мелодий дышать. Пойми меня просто правильно и движенью души моей пожалуйста не возражай».

 

«Любезный мой друг, Кильдиярович! Не только баян и флейта, не только аккордеон поют о дуновении ветра…» – Мухаррямович о курае говорить дальше не стал. Электричка Дёма – Аша прибывает минут через пять на уфимский вокзал. Обнялись друзья на перроне: Мухаррямович в Иглино уезжал.

 

Махмуд Кильдиярович сжимал в руке ручку баянного чемодана, и ничего более слышать или хотеть он не желал. «Ну что же, – решил, за окном наблюдая за скачущими проводами и гремящими мостами, Ильшат Мухаррямович, – я запишусь для освоения песенного башкирского материала в кружок, где мне дадут основы игры на курае и, может быть, даже вокала.

Вот только как сразу через неделю – выйду я в отпуск свой долгожданный».

 

6.2. В ожидании прослушивания пластинки

 

Какое такое сочинить бы стихотворение, чтобы на мгновение несомненно увидеть бы в глазах своих в зеркале свет в 60 Ватт мощности о том, что песня придумалась, спетая в диктофон, уже в качестве трека номер 6 записанная не без помощи «Поливокса»? И от радости.

 

Чтобы поставить пластинку в проигрыватель группы «Прокол Харум» обязательно.

 

 

6.3. Утëр нос

 

Еду я, значит, в лифте вместе с первой моей учительницей, мы на одном 8-м этаже жили в то время, мне уж 28, взрослый вроде бы.

И я показываю моей учительнице газету с моими опубликованными стихами, опубликованными при поддержке Касымова, вот только что на днях.

А учительница моя говорит: «Молодец! Утëр всем нос».

Так она сказала про моих одноклассников, которые оказались не способны сочинить хоть что-нибудь, оказались в своих экспедиторских жизнях, но никак не в поэтических.

Вот потому я и утëр нос.

Всё правильно. Первая учительница права, не просто так, а на всю жизнь.

 

 

6.4. Где двери дома, куда нельзя зайти?

 

Песня ансамбля «Двери» волшебна любая из любого альбома, так как люди в коллективе прекрасны, пусть и не без тараканов в голове некоторые, такие вот издержки производства волшебных песен.

Почему я не могу сопоставить факт того, что я был в Лос-Анджелесе и альбом L.A. Woman как близкие субстанции, словно два ботинка при ходьбе? Или могу?

Не надо думать об этом, чем больше думать об этом, всё исчезнет, вот это вот волшебное из любого альбома.

 

 

6.5. Дурак – это нормально

 

Я Вас любил, перелюбил

и перененавидел

Я изменил, и Вы мне изменили, кто раньше, позже кто, какая разница?

Вся Ваша безалаберность при обещаниях счастья как удар под дых.

Ну, я не знаю, о себе я не скажу, что тоже никому не обещал, я тоже был не прав, чуть больше, чем слегка, по крыше, по наклонной снег, как по стеклу рука ладонью тормозит.

И дождь кричит, и ветер, и листва вся грязная, но золотая вся.

Хожу по новой жизни, как дурак

И это всё-таки нормально.

 

 

6.6. Реплика о Весне

 

Реплика придумана в 2020-м, но ничто мне не мешает поставить дату «1994», потому что я бы хотел, но понимаю вероятность возможности, да ещё и график надо рисовать, когда нужно купить Камалетдинову 10 литров пива.

Какая именно реплика, я умалчиваю, да просто потому, что не помню.

Можно переделать цифры из 2020-го и 1994-го в 1920-й и 1894-й, и всё повествование вот уже и в начале XX века, а не в конце.

Те самые, которые мои прадеды разных линий, не имели свободных минут рассуждать так, как я, думаю я так, у меня ведь есть минуты свободные.

Вот бы сейчас испереживаться на тему выброшенных мною добровольно добротных текстов, мною сочинённых в 1995-м (не в 1895-м) по глупой прихоти. Но я только что переносил с места на место контрабас, и, значит, я немного устал. Нет, я не пошёл пить пиво с Камалетдиновым в том числе.

И вот она, вот – Весна, здоровенная Вевевесна-а-а!!!

 

 

6.7. и 6.8.

 

О 6.7. и 6.8. А. П. Филиппов, главный редактор газеты «Истоки», сказал: «А слог-то хороший!»

 

 

Скольжения

 

Однажды В те самые дневные солнцестояния я решил поверить, и вот он я въехал в веру. Неосторожная слововая сливовая ветка утюжит читабельность, и весь замысел рушится, замес теряет тягучесть. Бесконечные путешествия в микромире атома, лёгкая прогулка в макромире Галактики, двухголосная фуга – моя двойная маска. И если снится поражение, то снится что-то, а победы остаются на этой планете. «Ведь так не бывает на свете, чтобы были потеряны дети».

Макароны макромира, они же аэродинамические трубы – ураган бахромит сумасшедшего профессора. Ну зачем нужны фотографии выскочек Джаггера и Ричардса? Мне бумага нужна, текст писать негде...

...Всё будет хорошо. Бахромит космонавта-профессора, блестит пластинка антикварного болгарского «диско», и всё вышенаписанное уже было, только в других сочетаниях. Я где-то всё это слышал...

Весь мир сквозит через меня. Настолько, что любая муха в ухе жужжит.

В моей песне всё больше опечаток-заплаток, и город растянулся как гантель-тоннель, и половина бытия поселилась в тёплой маршрутке. Песня мерцает как Полярная звезда, но какое дело водителю до всего этого, если он отвечает за моё житьё-бытьё?

Колокольчики и дым регулярны-сингулярны, я боюсь таких терминов – он намекает на некую глубину, но это не глубина, а скольжение по поверхности пруда, и в этом рассказе тихо, как в омуте, и в этом бормотании самообмана прячется попытка посмотреть на себя со-бытийного.

Со-бытие – просмотр фильма обо мне мною же. Я лёгкий, как птица, и перевёрнутая мозаичность летнего денька из сундуков детства сверкает солнечными зайцами. И перламутр электрооргана «Юность», кстати.

Я лежал навзничь на холме среди цветов – я снова уснул, проснулся снова – мой корявый почерк продолжал вздыхать о середине солнечного дня – я спал – всё вокруг спелось из запаха трав и видеоизображения стрекозы, сидящей на моём ухе.

 

Нужно придумать новый рассказ, прямолинейный, как солнечные лучи, и всего-то нужно изорвать в клочья старый и склеить его заново так, чтобы никто не догадался. Я не знаю того, кто всё это сочиняет – я всего лишь персонаж-автор.

Гравитация управляет рассказом. Пушкин, наверное, будет сочинять эти слоноподобности. В голове обрывается знание знания, которое съедает богиня забывания.

Ясно, что я никак не изменился со времён школьных каникул, может, самая событийность произошла именно тогда, а сейчас только и осталась середина весны.

Калейдоскопичность рассказа найдена давным-давно. Вместо сочинительства найдётся и другая авантюра, я думаю, что разбрасываться водой тоже неплохо.

Неплохой рассказ, видите ли, выходит, я горжусь им. Посмотрите на мой рассказ – он похож на прогулку пешком – жёлтые поля переходят в зелёные, ёлки и сосны чередуются с берёзами, снег тает, зелёное лето заглушает грохот поезда, урбанистический вид ловит едва заметные движения тени, и то, что я слышу в чужом пении, возможно не слышит сам певец. Тембральная краска прячется, не стоит выводить её на чистую воду – неинтересно будет. Лучше поискать немножко где-нибудь в шкафу шапку и варежки – «и вперёд на лыжи»...

Познание выводит на чистую воду всё подряд. Пусть Бетховен в последних фортепианных сонатах пришёл к высокому словов пафосу, но, возможно, это и есть тот тембр и короткое всхлипывание в жилетку, она так нужна усталому путнику.

Вседвижение или ничто? Поиск покоя или бегство – бег в колесе?

 

Водоворот вчера-сегодня-завтра вышвыривает на берег, затягивает в плывучую живучесть. И это только видимость, и шапка-невидимка – это уловка.

Смысл – уловка бессмыслицы, бессмыслица парадоксалит ситуацию, и я смутно догадываюсь о том, что всё повторяется. Я спрячу пафос в карман, на серой центральной улице зазвенит трамвай. Я нажму кнопку «плэй», и октет современного композитора Чистякова заслезится гобойновиолончельно самым медленным в мире Адажио и сосулька упадёт.

Я боюсь, что я инопланетянин, я боюсь бояться, а вы не бойтесь. Омар Хайям ко всему относился легко. Даже последний из могикан спасётся на ипподромном тотализаторе.

Крайний Север отчаяния и Юга, где халва – так и проходит моя вероятностная линия, которая нарисована для хиромантов. Я поскользнулся на сентябрьском искушении, я встану и пойду, раздвигая мир плечом... Этот круг эклектичных ипохондрических улиц Центральной и Телеграфной я пройду в тысячный раз. Чем дальше, тем страшнее в лесу я увидел белку, и мне захотелось петь, и эта оптимистическая комедия была тщательно продумана в золотые детские годы.

Бытие сельмага ещё как рифмуется с Эйфелевой башней, Санкт-Петербург вспоминает уик-энды на Урале, и ещё немного и я запою географическую восторженность.

В каждый рассказ я бросаю, как в печку, свои фобии, самоповторы, иллюзии. Моя борьба – скольжение грузовика в грязи. Птицы поют, я не знаю, соврал ли я себе «вот здесь, на этом самом месте, сидя на белой полосе». А теперь застольная лирическая «В добрый час, друзья, в добрый час».

 

 

Что-нибудь

 

Если ничего нет, то это уже хорошо, попытки написания о том, чего нет, уже громоздятся. Осы строят гнездо, осы самоокружаются. Ничто окружает себя, цепляясь за нечто, ничто продувает нечто сквозь дырки. Изба старости погружается в забытье, новостройки «знают» архитектуру забытой избы и потому строятся по-старому. Весна ломает льды, а лето умиротворит кого-нибудь. Ничто и нечто с лёгкостью превращаются друг в друга. Лето и меня успокаивает. Лампы дневного накаливания уютным зимним вечером имитируют лето. Как такового нет рассказа. Я пишу нечто, забирая ладонью воду из родника. Нечто обрастает из ничего, дождь собирается в малозаметном небе. Если я расскажу о своих повседневностях кому-нибудь, кто-нибудь и раздует из ничего что-нибудь. Что-нибудь пишется. Я пишу что-нибудь. Хорошо, что есть где-то в архивах документальные фильмы Свердловской киностудии – в них ничего не происходит, медленная кинокамера фиксирует медленную речь медленного горожанина-селянина, теперь-то понятно, что некуда спешить.

 

 

6.9. Правильная усталость

 

И вновь среди меня, не пишущего чьи-нибудь стихи, – смятение. Не продолжать ненавидеть тебя или выпить 10 лет тому назад после водки пива? Но я из комнаты не выйду, но на работу я поеду, потому что надо жить, любя терпение.

Но я не въеду в размышления свои: то звездолётчик я наивысочайшего класса, то я вон тот, который что-то громко говорит и жестикулирует, готовый разораться, надо или не надо.

Тем более палиндромы будто бы кончились, но что мешает мне прочитать какой-нибудь словарь, какой-нибудь январь, какой-нибудь август, но я продолжаю петь что-нибудь своё и непонятное о том, что «сход снега и льда возможен». Пусть я цитирую вывески уличные и книжка моя Юрьевичу понравилась, да ладно, не буду о книжке ничего.

Я ведь что: на велосипеде на работу еду аккуратно, светофоры уважая. И скоро сквозь пургу на электричке уеду я в Миньяр. Зачем не знаю.

Снова выговорился я самому себе, зачем не знаю.

 

 

6.10. По диагонали парка

 

Когда-нибудь мы шли по диагонали парка, уходящего то вверх, то вниз, и для меня было честью помочь ей спуститься с лесного возвышения на тротуар, спешащий мимо парка города. Куда-то мы не спешили. Множество первых снежинок улеглось послушать вздор, который я вспоминал, глядя на перпендикулярную реку, она ещё не совсем замёрзла, она ещё не совсем замёрзла…(2004)

 

«А Ты замёрзла?»

 

«Нет, что Ты»

 

«Зачем-то я пишу о Тебе»

 

«Ты не сколько обо мне, а про нас. Мы для тебя, наверное, эфемерны»

 

«Нет»

 

«А вот ответ, изреченный Тобой, быть может, является ложью»

 

«Но я всё равно думаю о Тебе, как это ни банально»

 

«Боюсь, что ты это делаешь, как Первый из Эгоистов»

 

«Всё-таки Ты замёрзла»»

 

«Да нет, я ведь давно уехала к Другому»

 

«А я почему-то думаю, что никуда Ты и не уехала, при своей или моей неправоте»

 

«А я думаю, что ты так глубоко и далеко врёшь, что, не морщась, обманываешь меня по три раза в день»

 

«Я тоже так, наверное, думаю, или я запутался в этой вот женской эфемерности»

 

«Я подозреваю это, и я знаю, ты согреть меня хочешь, или всех Нас, а не только Меня одну, большой и тёплый ты мой человек»

 

«Я запутался»

 

«Ничего, распутаешь, всё будет хорошо, да у тебя и так всё хорошо, у тебя всё складывается, и не стоит тебе так рьяно меня помнить»

 

«Ладно, постараюсь»

 

«Постараешься – да только эти наши с тобой друг дружке телеграммы есть Красивая Песнь, которую Ты ещё напишешь для Читателя, для Меня, для Неё, для Них. Только зачем ты Всё Это пишешь, описываешь, зарисовываешь, как ещё там можно это обозвать?»

 

«Ну, я цинично пользуюсь своими, так сказать жизненными (а какими ещё?), впечатлениями. А ещё иногда я при Тебе напиваюсь до правдивой болтовни, что, собственно, и есть безумие»

 

«Река ещё не совсем замёрзла»

 

«Но мы не шли с тобой по диагонали парка»

 

«Но мы шли с тобой через весь город, и я кормила тебя супом, когда мы устали и зашли ко мне. Разве этого мало?»

 

«Да, моя хорошая, не мало. И я не знаю, что мне делать»

 

«Успокойся, и всё тут»

 

«Спасибо. А Ты не замёрзла?»

 

«Да, простояла тут с тобой, продрогла немного, не даёшь мне помолчать»

 

«Тогда я Тебя обнимаю»

 

«Да»

 

Если Автор скажет что-нибудь из газетных вырезок из хроники чьей-то Жизни, то рухнет нерушимая Поэзия, но если Поэзия – нерушимая, то ничего не рухнет. Нет, нет, нет никакого Краха Всего. Жизнь всегда пересоберётся. Завтра Всегда будет лучше.

 

 

6.11. Приятное удивление

 

Дом культуры в Волковой Поляне не разобрали на брёвна, я заблуждался, бывает, но я так и не доехал в ДК, видимо, так и должно было случиться.

Посреди леса, помню, у речки думал искупать, не искупаться. Так и не решил ничего.

Я заблокировал и хорошего друга, и чудесную В., с которой мы целое лето держались за руки, а прекрасную Р. испортил квартирный вопрос, пришлось захотеть развода и продолжать писать Первый Протороман, когда он не знал, что он Первый.

Недавно я купил километр магнитной ленты, не гектар, конечно, но всё-таки.

И ещё охота поискать чего-то на ленте своей сети из стихов, чтобы добавить в Протороман-2 изюму, но виноград почти кончился, и я уехал в Дëму чинить новую гитару, без дëмского ремонта гитара не гитара.

 

 

6.12. Третья буква алфавита

 

Вчера весна ворвалась ветром в вигвам высшей верностью Времени

Вне Волжских вод вдоль волшебной Верхнеречки весна верю во вторник великолепная вот-вот всё вот весна вот вопящая выпь вне всяческих волшебных выговоров внешней велеречивости Вторящего

Великим вряд ли вновь.

Вовсю Вышний Волочёк вверх выработка всего взрывного Волковски вредного вышел выть витально веером выворачивая врунь Вести вчерне выгода варила ваксу выхухоль видел выхухоля видящего выхухоля видящего видения верняк.

Вы внезапно вышли в ветровке возненавидеть валета валет внимания внял выход вышел в вараны.

Выпала влага – весна.

 

 

6.13. Дума

 

Да дело думы длится.

Длинный дверной день древних.

 

День-деньской драйвом держит дрожь диалектики джаза деловая дарбука.

Дождь демонстративно делит деревню двумя делянками.

Десна длится длиной дней десять-девять.

Дров достаточно дому держать достаточно дыма.

Да дудочка думы доводит до дураковаляния. Драки делятся деревенскими душными деланиями довольства.

Дрель дистиллята донельзя «два-о-аш» – декларация.

Диссертация до дому, до дворца деланно долетела дырами дневника.

Детство дышит демилитаризацией дверей.

Джим Доррисон – друппы друзей докалист «Дорз».

Диминуэндо дивертисмента до до.

Долго дело делается да дескать долгота Дакоты должна декором доходить до драмы.

Да – дума!!!

 

 

6.14. Баржа Белой

 

Баржистая буржуазная баржа Боржоми

Бревенчатая бочками белеет берегу бликами Белой.

Баргузин бережливо Броди бальными банджо, бандонеонами

Башни блюза бывают брезгливы «Блестящих»

Бартер банками Брагоброжения безбрежный

Безбрежная безграничная белость бумаги

Бескрайне бежит благодаря более безобразно безопасно больницу бродом.

Балуюсь Белорецк Бирск Благовещенск богатство ботинками быстрыми брожу.

Брошь блестит благодарно «баблу» – бывает.

Баба Бориса беспокоила

Борис был благообразен

Баба Бориса боролась

Борис борьбе был близок

Бок Бабы балалаешно блестел.

Бравада Бориса бесцельна

Баба была бесценна

Было, бывает, будет!!!

 

 

6.15. Исповедь Мягкого Знака

 

ЛошадЬ Ноль ногЬ.

УсталостЬ.

 

 

6.16. Наилучшая из буквъ

 

ЗнакЪ ДомЪ! ТвёрдЪ.

ТортЪ емЪ. ЖивЪ!!!

 

 

6.17. Ынтересное

Ыдырка Ыбыблика Ых Ыперация «Ы»!

 

 

6.18. Фьюлософия

Юмозрительно Юнг юродив?

 

 

6.19. Экстренная скороговорка

Эксперт экспериментов эстрадой эмпатически электризован.

 

 

6.20. Не тщеславная буква

 

Ямайкой якшаться ядрëно

Янаул яранге язвит.

 

 

6.21. Слово на «А»

 

Первый Протороман говорит Второму: «Он, этот самый, напишет что-нибудь Третье?»

Второй и говорит: «Автор этот хотел придумать мистификацию обо мне и о тебе. И тут же говорит, что не готов».

Первый Второму: «Лучше бы Баховскую виолончельную прелюдию как следует выучил бы на контрабасе».

Второй: «Вот именно».

Автор: «Да я вообще-то на гитаре «Лето» Пьяццоллы играю».

Первый и Второй: «Аргумент!»

 

 

6.22. Светлый палиндром

 

«А Роза упала на лапу Азора». О, этот пёс, он дышит Ветрами Осенними и Снегопадами, Дождями и Бризами Атлантическими и Водопадами островов Океана Великого. Азор прощает меня, например, во вторник, хотя я ничего не знаю об этом.

Я просто везу, я грузчик, вместе с напарником, а также с водителем микроавтобуса на концерт оркестра, что да пребудет, как я надеюсь, с нами, как работа спокойная «во веки веков», на концерт мы везём, на предстоящий в ДК имени Орджоникидзе литавры и ксилофольты чтения и управления нот, «Вай нот», «вот и всё, мамы моей блокнот».

И в среду Азор великодушно мои мелкие ли или крупные ли, какие-то неблаговидные поступки мои прощает и умиляется своею слезой Ньюфаундлендской, когда слышит строчки мои написанные во всех тетрадках и стенах всех социальных сетей, спетые голосами психоделических групп: «Боже, помоги бомжам».

Он прощает мне и болтовню долгой памяти, что порою бывает хуже болезни какой-либо в тот самый четверг, когда я говорю в диктофон новую.

Этот великий пёс глядит на красную розу и лает о том, что: «Неплохо бы было купить тебе несколько роз, чтобы их подарил ты Любимой своей».

 

А в понедельник после концертных хлопот я подбираю на слух мотив «Весны в Буэнос-Айресе», мне кажется, что слышу я чью-то тоску латиноамериканскую, близкую, как мне кажется, к нашей уфимской, от бандонеона летящую, светлую эстафетой к Баяну – и вот уже оркестр играет гастроли по Золотому Кольцу.

 

Азор, наверное, тот самый Хозяин своего Созвездия собственного, там, где сквозь холод и жар есть шанс достичь Просветления, но человек как таковой к огромным энергиям Звёзд и Планет пока ещё не готов, так как нет у человечества всё ещё космических кораблей, достаточно быстрых для полётов межзвездных.

 

А в среду меня уносило в задушевное и тем самым опасное Прошлое, и я ушёл, и правильно сделал, чтобы пить чай на кухне с видом на великолепный день зимний, чтобы после отправиться в комнату за гитарой, на которой уверенно «Буэнос-Айреса Лето» сыграю.

 

А в пятницу я под телевизор, бубнящий громкостью малой, весь день буду спать и видеть сны, сны об улице Айской, сны об Октября проспекте, сны о Сипайлово дивном, сны о «толстовке», ею подаренной, той, что дарил я розы, те самые красные, купленные в ларьке на улице Айской, о которой я вижу сны.

 

Азор мне лает о том, что всё ещё лучшее сбудется, то лучшее, что хорошему никак не враг.

Лает сквозь тысячи километры облаков, везущих Дождь на Уральские горы с Великого Океана, лает и поёт о том, что не надо забывать дарить розы.

 

И это, как я надеюсь, рассказанное о розах, – правильные слова.

 

 

7.1. Необходимость новых песен

 

Летом в посёлок Детства с гитарой поехал, но не был допущен, якобы по причине ковида, да – поехал и не доехал. И тем не менее, как бы там ни было, лет через менее чем несколько спел все свои 33 песни в Москве, и в селе ещё – около Аши, для своих, для волковских. Посёлок детства называется – Волкова Поляна.

33 песни хедлайнера, однако в Москве. И в Самаре чуть позже и после, в Самарском рок-клубе, в Сарапуле – у друзей в коттедже – в бывшем пожарном складе, а в Москве в «Складе номер 3» на улице Малой Семёновской, и на улице Чапаева, ну если в Самаре когда.

Не сыграл я в посёлке Детства. Значит, не надо.

В детстве в Посёлке том на каникулах воображение уносило меня и в СПб, и в Москву, я рисовал в тетради машины аэродинамичные и разговаривал с облаками.

Срочно надо придумать абсолютно новые песни для принципиально нового концерта с манерой исполнения новой, спокойной, да так, чтобы гитара пела без ошибок.

Вот моя задача на ближайшие дни.

Тем более чехол у меня не гитарный, а виолончельный, а значит, он вместительный, и, значит, вместе с гитарой я повезу тетради с новыми стихами в СПб. В СПб я ещё хедлайнером не был.

Ну, как говорится где-то на страницах Мироздания: «Боже, помоги бомжам, и мне по возможности тоже».

Надеюсь, этой я цитатой несочинения ошибку новых песен я исправлю.

 

 

7.2. Программное стихотворение тоже

 

*  *  *

 

Приснился в электричке отдыхающему от десятка песен подражателю Высоцкого сам Высоцкий

И говорит Высоцкий такой, Владимир, так сказать, Семёнович, наше всё, подражающему, мол, не надо, не изображай меня, не въезжай в чужую биографию, многократно написанную принтерами и журналистами разных эмоций, не влезай, может убить, так говорил Высоцкий.

Подражатель с обличьем Высоцкого, спящий, дёргается во сне, гитара в чехле.

Сон продолжается, а вот бой с тенью – нет.

Высоцкий берёт Сновидца за руку и объявляет: «Сейчас увидишь!» – и выводит героя повествования нашего в тамбур, взмахом руки останавливает этот вот электропоезд среди орхидей и показывает станцию – на станции за бордюром и зданием малым вокзальным мерседес светло-синий.

 «Это моя знаменитая машина», – гордится Семёныч и приглашает певца Десяти Чужих песен в салон. Тот садится – едут они тысячами километрами со скоростью околозвуковой. И вот он – пункт Б – поляна, на которой бродят сотнями и десятками Элвисы Пресли, тысяча Чарли Чаплинов, 52 Джона Леннона, 349 Высоцких, которые совесть нации, и 2 всего-навсего гитариста XIX века – Высотские. «Вот, смотри, – говорит Владимир, – вот твой шанс затеряться среди этих второсортных и прочих, давай дерзай, будь повторителем-растворителем».

Подражатель проснулся за полчаса до мафии, протёр глаза, посмотрел на гитару и на пассажиров, достал термос из рюкзака, налил полглотка чаю, отпил из стакана пластмассового, захотел выйти покурить, но передумал, но задумался.

Он посмотрел в окно электрички, слегка закопчённое пылью дорог, и в этот момент электричка въехала, чуть ли не ворвалась в тёмный туннель. В Темноте наш герой сам не свой вдруг услышал то ли радио чьё-то в сумке, то ли мобильника рингтон – «Каждый должен идти своей колеёй», показалось, что рядом кто-то дышит и поёт – но никого нету, нет никого, туннель позади, снова окно, и пейзаж полевой, и разбег деревьев лесной, и всё.

«Хороший был сон», – подумал он, тот, который никогда не стрелял, персонаж нашей сказки, и на станции следующий вышел искать вдох и выдох и что-то не высказанное ещё. За плечом гитара верная и слишком такая вся семиструнная…

«Как я придумаю песню такую свою-свою замечательную? А не твою эдакую Высоцкую?» – спрашивал, ничего не говоря вслух, идущий к горизонту родного села наш подражатель и даже мечтатель.

Вот на этом вопросе я и оставлю с героем читателя.

Безответственно как-то я поступаю.

 

 

7.3. Сестра помогла написать Сочинение

 

Сочинение на свободную тему и то не мог написать, да не понимал я, каково это написать школьное сочинение, хоть по Тургеневу, хоть по Достоевскому. Но худо-бедно да как-нибудь получалось стабильно 3 – за содержание, 4 – за орфографию с грамматикой. То самое на свободную не получалось, не получалось, и говорит мне родная моя сестра, старшая: «Сейчас напишем». И надиктовала потихоньку и не сразу, но какое сочинение – по Рэю Брэдбери. Я только диктант писал, не сочинение. Ах какое было ровное, спокойное и взвешенное оно самое – Сочинение.

Мало того, мне повезло к моим 40 годам оказаться в Лос-Анджелесе после тех моих 13 лет вместе с сочинением. Так вот бродил я по Лос-Анджелесу, на звёзды гранитные с именами кинозвёзд глядел, что под ночами, март, понимаете ли, 2012-го, а где-то рядом, в Лос-Анджелесе этом самом, умер Рэй Брэдбери. Рядом где-то. Ну, когда сочинение мы с сестрой писали, Брэдбери был жив и далеко, а смотри-ка: в мои 40 лет Брэдбери и рядом, и умер – и даже не почти.

 

 

7.4. Лебединая верность. Стихи

 

*  *  *

 

Лебединая верность себе и тебе

А ревность, а ревность – улетучится скоро

Я скромный ученик мастера Гау Ту

Он учил меня быть Ветром и Скоростью

И мастер сказал мне: «С любимыми не расставайтесь, всем сердцем прорастая в них. С мобильниками не расставайтесь, всем сердцем прорастая в них»

И исчез

Ну а я пошёл ночевать в гостиницу «Космос»

Ну а я пошёл ночевать в гостиницу «Колосс»

 

Чёрные риэлторы, не ходите вокруг дедушки

Уходите, уходите.

 

 

7.5. Написано на заказ, но Маруся от заказчика ушла

2015

 

*  *  *

 

Маруся! Ты только ничего не бойся!

Маруся! Обязательно прорвёмся!

Поедем в Крым, увидим гроздья винограда,

И Северное сияние увидим,

В Антарктике танцующих увидим мы пингвинов,

Картины дивные и уголки большого мира проплывут пред нами.

Маруся, только ничего не бойся ты!

Ведь я для нас с тобой купил немного шаурмы.

 

/…/

 

7.7. Не враги

 

Вы не волнуйтесь, после, например, 12-й главы несколько строчек о ледоходе. Можно закрыть бумажную ли, виртуальную ли книгу и пойти гулять на каток, например. Она, конечно, не вернётся – или всё-таки да. Фазы Луны, Времена Года, стиль письма по-прежнему прежние.

Не вернётся, говорю. Это, может быть, к лучшему и к хорошему, к тем самым лучшему и хорошему, когда лучшее и хорошее не враги.

Читатели то есть, не волнуйтесь.

(Продолжение следует)