№11.2025. Владимир Ощепков. Пастырь

Продолжение, начало в № 10

 

III. Куда завела судьба золотушного мальчика…

 

1

 

Читатель вправе удивиться: почему мы назвали своего героя так? А это не мы, это он сам так себя назвал в одном из писем брату Григорию. В связи с награждением его орденом Владимира II степени вспоминает:

«Покойная и приснопамятная матушка наша Мария Игнатьевна восторгалась предсказанием какой-то юродивой в Епифани или Куркине на ярмарке, что “у тебя сын будет дьяконом в городе”, и радовалась исполнению сего пророчества. Могла ли она поверить, что её золотушный, бросовый парень будет получать грамоты от самого государя?»

О наградах и высоких должностях позже. А судьба действительно завела его туда, где он совсем не хотел оказаться. Судьба, она же высшее провидение, предназначение – это кому как больше нравится. Давайте вернёмся в прошлое и вспомним: мальчиком он хотел стать псаломщиком в своей деревне. Только и всего. Окончив семинарию, Димитрий имел пределом желаний место учителя в тихой Рязани. И действительно, о чём ещё мог мечтать мальчик, рождённый 22 октября 1818 года в семье Василия Ивановича и Марии Игнатьевны Хитровых! Семья жила в селе Хитрове Рязанской губернии, где её глава служил пономарём. Ранее пономарём здесь был его отец Иван Денисович (1745–1829), а до него – дед Денис Данилович. У Василия Ивановича были братья Ларион и Тихон, избравшие для себя военную службу.

Матушка Мария Игнатьевна – дочь священника села Одоевщина Данковского уезда Игнатия Никитича (умер в 1816 году) и Матроны Александровны (скончалась около 1855 года). Их дети: сыновья Пётр – священник в Сугробах, Василий – военный; дочери Екатерина, Татьяна, Мария, Параскева, Феодосия. Всех тёток, исключая Екатерину, мальчику Димитрию довелось видеть.

Димитрий был пятым и последним ребёнком в семье: при рождении его и после родительница горько плакала и много слёз пролила, потому что семья была большая, а состояние более чем скудное. Вероятно, по молитве её так и случилось.

Старший сын (а Димитрию соответственно брат) Никита родился 6 августа 1804 года, служил дьяконом Георгиевской церкви в Казачьей слободе при городе Данкове, умер 23 мая 1834 года. Его дети: Евпраксия, родившаяся около 1827 года, была замужем за лекарским учеником Родионом Грязновым; Иван, родившийся в 1831 году, лекарский ученик, коллежский регистратор, умер в 1876 году, у него остался сын Димитрий.

Второй сын и брат Григорий родился 8 ноября 1807 года, был священником сначала села Хрущева, а потом – Воейкова. Его дети: сын Иоанн, дочери Мария, Евдокия, Анна, Пелагея. Старшая дочь Мария, рождённая в 1836 году, была замужем за священником Феодором Поликарповичем Феоктистовым, их сын Сергей – в медико-хирургической академии, а сын Пётр – в Виленской гимназии. Иоанн – священник в селе Жерновках Скопинской округи, у него сын и дочь. Евдокия была замужем за дворянином Александром Алексеевичем Каменевым-Любавским, затем овдовела. Анна – в Ряжске за купеческим сыном. Пелагея замужем за священником Иоанном Грациановым; об их детях ничего не известно.[1]

Дочь и сестра Гликерия родилась 7 мая 1809 года, была замужем за Иваном Трофимовичем Алексеевским – дьячком, а впоследствии дьяконом, протодьяконом и священником. Их дети: Параскева, родилась в 1826 году, замужем за приказным Григорием Тепловым (их дети Николай и Семён – на службе); Иоанн, родившийся в 1831 году, дьякон придворной церкви в Петергофе; Наталья – замужем за дьяконом Петром Ивановичем Прокимновым; Александра – за протоиереем Павлом Кедроливанским; Анастасия – за священником Иоанном Токаревым, умерла при родах; Елизавета – за чиновником Василием Субботиным.

Ещё один сын и брат Герасим родился в феврале 1815 года и утонул 22 октября 1822 года.

Крещение над младенцем Димитрием совершено было в доме священника Тимофея Алексеевича Венцева, а восприемниками были его родной брат Григорий и крёстная мать Агриппина Фёдоровна, жена дьячка Епифания.

На седьмом году жизни Димитрия начали учить грамоте. Братья Никита и Григорий, прибывшие на святки из Данкова, привезли ему церковно-славянскую азбуку. Тогда, кажется, одна и была для всех славянская азбука с заглавными словами: А – ангел, ангельский. Но и без того мальчик уже знал почти всю азбуку, потому что с братом Герасимом каждый день ходил на учение в дом отца Тимофея, где обучалось более десяти мальчиков и несколько девиц. Весной 1825 года он учился некоторое время у дворовых людей Клима Петровича и Феодора Петровича. С появлением в родительском доме Ивана Тимофеевича, мужа сестры Гликерии, поступил к нему на обучение. Вместе с ним обучались дворовый человек Антон из деревни Верёвкино и Стефан, сын соседа Варлаама. Домашнее обучение ограничилось изучением Часослова, Псалтири и отчасти Октоиха, да и то не совсем успешно.

«В ноябре 1827 года отвели меня в Данков к брату дьякону Никите погостить, где и прожил я до Рождества Христова, – написано в автобиографических записках. – Смотря на учеников духовного училища в церкви и предполагая в них большие познания, я просил Бога, чтобы он удостоил и меня сравниться учением хоть с самым последним из них; так страшно было для меня учебное поприще…»

На следующий год брат Григорий снова отвёл Димитрия в город Данков и представил смотрителю училища протоиерею Феодору Семёновичу Семёнову. Тот, испытав мальчика в чтении, вписал его в число учеников первого приходского класса. Весь сентябрь и начало октября новобранцы учились читать по книжке и письму, то есть напечатанный и написанный от руки текст. А в день святого апостола Иакова Алфеева впервые дано задание учить наизусть из русской грамматики. К концу года грамматика была пройдена до словосочетания.

Во втором приходском классе ученики изучали арифметику, грамматику латинскую и русскую. Учитель был прежний – священник Николай Евдокимович Протопопов. Из арифметики Куминского пройдена вся первая часть, из латинской грамматики – до наречий. В 1830 году Димитрий переведён в низшее отделение уездного духовного училища.

По случаю холеры (впрочем, в Данковском уезде её тогда не было) в октябре учеников распустили по домам. 22 октября Димитрий пешком пришёл домой. Матушка встретила его горькими слезами: несколькими днями ранее сгорели их изба и двор, но горница, ещё не законченная постройкой, к счастью, осталась невредимой, хотя от сгоревшей избы отстояла только на две с половиной сажени, или, лучше сказать, отделялась лишь сенями. Пожар начался в доме ближайшего соседа – крестьянина Варлаама: баба на печь наложила лён для просушки, а печь была без трубы, вот лён и загорелся…

В доме родителей мальчик пробыл чуть ли не до Великого поста и за это время, под руководством брата Григория, перевёл с латыни из Корнелия Непота о двух полководцах: Мильтиаде и Фемистокле.

В июне 1831 года, причём в спешном порядке, ночью, ученикам Данковского училища дано было вновь приказание разойтись по домам по причине той же холеры, которая тогда свирепствовала сильно уже и в Данкове, и в округе. Опять пешком пришёл Димитрий домой. В этот год, кажется, приходил на побывку дядюшка Тихон Иванович. Он получил уже чистую отставку и в Бобруйске имел семейство, куда через месяц отправился. Ему купили маленькую лошадёнку и деньжат собрали рублей двадцать, а сами остались без копейки. В сентябре приказано было ученикам вернуться в школу.

Через год, перед учёбой в следующем классе, мать взяла сына за руку, увела в горницу и, взяв в руки икону Ахтырской Божией Матери, сказала:

– Молись, я благословляю тебя! А я скоро умру…

Горько плакал сын, а горше того плакала матушка. Помолившись иконе и приложившись к ней, он поцеловал руку матушки своей и упал к её ногам почти без чувств; так горько было расставаться…

«Я любил её более всего на свете, – признаётся автор записок через много лет. – Благословением матушки живу и доселе, а она той же осенью, в ноябре, скончалась. Меня не отпустили даже и похоронить её. Если бы можно было заменить её жизнь своею, я тогда с удовольствием согласился бы умереть за неё…»

В мае 1833 года брат Григорий, обучаясь уже в последнем классе семинарии, был сильно нездоров и чуть не умер от тифозной горячки. Батюшка, услышав о болезни, ездил навестить его в Рязань и то ли от простуды, то ли от посещения семинарской больницы сам заразился тифом. Больной воротился он домой, а через неделю помер. Брат же Григорий встал с одра болезненного и уволен был домой. Шёл он пешком по большой дороге, и в это же время ехал по ней ректор Феодосий, архиепископ Симбирский, ревизовать Скопинское и Данковское училища. Узнав путника, ректор пригласил его в свой экипаж, и таким образом больной Григорий доехал до села Чернаны. Ректор остался тогда весьма доволен успехами учеников Данковского училища.

В июне того же года Димитрий пришёл домой на вакацию и нашёл брата Григория таким исхудалым, что тот более походил на мертвеца, чем на живого. Через силу поехал он с Димитрием в село Монастырщина  к благочинному священнику Иоанну Муретову, чтобы взять рапорт о смерти их батюшки для представления высокопреосвященному Евгению[2]. Отец благочинный уверял их, что рапорт уже представлен. Братья отправились в Рязань хлопотать о сохранении за Димитрием родительского пономарского места. Но в Рязани удивились и поразились тем, что никакого рапорта о смерти родителя от благочинного не поступало. Однако же прошение было подано, и тем самым положено начало делу об определении младшего сына на место отца. Ещё нужно было получить согласие причта исправлять должность, пока Димитрий не окончит учёбу.

Причт ответил положительно, и Димитрий весь август провёл, вместе с заштатным дьяконом Сергеем Исааковичем занимаясь выносом покойников, умерших от холеры, и сопровождением их из деревень. Некоторые деревни отстояли от церкви вёрст на десять, а умирало тогда каждый день человек по восемь, а иногда даже по пятнадцать. Димитрий и дьякон, как будто застрахованные, ни разу не заболели, хотя в домах ели и пили всё ничтоже сумняшеся[3]…

Перед поступлением Димитрия в семинарию его преосвященству угодно было спросить, как он учится и есть ли кто ещё из семейства. По получении же ответа сообщено было следующее: «Кроме ученика Хитрова, в семействе никого не осталось из требующих его попечения, а успехи ученика дают повод ожидать от него доброе. Чтобы место сие не соблазняло его к выходу из учения, отказать в просьбе и место считать праздным».

«Таким образом, – вспоминал много лет спустя Димитрий Хитров, ставший к тому времени епископом Дионисием, – несколько веков переходившее по наследству пономарское место было отнято! Я и моя родня сильно были возмущены этим, даже роптали на Владыку…»

Однако заметим: именно благодаря этому неправедному решению его судьба сложилась такой, какой мы её сейчас знаем. Меж тем и в селе Хитрово угнездилась тифозная горячка; вероятно, и Димитрий заразился ею. Прибыв в Данков на второй неделе Великого поста, он вскорости слёг в постель и пролежал весь пост. Волосы все выпали. Лишь только стал поправляться, брат Никита слёг. Избёнка, в которой они жили, была претесная. Больной брат лежал головой к окошку и простудился; лицо и рот так распухли, что за ушами сделались разрывы кожи; из-под неё вытягивали трубкой гной в большом количестве; пластырь постоянно лежал на открытых ранах; на пояснице образовались пролежни до самых костей. Истощённый силами, брат Никита часу в шестом вечера скончался. За час до смерти лекарь Бугров сделал больному глубокую насечку на правом боку, но кровь уже не пошла.

«Лишённый матери, отца и старшего брата, у которого жил во всё время учения своего в духовном училище, я остался совершенным сиротой, и Бог весть, что сталось бы со мной, если бы мне не приспело время поступать в семинарию», – подводит автор записок итог своим детским годам, которые нельзя назвать ни безмятежными, ни тем более счастливыми.

В конце августа 1834 года Димитрия отвезли в семинарию, где он сдал экзамен с похвалой и записан был в отделение к профессору Феодору Семёновичу Мещирину, пользовавшемуся тогда особенным авторитетом в своей профессии. В то время в Рязанской семинарии были один богословский класс, два философских и три риторических. И в каждом риторическом было около 140 человек. Философские науки преподавал добрейший профессор Гавриил Петрович Успенский, который умел внятно объяснить ученикам и логику, и психологию, и метафизику. Предметы эти изучались на латыни, но нравственная философия и право читались по-русски тем же профессором. Математика преподавалась учителем Харлампием Ивановичем Романским, и едва ли пять-шесть человек понимали её; в их числе был и Димитрий.

В 1837 году ректор Феодотий был переведён на епископскую кафедру викарием Петербургского митрополита. На его место поступил ректор Костромской семинарии архимандрит Афанасий Дроздов, впоследствии епископ Винницкий, Саратовский и архиепископ Астраханский. Он решил готовить учителей для духовных училищ путем ознакомления воспитанников с правилами дидактики и педагогики, а для этого выбрал пять человек и приказал им вместо изучения греческого языка ходить на его занятия по дидактике и педагогике. Этими воспитанниками были Евсевий Костров, Андрей Константов, Михаил Воскресенский, Григорий Крылов и Димитрий Хитров. В начале 1840 года ректор был командирован в Тифлис для обревизирования тамошней семинарии и изучения обстоятельств дела в связи с жалобой ученика Тиникова на семинарское начальство. Вместе с тем ему было дозволено провести сезон на пятигорских водах.

Тем временем в Рязанскую семинарию в июле 1840 года прибыл ревизор из Московской академии протоиерей Пётр Спиридонович Делицын, который так остался доволен успехами учеников, что в богословском классе уничтожил 3-й разряд[4]. Лишь только экзамены кончились, как последовал указ Святейшего синода на имя высокопреосвященного Гавриила, архиепископа Рязанского и Зарайского, об избрании десяти благонадёжнейших из числа казённых воспитанников для служения в Иркутской области и пяти – в Томской.

 

 

2

 

Итак, Димитрий Хитров оторвался от родины и от родных, как выразился потом один из его биографов, и оказался в далёкой Сибири. Но и в Сибири можно занять место священника в какой-нибудь скромной сельской церкви недалеко от Иркутска. Так ведь нет: поехал в неведомый Якутск. Мало того, получил назначение в походную церковь. А это, как мы уже знаем, странствия по огромной территории, полные лишений, всяческих неудобств и к тому же реальных опасностей. Имел возможность, спустя назначенный срок, покинуть «подполюсную страну», однако не сделал этого. Вместо семи лет – 43-летнее многотрудное и многоплодное служение на пользу православной церкви, умноженное и расширенное им через обращение многих тысяч сидящих во тьме и сени смерти ко Христу, как сказал тот же биограф.

А когда его наставник предсказал, что он должен создать письменность для якутского языка, о чём подумал прежде всего? Правильно: «Да куда уж мне…»

Но ведь сбылось это предсказание! Димитрий Хитров не просто освоил якутский язык, но и создал его азбуку и разработал грамматику. Перевёл на якутский целый ряд произведений религиозной литературы. Кстати, его «Евангелие от Марка на якутском языке» было издано в Москве ещё в 1848 году. А в 1857 году получил командировку в Москву для печатания в тамошней синодальной типографии священных, богослужебных и духовно-нравственных книг, переведённых главным образом им же и отчасти другими сотрудниками, а также азбуки и грамматики якутского языка. В командировке Хитров пробыл около двух лет, с февраля 1857 по март 1859 года. 19 июля 1859 года в Якутском Троицком соборе в первый раз совершено богослужение на якутском языке. Значение этого события подчёркивается тем, что родоначальники якутов от лица всех своих собратьев представили владыке Иннокентию покорнейшую просьбу о том, чтобы 19 июля впредь навсегда стало днём праздничным.

Вернувшись в Якутск, Хитров продолжил своё служение. Ещё в 1858 году он был возведён в сан протоиерея и назначен смотрителем духовного училища и ректором Якутской семинарии. Одновременно с этим продолжал прежнюю миссионерскую деятельность до 1867 года. Пострижен в монашество с именем Дионисий. 9 февраля 1868 года в Благовещенске-на-Амуре был хиротонисан в епископа Якутского, викария Камчатской епархии. Хиротонию возглавлял святитель Иннокентий (Веневитинов), тот самый, который дал молодому Димитрию Хитрову главный в его жизни наказ. С 1870 года, по образовании отдельной Якутской кафедры, состоял самостоятельным епископом.

Походные журналы после 1854 года нам, к сожалению, не ведомы, но есть другие источники информации. Судьбе было угодно распорядиться так, что писатель Иван Александрович Гончаров, совершив морской переход на фрегате «Паллада» из Санкт-Петербурга до Японии через Атлантику, обогнув Африку, побывав также в Китае, Корее и на Филиппинах, обратный путь с Дальнего Востока в столицу проделал по суше. Эта часть пути также отражена в его книге путевых очерков. Гончаров провёл в Якутске несколько дней в начале октября 1854 года и оставил интересное описание его обитателей, их образа жизни и некоторых особенностей поведения. А главное для нас то, что он познакомился с двумя здешними миссионерами, священниками Хитровым и Запольским.

– Знаете, что они делают? – интригует читателей Гончаров и сам же отвечает на свой вопрос. – Десять лет живут они в Якутске, и из них трёх лет не прожили на месте, при семействах. Они постоянно разъезжают по якутам, тунгусам и другим племенам: к одним, крещёным, ездят для треб, к другим для обращения.

Одно небольшое уточнение: писатель говорит о двух людях, но фактически он познакомился только с одним, потому что другой в это время уже был в поездке. И дальнейший текст подтверждает это:

– Где же вы бывали? – спрашивал я одного из них.

– В разных местах, – сказал он, – и к северу, и к югу, за тысячу вёрст, за полторы, за три.

– Кто же живёт в тех местах, например, к северу?

– Не живёт никто, а кочуют якуты, тунгусы, чукчи. Ездят по этим дорогам верхом, большей частью на одних и тех же лошадях или на оленях. По колымскому и другим пустынным трактам есть, пожалуй, и станции, но какие расстояния между ними: вёрст по четыреста, небольшие – всего по двести вёрст!

Гончаров, конечно, удивлён тем, что двести вёрст – не расстояние… Интересуется тем, где ночуют в пути, а услышав о том, что есть для этого поварни, представляет в своём воображении запах бифштексов и котлет. Но его тут же собеседник возвращает в реальность:

– Поварня – пустая необитаемая юрта с одним искусственным отверстием наверху и множеством природных щелей в стенах, с очагом посредине – и только. Ни провизии, ни дров, ни огня, которого и попросить не у кого…

– Слава Богу, что есть ещё поварня! – говорит отец Никита. – А то и не бывает…

– Как же тогда?

– Тогда ночуем на снегу.

– Но не в сорок градусов, надеюсь?

– И в сорок ночуем, куда же деться?

– Как же так? Ведь, говорят, при сорока градусах дышать нельзя…

– Трудно, грудь режет немного, да дышим. Мы разводим огонь, и притом в снегу тепло. Мороз ничего, мы привыкли, да и хорошо закутаны. А вот гораздо хуже, когда застанет пурга… Мы однажды добрались в пургу до юрты, а товарищи отстали: не послушались инстинкта собак, своротили их не туда, куда те мчались, и заблудились. Три дня ждали их, а когда прояснилось небо, их нашли у дверей юрты. Последнюю ночь они провели тут, не подозревая жилья.

– Какова должна быть погода! – восклицает писатель, слушая рассказ священника Запольского. Да, того самого Никиты Запольского, с которым Димитрий Хитров вместе ехал их Рязани в Иркутск. Вместе поддались они уговорам нести службу в Якутске, вместе стали священниками походных церквей. Значит, они и по сей день вместе.

От Никиты Запольского узнает Гончаров, а за ним и читатели,  что священник Хитров занимается составлением грамматики якутского языка для руководства при обучении якутов грамоте. Она уже кончена. А язык этот таков, что по сравнению с ним все трудности английского выговора – ничто: в произношении звуков якутского языка участвуют не только горло, язык, зубы, щёки, но и брови, и складки лба, и даже, кажется, волосы! А какая грамматика: то падеж впереди имени, то притяжательное местоимение слито с именем и т. п. И всё это преодолено!

В качестве примера писатель приводит, как звучит по-якутски известная молитва «Отче наш, иже еси на небесах»: «Бисиги Агабыт, энь баргын халланнар – юрдяляригарь! Сибе – тяйдянни Ег атыЕг Эеня, келлиЕг Энь СарстваЕг, кёнтюдюг Эеня боллуЕг сирьгя-да…» и так далее.

 

 

3

 

В письме от 7 июня 1869 года к известному церковному писателю К. И. Новоструеву епископ Дионисий сообщает о своём колымском странствии. Об этом же самом идёт речь и в его статье, опубликованной в № 5 и 6 за 1884 год в Иркутских епархиальных ведомостях[5]. Мы рискнули соединить эти два источника информации вместе, и вот что из этого получилось.

Чукотская миссия, как и сам округ Колымский, в пределах которого она находится, не посещалась ни одним преосвященным с самого основания там христианства в начале прошлого столетия по причинам отдалённости их – более двух тысяч вёрст от Якутска – и трудности сообщения. Посещение их преосвященным со свитой, хотя и небольшой, всеми считалось не только затруднительным, но и совсем невозможным. Несмотря на то что бывал там прежде по обязанности походного священника в сопровождении одного причётчика, епископ Дионисий отважился снова посетить их в сане архиерея с небольшим числом спутников (до 20 человек вместе с проводниками). В числе спутников были и мальчики-певчие, и забота о них стала для епископа задачей первостепенной.

Другая особенность этой поездки – малоснежная зима, а снег – первое условие для удобного продвижения по тайге. Однако это не исключает морозов, а они в ту зиму были отменными: 24 ноября уже минус 48 с половиной градусов, в святки несколько дней – за 50. Причём вместе с группой епископа следовала научная экспедиция, постоянно производившая наблюдения с помощью термометра и барометра. В Верхоянске три термометра показали: первый – минус 49 с половиной, второй – минус 50 и третий – минус 50 с половиной градусов. Таким образом, среднее значение – минус 50 градусов, это для особо недоверчивых скептиков. Лютый мороз страшен, но бывалые путники охотнее переносят его, чем летний зной и нападение комаров, которые гораздо лютее пёсьих мух египетских...

Зато какую теплоту встречал епископ зимой в сердцах своих пасомых! Они выезжали за несколько сот вёрст навстречу, чтобы принять благословение. Даже некрещёные чукчи падали ниц и лобызали руку, а тунгусы прежде делают три земных поклона, после благословения – опять земной поклон. При сильном холоде есть ещё одно неудобство, но об этом позже.

Из Якутска отправились 1 ноября 1868 года, и 2 ноября Дионисий совершил божественную литургию в Усть-Сольской Николаевской церкви в 20 вёрстах от города. 3-го числа служил в Борогодской Вознесенской церкви, которая от предыдущей стоит в ста вёрстах. 4-го числа литургисал в Дюпсюнской Троицкой церкви. Эти три церкви входят в Якутский округ.

5 ноября проехали вёрст пятьдесят и остановились, чтобы подготовиться к дальнейшему пути, потому что отсюда на протяжении четырёхсот вёрст жителей не будет и ночевать придётся в пустой нетопленой поварне. Без привычки страшно представить себе ночлег в холодной избе при сорокаградусном морозе, да и привычному несладко отзываются эти лишения. О себе епископ мало беспокоился, но за малюток-певчих очень опасался. Тем более что один мальчик отморозил себе пятку, но, к счастью, всё обошлось, только похромал с неделю. И за всё время путешествия никто не болел, все возвратились домой целехоньки. Случай с мальчиком научил Дионисия осторожности и бдительности и, может быть, предостерёг от многих опасностей. Малютки ведь иногда могут до костей промёрзнуть, но сказать об этом не посмеют. Поэтому пришлось не только расспрашивать, но и тщательно осматривать их одежду, обувь, шапку и повязку.

9 ноября распростились с тёплыми якутскими юртами, 15 ноября подошли к Верхоянскому хребту. Предстояло подняться в гору до 4900 футов, а потом спуститься вниз, причём пешком. Этот переход дался Дионисию особенно трудно: на хребте дул страшный холодный ветер, а тёплая одежда осталась под горой при лошадях. И, несмотря на крайнюю усталость, пришлось без передышки начинать спуск. Поздно вечером прибыли в Кен-Уряхскую поварню, которая, к счастью, оказалась тёплой: сюда были посланы из Верхоянска встречавшие епископа проводники с подводами.

28 ноября были в Верхоянске в 860 вёрстах от Якутска. К 16 декабря преодолели восемьсот вёрст, к 22-му – ещё триста шестьдесят. 25 декабря, оставив позади сто восемьдесят вёрст, остановились в урочище Арылах. Здесь епископ Дионисий провёл последнее в этом году служение, причём, как и во все предыдущие, говорил поучение на якутском языке. Новый, 1869 год встретили в пути к Ожогинскому селению. За раз не удалось преодолеть все сто двадцать вёрст, поэтому на половине пути пришлось заночевать: бессменные лошади уставали всё больше, а скудный корм, вернее, почти полное его отсутствие, довершал дело.

В Ожогине отдыхали до 6 января, а дальше двинулись на оленьих и собачьих упряжках, что означало более быструю езду. Нужна только крайняя осторожность, чтобы не свалиться с нарты. Бывает и так: проводник ни разу не оглянется назад и узнаёт, что спутника нет, только прибыв на место. Через десять дней были в Среднеколымске, покрыв около девятисот вёрст. Прибытию епископа со свитой были рады и русские, и якуты, и тунгусы. И пошли один за другим те самые земные поклоны, о которых уже шла речь. А каково священнику обнажённой рукой благословлять человек пятьсот при пятидесятиградусном морозе! Как ни убеждал их Дионисий не творить земных поклонений – всё без успеха: и простому священнику мы кланяемся в ноги, был ответ, а как же можно архиерея-то сравнивать со священником!..

Епископа удивило и то, что около Среднеколымска и на четыреста вёрст западнее реки Колымы чукчи кочуют вместе с тунгусами и юкагирами, а двадцатью годами ранее они не смели ступить ногой далее Островной крепости: так они боялись русских. А какая простота в обычаях и образе жизни местных жителей! Многому бы следовало у них поучиться. Тунгус оленя подстрелит или сохатого промыслит – из добычи себе не берёт ничего, а довольствуется тем, что выделят ему другие. Чукчи ещё лучше в этом отношении. Услышав, что у русских голод, они нарочно прикочёвывают к ним со стадами своих оленей и дают тем самым пропитание десяткам семей.

По долгу службы Дионисий не только проводил службы, но и осматривал встречавшиеся по пути церкви. Вот Среднеколымская Покровская церковь – одна из древнейших в Якутской области, её антиминс освящён ещё в 1701 году. От неё по прямой до Якутска – 2178 вёрст. В приходе считается прихожан 2539 душ. Среднеколымский протоиерей почти постоянно находится в разъездах для исправления христианских треб, и необходимо открыть новый штат при сей церкви.

25 января епископ со свитой прибыл в Верхнеколымск, совершив путь в четыреста сорок вёрст вверх по реке. Лет девять назад якутский купец Максимов соорудил здесь деревянную церковь во имя апостолов Петра и Павла, в 1863 году она освящена. Приход состоит из якутов и ламутов, всего прихожан 1656 душ. Они живут в основном обособленно друг от друга, занимаются летом рыбной ловлей, а с наступлением холодов возвращаются в свои жилища. 31 января экспедиция вернулась в Среднеколымск.

Здесь чукча по имени Афанасий просил Дионисия излечить его от проказы. На предложение обратиться к местному медику только махнул рукой: тот, мол, умеет только морить людей, а лечить ещё не научился. Кроме Бога, никто не может вылечить его.

– Будем же, – сказал епископ, – завтра молиться оба: и ты, и я. Вместе с тем вспомни все грехи свои, которыми ты когда-либо мог оскорбить и оскорбил Божие милосердие…

Чукча действительно всю обедню молился со слезами, но будет ли услышана молитва грешника?..

12 февраля – Нижнеколымск, после четыреста сорока вёрст пути. Здесь деревянная Спасская церковь, построенная в 1779 году. Она ветха и требует замены, но сами прихожане настолько бедны, что сделать это решительно не в силах. Приход также большой, в нём 1587 человек, а чтобы его объехать весь, надо сделать до тысячи вёрст. 13 февраля, по заведённому здесь обычаю, епископу представлялись местные и окольные жители, а затем чукотский тоён[6] Андрей Амравургин представил несколько чукчей. Узнав о недостатке корма для собак, приготовленного для перехода по Ледовитому морю к устью реки Индигирки – около семисот вёрст, Амравургин тотчас распорядился, чтобы местные жители помогли с этим, а о готовности чукчей прийти на помощь мы уже знаем.

Чукотский тоён просил также посетить Островную крепость, где у них ведётся торговля с русскими, и освятить это место архиерейским служением. Извинялся, что не может доставить епископа к Чаунской церкви, потому что громадные льдины завалили морской берег от устья Колымы до самого Чауна. К невозможному и Бог не обязывает, сказал Дионисий, и этим успокоил тоёна Андрея.

От Нижнеколымска до Островной крепости считается двести пятьдесят вёрст. Этот путь епископ со свитой преодолел за три дня. После проповеди в часовне зашёл разговор о том, что хорошо бы построить церковь ближе к месту жительства чукчей. Дионисий спросил:

– Ведь теперь не опасно русскому жить среди чукчей?

Собеседники засмеялись:

– А опасно или нет, что ты теперь с нами разговариваешь?

– Я опасности никакой не вижу и сижу между вами, как дома. Но то вы, а там другие, настоящие чукчи…

– Нет, и около нас все такие же: наши жены, дети и рабочие люди. С нами вместе живут и русские, и тунгусы, и ламуты, и юкагиры, и никто из них нас не боится, да и мы им никакого зла не сделали, разве же они нас чем-нибудь обманут. Вот носовые чукчи неблагонадёжны, мы и сами не доверяем им.

– Так где же, по вашему мнению, полезно соорудить церковь и водворить духовенство?

– Главное наше жительство находится в разных пунктах вверх по реке Анюй, а именно: около Эламбала и Пойдоми – в ста и двухстах вёрстах от Островной, а также между ними по двум россомашичьим рекам. И в любом из этих мест можно поставить церковь.

– А можете ли вы своими силами построить церковь?

– Во всей нашей земле никаких строений нет, да мы и понятия не имеем о том, как строить дома…

Дионисий указал на то, что рядом с чукчами живут русские, юкагиры и другие. Почему бы не обратиться к ним? Подумав, тоён Амравургин сказал:

– Я посоветуюсь со своим сыном и летом извещу тебя через купцов, а пока слова дать не могу.

Епископ был рад и такому ответу.

На другой день зашёл разговор о нарушениях обязанностей христианских, а именно о таких пороках, как многожёнство и шаманство, существующих доселе между крещёными чукчами. Некоторые уверяли, что многожёнства у них, собственно, нет, что у крещёного чукчи только одна жена, а другие женщины, если они есть, не более чем прислужницы.

– Однако же, – заметил Дионисий, – эти прислужницы родят детей от своих хозяев…

– Правда, правда, но ведь без этого нельзя!

– Отчего же?

– А оттого, что мы имеем в разных местах табуны оленей и при каждом табуне необходимо иметь верный глаз. Вот эти прислужницы и смотрят за оленями лучше нас самих, потому что это дело знают больше, чем мужчины.

– Но в таком случае гораздо лучше и безгрешнее нанимать женатых людей с жёнами!

– Тогда другое вышло бы: все олени перевелись бы, и слуги стали бы хозяевами, а хозяева – слугами. А этих мы по большей части покупаем у носовых чукчей или у своих соседей, и они становятся нам совершенно своими.

Некоторые из участников этой беседы ни слова не сказали ни за, ни против, как будто до них дело не касается. А главное – потому, чтобы их не подозревали в наличии тех же самых прислужниц, присматривающих за табунами. Относительно же шаманства и других суеверий все говорят, что это сразу искоренить невозможно, но со временем всё само исчезнет. Усиленными мерами можно только отпугнуть чукчей, чего те совсем не хотят:

– Не отгоняйте нас от себя, хотя среди нас ещё нет ни одного настоящего христианина!

Вступать в спор было бесполезно: действительно, в одночасье избавиться от вековых верований невозможно. С этой мыслью епископ покинул Островную, а 23 февраля прибыл в Нижнеколымск. Через два дня, отслужив здесь последнюю литургию, переместился в деревню Похотск, где освятил построенную жителями часовню. Дальнейший участок пути был самым опасным во всём путешествии. По крайней мере, ранее неоднократно бывая здесь, Димитрий Хитров терпел страшные испытания и однажды чуть не погиб. В другой раз на этом же самом месте пурга задержала всех на семь суток, всю провизию люди скормили собакам, а потом, так и не дождавшись конца непогоды, шли без остановки до ближайшего стана (восемьдесят вёрст) два дня и две ночи.

Итак, 25 февраля путники распростились с тёплыми ночлегами. Впереди – семьсот вёрст безлюдного пути. 2 марта прибыли в Крестовую поварню, где их должны были встретить индигирские проводники, но их там не оказалось. Решили двигаться дальше на свой страх и риск (не хотелось упускать хорошую погоду и попусту тратить собачий корм, а колымские проводники не знали дороги), и вёрст через 20 встретили тех самых индигирских проводников, что освежило упавший от уныния дух.

В Сергеевой поварне обрадовались, как родному, встречавшему их индигирскому мещанскому старосте и были разочарованы самой поварней: в помещении страшный дым, а тепла нет. Здесь расстались со старыми проводниками и 4 марта, руководимые новыми вожаками, без опасения отправились дальше. Но на половине пути поднялась пурга и час от часу усиливалась. При прежних проводниках не сдобровать бы им, да и теперь некоторые вместе с багажом растерялись и ночевали где-то отдельно. И Бог весть что бы случилось, если бы вёрст за пятнадцать до очередной поварни не выехали навстречу люди.

5 марта, к утру, пурга стала затихать. Можно было ехать дальше, но беспокоила судьба отставших проводников и вместе с ними одного келейника. Решено было, что епископ с мальчиками-певчими отправится до следующей ночёвки, а другие будут ждать отставших. В устье реки Алазеи стояли две юрты, построенные из тонких жердей. Между ними промежутки в четверть аршина, заложенные торфом и мхом, а щели замазаны мокрым снегом. Тем не менее все были несказанно довольны новым ночлегом, потому что в нём просторно и тепло, а главное – там были живые люди.

Следующий переход большой – девяносто вёрст, причём более тридцати ехали по рыхлому снегу, покрывающему тундру. А такой снег собак убийственно изнуряет. На берегу моря развели огонёк, согрелись чаем и отправились далее. Часу в 11-м вечера в поварне Яр нашли себе очень удобный и тёплый приют: жители Индигирки выслали навстречу человека, чтобы он заблаговременно нагрел поварню и тем доставил спокойствие усталым путникам; какое благодетельное распоряжение!

От Яра до деревни Русское Устье дорога была превосходной (восемьдесят вёрст). 8 марта, на следующий же день, сюда прибыли и отставшие участники экспедиции. Епископ отслужил в местной часовне всенощную, а 9 марта провёл утреннюю литургию. Перед причащением говорил поучение о грехах против заповедей, особенно против седьмой. Поводом послужило то, что к нему некоторые обращались с просьбами о вступлении в брак при близких степенях родства, а причина таких просьб была одна: прикрытие греха. Ещё во времена служения священником при походной церкви Дионисий получал наставления от высокопреосвященного Нила, как следует поступать в таких случаях. И сейчас он, с пастырским жезлом в руке, пред животворящим телом и божественной кровью Христа Спасителя, говорил так, что слова его ударяли прямо в сердце. А когда виновным предрёк участь погибших от всемирного потопа и огня, истребивших Содом и Гоморру, то большинство слушателей, а особенно слушательниц, с криками закрывали своё лицо, говоря: «О Боже милостивый, прости нас, грешных!»

– Теперь пусть каждый из вас, прежде чем приступить к Святому причащению, проверит в своей совести: исполнил ли он заповеди Господни, достойно ли приготовил себя и положил ли в сердце своём твёрдое намерение не грешить! – завершил Дионисий проповедь. Принесёт ли она достойные плоды впоследствии? Кто знает…

10 марта вышли в путь по направлению к Устьянску и проехали в первый день вверх по Индигирке до деревни Аланхи сто десять вёрст. 14 марта прибыли к Устьянской Спасской церкви, а оттуда вернулись в город Верхоянск. Прихожане Верхоянской церкви в память о том, что здесь служил архиерей, заказали серебряный, под золотом, напрестольный крест в четыреста золотников и новый на полотне иконостас. 26 марта начался и 5 апреля завершился обратный путь по направлению к Якутску после поездки по отдалённым округам Якутской области в течение пяти месяцев и пятнадцати дней.

«Слава Богу, даровавшему нам силы и крепость к перенесению столь трудного и долгого пути и хранившему нас невредимыми во всех входах и исходах нашего странствия!» – завершает статью Дионисий, епископ Якутский.

 

 

 

4

 

Ещё одно описание поездки Дионисия, причём тоже по отдалённым местностям Якутской епархии (более тысячи вёрст на северо-восток от Якутска), было опубликовано в Иркутских епархиальных ведомостях в последнем номере 1874 года[7]. Автор статьи, к сожалению, не указан; судя по содержанию, это один из сопровождавших епископа: повествование ведётся от первого лица.

«14 февраля 1874 года при томном великопостном благовесте к утрени (вместо архиерейского звона) преосвященный отправился в путь. Сердце сжималось при мысли о тех трудностях, которые ожидали нас в этой ледяной пустыне. Однако же первые сто пятьдесят две версты проехали без приключений: Охотский почтовый тракт, лошади исправны, дорога сносная. К Чурапинской церкви преосвященный прибыл во втором часу ночи; радушная хозяйка – жена настоятеля церкви – обогрела чаем промёрзшего до костей гостя. Утром, простояв утреню и литургию, преосвященный совершил торжественное молебствие о совершившемся бракосочетании великой княжны Марии Александровны. 15 февраля в часовне по пути отслужил всенощную и таковой же молебен, 16-го в церкви совершил Божественную литургию, приобщил до ста человек и до вечера проехал сто вёрст – до Алданской церкви. 17-го, в воскресенье, служил Божественную литургию и торжественный молебен. Народу была тьма-тьмущая. Преосвященный вёл  беседу по-якутски о почитании, а не обоготворении икон. В тот же день владыка предполагал вступить в пустынный путь, но инородцы объявили, что у них некоторые вещи не подготовлены, и просили обождать денёк-другой.

19-го числа вступили мы в этот ледяной край. Часу в 8-м утра, помолившись Богу, со страхом и трепетом уселись на узкие и долгие нарты, оставив своих лошадей, повозки и сани. Олени скорым маршем помчались по болотистому кочковнику; узкие нарты клонились то на одну, то на другую сторону, и седоку нужно было с трудом держать равновесие. И нет-нет да и валится головой в снег. Проехав вёрст сорок, мы спустились к речке Уяне и по её льду потянулись вверх. Сначала нам понравилась езда по речке, потому что было меньше падений, зато много других опасностей: кучи валежника и плавника местами от берега до берега преграждали путь; острые жерди, вмёрзшие в лед как стрелы целятся проколоть вас насквозь. Владыка несколько раз попадал в наледь и сильно промок. А вот и солнце закатилось за громадные пирамиды гор, луна неохотно поднимается над горизонтом, холод начинает чувствоваться сильнее.

Владыка спросил, далеко ли до ночевья. Вёрст семьдесят, ответили проводники. Около полуночи они предложили остановиться на ночлег под покровом живописного радужно-лучистого северного сияния. Нам и самим давно хотелось этого. Владыка спросил, есть ли при нас ураса (палатка). Для вас, отвечают, есть положок, а прочие могут и около огня посидеть. Преосвященный для воодушевления других отказался от полога, приготовленного для его одного, и велел ехать до той урасы, которая приготовлена нарочно для нашего ночевья. И мы проехали ещё двадцать пять вёрст. Не могу описать той радости, которую мы ощутили в сердце своём при виде искр огня над тунгусской урасой. Ещё более обрадованы мы были, когда увидели кипящий над огнём чайник и покрытый зелёными пихтовыми и кедровыми ветками снег. Чтобы почувствовать по-настоящему это удовольствие, нужно самому испытать его, а словами не выразить ни на одном языке, даже оленьем…

Итак, за первый день и часть ночи мы проехали сто тридцать вёрст. На другой день – только тридцать вёрст. Остановка была связана с тем, что один богатый тунгус выслал его преосвященству сто пятьдесят оленей для подвод и пятьдесят – на еду проводникам. А нас только четверо да два мальчика. И где нет порядка, там обилие только вредит делу. Так и с нами случилось: упитанных оленей тунгусы забрали себе под тем предлогом, что они никогда в упряжи не были и оброти на себе не носили. Нам же дали животных, у которых рёбра выступали под кожей; так сильно, видимо, их «учили»…

Тем не менее при благоприятной погоде мы отправились вверх по Уяне, вечером свернули на восток к речке Бетюган, где недалеко от её устья ночевали на снегу, проехав за день семьдесят вёрст. 22 февраля около двадцати вёрст пробирались по ущельям Бетюгана, затем поднялись на весьма значительный хребет, разделяющий бассейны рек Уяны и Томпо. Спустившись по его восточному склону, попали в такую пропасть, что в течение всего дня не видели солнца. Со всех сторон окружали нас отвесные скалы, а по дну ущелья тянулась извилистая речка Артык-Юрях, впадающая в речку Комкану, а та – в Томпо.

При устье Комканы, через восемьдесят вёрст, ночевали в пустом амбаре. Здесь, к удивлению нашему, увидели часовню, построенную тем же тунгусом, который послал нам оленей. Минувшим летом обитатель дремучих лесов медведь, томимый любопытством, разломал крышу на часовне, спустился в неё и, не найдя ничего достойного его внимания, выломал запоры окна и ушёл восвояси.

С 23 по 27 февраля ехали по Томпо вверх, совершив путь в четыреста пятьдесят вёрст. Ночевали на мягком, как пух, снегу. Чем ближе мы были к вершине речки Томпо, тем холод усиливался. К большому горю нашему, один из спутников владыки – отец Евтропий – заболел (поясницу пересекло). У нас были банки и скарификатор, но что толку от них, если нет в этой пустыне ни одной хижины. Меж тем 28 февраля нам предстояло преодолеть огромнейший хребет-голец, разделяющий воды Алданские и воды Индигирские. Часа два тянули в гору нарту, на которой сидел владыка, бедные олени. И когда до вершины оставалось немного, каких-нибудь саженей тридцать, олени совершенно обессилели и не могли идти дальше. Преосвященный сошёл с нарты и с помощью тунгусов скоро поднялся на вершину, промокнув до нитки от пота. На горе дул пронзительный ветер, необходимо было немедленно спуститься, чтобы под горой защититься от него. Здесь архипастырь просидел более двух часов, ожидая, пока остальные пройдут перевал. Когда тронулись от этого гольца, нас догнала сильная пурга. Место было открытое, а владыка был одет не совсем тепло. Только поздно вечером, проехав девяносто вёрст, мы кое-как добрались до леса, как до дома, и здесь ночевали на мягком снегу.

1–3 марта ехали по разным речкам, впадающим в Оймякон, и достигли, наконец, до шестого якутского камина. Радости нашей нельзя высказать. За эти три дня мы проехали сто девяносто вёрст; здесь отслужили благодарственный молебен Господу за сохранение нас живыми в этих пустынях. Больному поставили банки, и он мало-помалу поправился. Оленей отправили пастись обратно вёрст за шестьдесят. Отсюда до Оймяконской церкви считается сто тридцать вёрст, и мы на непривычных к хомутам и сбруе лошадях кое-как дотащились до неё при сильной буре и после долгого плутания. Тут уж нашей радости не было предела; нас встретили, как Варнаву и Павла в Листре (Деян. 14, 11–12), и, казалось, готовы были боготворить нас. Так утешились мы взаимной друг к другу любовью».

Это была единственная церковь во всей Якутской епархии, которую деятельный архипастырь не успел посетить в настоящем своём звании, но во время священнического служения бывал он и здесь. Ныне же с 4 по 8 марта служил литургию преждеосвященных даров, а литургию святого Златоуста не позволяло время служить.

Итак, в первый путь им довелось ночевать на снегу четырнадцать раз, а в обратный – двенадцать, всего двадцать шесть. Зато на обратном пути случилось купание в наледи вместе с нартой и оленями, и этот жребий пал на преосвященного. При всём при том владыка 22 марта благополучно возвратился домой. По дороге ещё в нескольких церквях служил литургию, а по прибытии домой служил каждодневно до недели Фоминой.

 

 

5

 

10 марта 1879 года Дионисий пишет брату, что завтра отправляется на минеральные воды в Забайкальскую область, за три с половиной тысячи вёрст от Якутска. Государь император даровал ему четырёхмесячный отпуск ещё в декабре прошлого года, но воды открываются только в мае. А сейчас надо спешить, потому что в апреле всякое сообщение между Якутском и Иркутском прекращается до середины июня из-за разлива Лены (имеется в виду против течения, а по течению в верховьях Лены начинают плавать с 1 мая; в Якутске же Лена открывается между 10 и 22 мая).

Видно, что Дионисий рад этому отпуску. Он собирается несколько недель провести в Иркутске, где у него знакомых «несколько сот домов», переехать священное море Байкал по льду и в конце апреля добраться до Читы, где за две станции встретит его земляк протоиерей Ильинский. У него погостить недельку, а от Читы до Маккавеевских вод ещё около сорок или пятьдесят вёрст. Там надеется он получить исцеление от своего недуга. Во всяком случае, «эта поездка принесёт мне приятный отдых от нравственной усталости по занятию чернильными делами по канцелярии», пишет отпускник.

Мы не можем сказать, как проходило само лечение, но то, что случилось с епископом на обратном пути, подробно было описано в тех же самых Иркутских епархиальных ведомостях (1879 год, № 35)[8]. Автор статьи в этот раз известен, это Кыллахский священник Стефан Петров:

«С первых чисел июля мы с нетерпением ожидали встретить доброго и благосердного нашего архипастыря, преосвященного Дионисия, возвращающегося в свою епархию с забайкальских минеральных вод. Но ожидания наши долго не исполнялись по случаю обозрения преосвященным приисковых церквей, и только 6 июля нас известили о скором прибытии нашего владыки. Того же числа пишущий эти строки, как живущий на острове Кыллах на реке Лене, в сорока вёрстах выше города Олёкминска, немедленно отправился навстречу его преосвященству на Бирюкскую станцию в двадцати пяти вёрстах от острова.

Здесь 7 июля, часу в 9-м утра, показались грозовые тучи с юго-западной стороны, а именно оттуда мы и ожидали преосвященного. Не прошло и часа, как тучи эти разразились громом, молнией и проливным дождём с ветром. Всё это продолжалось не более часа, затем всё стихло. Тут же прискакал с Черендейской станции ямщик и передал, что преосвященный проплыл эту станцию и теперь, вероятно, по случаю проливного дождя и ветра задержался на островах. Предположение ямщика оправдалось в точности: недалеко за островами мы увидели два шитика[9], плывущие в связке при небольшом попутном ветерке.

Ямщики Бирюкской станции поплыли навстречу для смены черендейских ямщиков. Видя, что преосвященный не намеревается приставать к берегу, я тоже поплыл на своей небольшой открытой лодке на средину реки по направлению к шитикам. Лодка была принята с кормы и прибуксирована к большому шитику, занимаемому владыкой. Здесь я удостоился принять архипастырское благословение и лобзание. Преосвященный большей частью говорил со мной по-якутски. Всё шло благополучно, попутный ветерок дул по-прежнему. Я предложил свой небольшой парус, взятый на всякий случай. Владыка одобрил это предложение, и парус тотчас же был поднят и закреплён. Шитики поплыли шибче, ветер начал усиливаться crescendo. Мы уже не плыли, а летели на крылах ветряных.

Пересекаемые шитиками волны образовали по их сторонам как бы две стены, которые были намного выше лодочных бортов. Мы плыли, затаив дыхание. И чем дальше, тем ветер становился сильнее. Пристать к какому-либо берегу не было никакой возможности, так как при первой же попытке наши шитики были бы опрокинуты свирепеющими волнами. Ветер, наконец, превратился в бурю, которая с визгом и воем поднимала воду почти со дна реки, белые волны казались сплошной снежной массой. Положение было критическое, и мы всё ещё неслись на парусах.

Вот несёмся мы мимо Кыллахского острова, поглядывая на твёрдую землю и осеняя себя крестным знамением, мысленно призывая на помощь святого Николая, во имя которого на острове создан благолепный храм. А пишущий сии строки мысленно прощается со своим многочисленным семейством, от которого быстро и неумолимо удаляла его разъярившаяся буря. Шитики начали трещать, мачты гнуться. В меньший шитик, занимаемый протодьяконом и его семейством, состоявшим из малолетних и грудных детей, волны заливались уже давно, и вода, несмотря на беспрерывное выливание, не убавлялась. Вскоре плачущие женщины и дети были приняты на шитик его преосвященства. Волны начали опрокидывать и эту лодку, которая носовой частью уже зачерпывала воду. В довершение ко всему ветер изменил направление. Шитики перебрасывались волнами с бока на бок, их боковые сходни были переломаны. Ветер угрожал уже разрушить и сами шитики…

К счастью, мы находились недалеко от одного небольшого острова, до которого хотели добраться и добрались, собрав последний остаток сил и присутствие духа. Когда выходили на берег, вода в лодках была почти до колен. Сухари, сахар и прочие дорожные припасы – всё было подмочено. Мы ступили на твёрдую землю с неописуемой радостью в сердце и с благодарной молитвой на устах.

Всё это время владыка принимал непосредственное участие в управлении кормовым веслом, сохранял полнейшее присутствие духа и тем сильно поддерживал всех спутников. На острове мы пробыли около четырёх часов: сушили одежду и обувь, пили чай, и только после заката солнца, часу в 10-м вечера, когда начал стихать ветер, решили, с надеждой на милость Божию, добраться до Олёкминска. Дул боковой ветер, приходилось придерживаться берега и часто садиться на мель. В Олёкминск прибыли в 4 часа утра 8 июля. Город спал крепким спокойным сном, а мы тихо, почти без звука подплыли к берегу, где, наконец, можно было укрепить силы недолгим, но таким благодетельным сном.

В 9 часов началась божественная литургия, которую совершал преосвященный владыка в сослужении местного притча и сельских священников. Приобщено было Святых тайн до восьмидесяти младенцев, родители которых – тунгусы и якуты – привезли их с собой по случаю ярмарочного времени. Потом преосвященным было сказано слово на текст: Мария же благую часть избра, яже не отнимется от нея, в котором отразил ненасытную страсть современного человечества к стяжаниям, приурочив его к настоящему ярмарочному времени и указав путь к приобретению не гибнущего богатства, которое заключается в слушании слова Божия.

Литургия окончилась в 12 часов, после чего преосвященный откушал хлеба-соли у местного исправника. В 7 часу вечера отбыл в Якутск. Быстрые воды Лены-матушки понесли от нас доброго и многотрудящегося нашего архипастыря. Дай Бог ему благополучно доплыть до места и жить там в добром здравии. И долго ещё править слово истины в любящей и любимой им Якутской епархии».

Вот такое очень эмоциональное и искреннее описание происшествия, случившегося летом 1879 года. Сказалось ли оно на состоянии здоровья епископа Дионисия, или лечение на водах было неэффективным, судить невозможно, но вот что написал он в письме от 1 ноября 1880 года: «В прошлом году ноябрь и декабрь пролежал на смертном одре. В первый раз отслужил тогда обедню 28 декабря с костылём в руках, с тем же орудием служил и в Рождество Христово. Боюсь, как бы и ныне не случилось того же».

 

 

6

 

Священнику Димитрию Хитрову приходилось заниматься, помимо прямых служебных обязанностей, ещё многими другими делами. 25 февраля 1852 года он избран членом-сотрудником Императорского Русского географического общества. В 1853 году утверждён членом Комитета общественного здравия и Якутского областного статистического комитета. 31 декабря 1858 года определён исполняющим должность ректора Ново-Архангельской духовной семинарии (на острове Ситха) и преподавателем богословских наук. Эта семинария ещё в сентябре была переведена в Якутск и только некоторое время сохраняла прежнее название, так что протоиерей Д. В. Хитров фактически исполнял должность ректора Якутской духовной семинарии.

30 июля 1859 года определён настоятелем к Градо-Якутской Преображенской церкви и одновременно уволен с должности миссионера. 11 января 1862 года определением Святейшего синода протоиерей Д. Хитров утверждён ректором Якутской духовной семинарии, и это стало его главным делом до назначения на епископскую кафедру. Одновременно с этим – старший член попечительства о бедных духовного звания (1862 год), непременный член Якутского статистического комитета, член цензурного комитета по переводу духовных книг на якутский язык и корректор по печатанию этих переводов (1863), опекун над детьми и имением покойного Никиты Запольского, преждевременно умершего от цинги и расстройства печени (1864), наместник Якутского Спасского монастыря, член Якутского областного присутствия по улучшению быта православного духовенства (1865), благочинный походных церквей (1866) и Градо-Якутских церквей (1867 год).

Но самое главное ещё впереди. Именным высочайшим указом от 3 июля 1867 года повелевалось протоиерею Димитрию Хитрову быть викарием Камчатской епархии с саном епископа Якутского. Хиротония протоиерея Димитрия Хитрова во епископа Якутского была проведена 8 (9) февраля 1868 года в городе Благовещенске, а двумя днями ранее здесь же он был пострижен в монашество под именем Дионисий.

После открытия епископской кафедры в Якутской области с 12 марта 1870 года – самостоятельный епископ Якутский и Вилюйский. С этого времени сделано немало больших и полезных дел: в Якутске учреждена духовная консистория, её денежные средства к 1884 году увеличены до восьмидесяти тысяч рублей; открыт епархиальный комитет православного миссионерского общества и общая епархиальная библиотека, единственная в то время в Якутске; открыты новые тридцать шесть церквей и приходов в самых отдалённых уголках разбросанной Якутской епархии, церковно-приходские школы; капитал духовного попечительства увеличился почти вдвое, за счёт чего бедные вдовы и сироты духовного звания стали получать тридцать – девяносто рублей вместо прежних десяти – сорока.

Самым последним деянием преосвященного Дионисия стало второе издание богослужебных книг на якутском языке, законченное, когда он уже был в Уфе.

Немало было и различных наград, которыми отмечалось ревностное, многотрудное, полезное и усердное  служение с 1843 по 1882 год: набедренник, бархатная фиолетовая скуфья, бархатная фиолетовая камилавка, многократные архипастырские признательности и благодарности, благословения Святейшего синода; наперстные кресты, ордена Святой Анны II и I степеней, Святого Владимира III и II степеней.

Словом, есть немало оснований к тому, чтобы почувствовать свою особую значимость и даже возгордиться признанием заслуг, которые на самом деле были выдающимися. Но нет и намёка ни на то, ни на другое. Более того, сугубая скромность, где-то даже на грани самоуничижения:

«Не без смущения, страха и трепета дерзаю приступить в великому сему служению… Могу ли я, не сильный умом, скудный образованием, не наученный и не искусный в подвигах иноческого жития, без страха принять на себя святительский сан и без трепета вступить на высоту сего служения? Откуда возьму толикую чистоту и святость, чтобы не только самому быть светлым, но и светильником для других, благим примером жизни и добрых дел; не только самому быть верным строителем тайн Божиих, но и других наставлять в пастыри и учителя стада Христова?..

Трудности предстоящего мне служения ещё более кажутся не по силам мне, когда представляю себе особенности самой страны и вверяемой мне паствы, где, с одной стороны, само географическое положение и климатические условия края требуют большого самоотвержения и разного рода лишений от служащего, а с другой – сама паства, лишь недавно возникшая из разных полудиких племён, поклонявшихся горам и лесам, зверям и духам, доныне не вполне свободна от заблуждений и суеверий своих предков. Правда, трудности эти не новость в моём служении: я уже давно знаком с ними, и они шли об руку со мной на всех путях моего служения. Но разность в том, что доныне я был только исполнителем мудрых внушений своего начальства, а теперь доводится самому наставлять других…

Однако же, сколько ни велики трудности епископского служения и сколь ни слабы мои силы к достойному прохождению сего высокого звания, верую и уповаю, что Дух Святой даст мне силы и крепость во время моего изнеможения, а во время затруднений наставит меня на всяку истину…»

Эти цитаты из речи в феврале 1868 года[10] при наречении его епископом Якутским свидетельствуют ещё об одном: полностью сбылось предсказание архиепископа Иннокентия, с которым вновь прибывший Димитрий Хитров беседовал в Якутске в первые дни пребывания там! Архиепископ, как известно, в дальнейшем самым внимательным образом следил за деятельностью своего подопечного и был уверен в своих словах, когда писал генерал-губернатору Восточной Сибири графу А. Н. Муравьёву, что «лучшего для Якутской епархии и не найти…».

 

 

7

 

Сохранилось несколько писем 1860–1880-х годов из Якутска, а затем и из Уфы к брату Григорию – священнику села Воейкова Рязанской епархии, написанных  протоиереем Димитрием Хитровым, впоследствии епископом Дионисием[11]. Из первого письма узнаём, что жена его находится в Москве, что состояние её, о котором он получает известия с каждой почтой, не улучшается. Поэтому он будет пить эту чашу до самого дна, а скорбям своим не видит конца и об одном только просит Господа: чтобы он, избравши рамена его для несения столь тяжкого креста, дал ему силы и крепость донести этот крест до Голгофы и там, у подножия Великого Крестоносца, пособил ему непостыдно сложить его.

8 января 1863 года он получил горестное известие о кончине многострадальной супруги Александры Ивановны, отошедшей в вечность 3 ноября. Сам же он одинок теперь на свете и не знает, что теперь с собой делать. Лежит на болезненном одре и страдает летучим ревматизмом, терпит невыносимую боль.

Тем не менее в одном из следующих писем сообщает о совершённом им огромном пути, причём без особых приключений, если не считать заболевания «не на шутку» в ночь с 24 на 25 ноября, которое он превозмог и 27-го воротился домой совершенно цел и невредим. В другом – о возвращении домой после пятинедельного странствия по епархии, в котором по случаю бесснежия так изнурил себя, что «и по сию пору не могу ещё считать себя вполне оправившимся от боли в костях». А это уже 1875 год! И в 1881 году: «…предполагаю выехать в епархию и намерен пробыть в дороге более месяца. Здоровье не совсем надёжное, и поэтому, отправляясь в дорогу, всегда беру с собой и погребальные пелены на случай кончины, которая, по признакам, недалеко от меня».

 Просит прислать желудей дуба, семян липы, акации, бобов. Казалось бы, странная просьба, однако... Он даже может похвастаться своим хозяйством: из шести пудов урожай посева – урожай пудов тридцать (речь идёт, видимо, о зерновых культурах). А у других хозяев ещё больше: из пуда ячменя родилось шестьдесят пудов, но обычно бывает по тридцать и сорок. Из пятнадцати фунтов проса – шестьдесят пудов, баснословный урожай!..

Для себя просит яблок, в том числе мочёных, тёплый шерстяной шарф (но только не зеленого цвета, от которого его белая борода позеленела, так что он стал походить на водяного), полотенца, а то нечем даже лица утереть. Благодарит племянника Ивана, тоже священника, за присланные им валенки и сапоги на его «исполинские от болезни ноги». Сапоги хороши, но постоянно отёкшие икры не помещаются в голенища, поэтому он сначала их завернул, а потом сделает вставку. Валенки довольно удобны, но в икрах тоже, кажется, будут узки, потому что в дороге приходится навёртывать на себя множество мехов, особенно на ноги: «...трое чулок меховых, ретузы тоже заячьи». Нога делается похожей на бревно…

Пишет о том, что холода в Якутске достигают иногда 50 градусов, что цены на все продукты растут, что хочется ему побывать на родине и побольше узнать о родственниках: кто когда родился, как сложилась семейная жизнь и прочее. Что в городе и всей области свирепствует страшная оспа, которая действует опустошительно. Передаёт поклоны родным и знакомым, извиняется, что редко пишет. Год от года всё чаще и подробнее упоминания о болезнях:

«Как я ни ублажаю свои ходни, они не перестают у меня болеть. В последнее время месяцев 6 я не чувствовал никакой боли в ногах и ласкал себя надеждой, что освободился от неё совсем, но с неделю назад опять стал страдать болью в ногах пуще прежнего и теперь едва двигаюсь; впрочем, все воскресные и праздничные дни служу безотлагательно и без особенной тяготы. Старость более всего давит и непрестанно вопиет в уши и в сердце: memento mori! В прежние годы об эту пору я имел обычай странствовать по епархии для обозрения церквей, но ныне не чувствую в себе довольно сил, чтобы отважиться на такое предприятие...» (1 ноября 1880 года);

«В начале сего года присущая мне подагрическая и каменная болезнь чуть-чуть не свела меня в могилу, были такие страшные пароксизмы, что от лютости и мучительной боли я рад был бы умереть, лишь бы избавиться от болезненного мучения. С 18 или 19 марта стал служить, служил каждодневно до 6 апреля. В Страстную седмицу наряду с братией читал Евангелие и вообще все службы совершал ежедневно. Утомлялся от трудов, но не изнемогал, даже замечал, что после каждого утомления силы мои укреплялись и обновлялись. Теперь, по-видимому, пользуюсь вожделенным здоровьем, но это состояние искусственное: вот пять уже месяцев прошло, как я фонтанелями открыл у себя на обеих ногах искусственные раны и чувствую себя хорошо. Но в пояснице (в правой почке) зачастую чувствую мучительную боль. Зубов во рту осталось не более десятка, да и те гнилые и безобразные. Голова с лысиной и седая, а борода бела, как снег. Я помню: и у батюшки, и у дедушки не было седых волос. А от чего же я не таков? Вероятно, от северных снегов: здесь даже у лошадей преобладающий цвет – белый; редко можно встретить гнедую или вороную лошадь…» (16 июля 1882 года).

И тем не менее:

«Я перестал сетовать на свою судьбу, потому что вижу кресты Господни на всяком: у меня такой крест, у вас другой, у третьего свой – никого нет без креста. При этом только нам кажется, что собственный наш крест тяжелее всех; а это, конечно, от того, что мы способны чувствовать гораздо скорее свои скорби, чем ближних своих, чересчур внимательны к себе и совершенно холодны к другим...» (6 декабря 1861 года).

«Живу – здоров, хотя нередко и хвораю. Как в обыденной жизни каждый день сменяется ночью и после каждой ночи является новый свет и новый день, так и в жизни человека то радости сменяются печалями и скорбями, то за тучами скорбей вновь просияет луч радости, а за ним снова либо мрачное облако, либо туман. Точь-в-точь и в моём сердце то же...» (12 декабря 1875 года).

Действительно, скажем ещё раз, Якутская епархия нашла в лице Дионисия лучшего своего епископа. А что нашёл здесь он сам? Думается, что главный итог нашего документального жизнеописания этого периода таков: священник Димитрий Хитров, он же епископ Дионисий, нашёл здесь главное дело всей своей жизни. Начав его осуществление, он не мог оставить дела, не доведя до конца. Перестал сетовать на свою судьбу, потому что… Впрочем, стоит ли пересказывать уже сказанное, не лучше ли просто снова перечитать ранее процитированные, идущие из глубины души слова, внешне простые, но наполненные глубоким смыслом?

Он нашёл здесь чистоту нравов, чистую христианскую любовь к ближнему и беспредельную веру в Святое Провидение; всё это, как неоднократно замечает сам епископ, едва ли достигается в нациях образованных.

В заключительных строках следующей главы эта мысль вновь будет представлена в развёрнутом виде – не пропустите её. А вообще: описание Жиганского улуса сделало бы честь любому географу или геологу, любому естествоиспытателю или демографу, любому этнографу или экономисту. А сделано оно одним человеком, а именно: священником Димитрием Хитровым ещё в 1854 году по заказу Русского географического общества.

 

 

1. IV. Описание Жиганского улуса[12]

 

1

Жиганский улус принадлежит Верхоянскому округу. Он лежит по обеим сторонам реки Лены и занимает пространство между 65 и 73 градусами северной широты и 127 и 148 градусами восточной долготы. Границы его составляют: к северу – Ледовитое море, к востоку – Верхоянский и Устьинский улусы, к югу – Якутский и Вилюйский округи, к западу – Туруханский округ.

Сколько квадратных миль заключается в этом улусе, с достоверностью определить трудно, потому что огромнейшие тундры и непроходимые леса этого края по сию пору не были определены землемерами.

Поверхность земли большей частью гористая, особенно на пространстве между реками Леной и Оленёком. К западу от Оленёка до реки Анабар лежат равнины, покрытые большей частью озёрами и болотами. Это преимущественно должно разуметь о местах, сопредельных с тундрой.

С устья реки Алдан восточный берег реки Лены сопровождают высокие обнажённые горы, покрытые снегом (около средины августа), которые тянутся бесконечной грядой к востоку через вершины рек Яны, Индигирки и Оймякон. Отроги того же хребта видятся на Сиктяхе и Булуне. На северо-востоке от Сиктяха в виде облаков представляются колоссальные пирамиды обнажённых гор. С приближением к Булуну они становятся виднее, а от самого Булуна они так явственны, что на них можно видеть стада диких оленей. Не имея приборов для измерения высот, трудно определить с достоверностью их высоту. Должно, впрочем, отнести их к категории высоких потому, во-первых, что растения есть только у их подножий и, во-вторых, потому что вершины гор покрыты вечным снегом. К востоку от Булуна в двухстах вёрстах горы именуются Хараулахскими по речке Хара-Улах (Черноводная). Учёные утверждали, что они имеют высоту от уровня моря более двухсот сажен. Группа этих гор составляет один из отрогов Верхоянского хребта, которым отделяется система вод Ленских (притоков Алданских) от Янских. Протяжение имеет он к юго-востоку. Грунт, покрывающий горные поверхности, преимущественно состоит из щебня, глины и сланца.

По западной стороне Лены горы не так высоки. Они почти повсюду покрыты лесом и изобилуют железняком, кварцем, каменным углем и гипсом.

От Жиганска до Сиктяха западный берег Лены по большей части равнинный, покрытый лесом и болотами; между Оленёком и Анабаром вообще местность ровная, усеянная болотами и озёрами. Поверхность почти повсюду покрыта мхом, а под ним лежат камни и вечный лёд. Равнины в местах, покрытых лесом, одеты также мхом, а под ним виднеется пласт иловатой глины, чернозёма. На местах, близких к морю, под слоем земли почти повсюду бывает толстый слой льда.

Северная часть Жиганского улуса омывается водами Ледовитого моря. От урочища Дороха, что на реке Анабар, ехал я до реки Оленёк лесом, а не тундрой, а поэтому не могу определить, какое имеет направление берег между сими реками. Восточный берег Оленёка при своём впадении в море образует долгий и узкий мыс, так что перешеек его, в пятидесяти вёрстах выше устья реки, составляет не более десяти вёрст. Следовательно, восточный берег материка от устья Оленёка идёт прямо на юг до пятидесяти вёрст. Потом до Крестова мыса идет к востоку, от Крестова до устья реки Лены – на юго-восток, от устья Лены до Быкова мыса – к северо-востоку. Берега морские между означенными пунктами вообще гористы, а около Крестова мыса тянется к юго-востоку длинный гранитный утёс. Около Быкова есть берега совершенно пологие, едва возвышающиеся над поверхностью моря, но невдалеке от моря на них опираются высокие горы.

По причине всегда носимых здесь льдов попытки судоходства имели неудачные опыты, впрочем, для пристаней и рейдов есть очень удобные места. Дно моря составляет зелёный ил. Глубина моря в двадцати вёрстах от материка от четырёх до двенадцати саженей. Вместе с тем в Ленском лимане есть много мелей. В конце декабря с моря бывает сильный прилив воды, так что на море и в устьях рек фута на три лёд покрывается водой. Туземцы приписывают это действию ветров, дующих в это время с неимоверной силой с северо-запада, которые продолжаются от семи до тридцати дней.

Главнейшие мысы – Крестовый и Быков. Между ними в обширнейшем устье Лены лежит множество островов: Белькой, Йоннях, Булун, Бысагас, Барча, Чолбогой, Тора-докангы и другие.

От берега моря на сто – сто пятьдесят вёрст лежат бесплодные тундры, усеянные озёрами и высокими холмами. Во многих местах снежные и дождевые воды прорезали глубокие буераки. Беспредельные тундры покрыты мхом, осокой, встречаются некоторые виды черноголовника и пырея, а также богородская трава. В местах по соседству с лесом растёт берёзовый ерник, багульник и болотник. Мох, покрывающий тундры, составляет единственную пищу для домашних и диких оленей. Для туземцев в летнюю пору он заменяет дрова.

Реки, впадающие в Ледовитое море, – Лена, Оленёк и Анабар. Все они принимают в себя бесчисленное множество побочных речек. Протяжённость Лены – четыре с половиной тысячи вёрст, Оленёка – около двух тысяч, Анабара – более тысячи вёрст. Ширина и глубина рек не везде одинаковы. Скажем сперва о Лене. Напротив Жиганска она в ширину тринадцать вёрст, в глубину – три – десять саженей, напротив Сиктяха ширина не более четырёх вёрст, глубина – семь-восемь сажен, напротив Булуна ширина не более двух с половиной вёрст, глубина семь-восемь сажен, напротив Кумах-сура ширина полторы версты, глубина восемь – десять саженей, напротив самого устья (Турахтах) ширина до десяти вёрст, глубина едва достигает трёх – пяти саженей. Ширину и глубину реки разумел я не в пору разлива реки, а в обыкновенное время.

Около 10 июня на своих каюках (больших лодках), нагруженных мамонтовой костью, торгующие в Жиганском улусе отправляются с Булуна, а 18–20 июля достигают Якутска. Весь путь совершается бичевником, а при попутных ветрах – на парусах. Для сплава вниз по Лене употребляются двоякого рода суда: остродонные, именуемые каюками, и плоскодонные, именуемые павозками. Но против течения всегда употребляются только первые.

В те и другие полагается груза около 1200 пудов. Для сплава вниз по реке на каждом судне имеются шесть гребцов, один рулевой и один вож. Для подъёма против течения нужно двенадцать – восемнадцать человек для бичевника. Из Якутска в Булун ежегодно плавают в августе три каюка и три павозка с хлебом, чаем, конскими волосьями, коноплёй и произведёнными на фабриках сукнами, дабами, китайками и ситцами. Каюки в следующее лето возвращаются в Якутск, а павозки уничтожаются. Каюки эти принадлежат якутским купцам Санникову и Соловьеву и торгующему по второму роду Шахурдину. Все они отправляются из Якутска 21–22 августа, а 14–16 сентября достигают Булуна. К этому надобно заметить, что они плывут только днём, а на ночь по причине частых мелей и подводных камней приваливают к берегам, сверх того, восемь-девять дней стоят из-за противных ветров. Скорому плаванию способствуют попутные ветры, но обыкновенно по течению воды проплывают семь – десять вёрст, а между Сиктяхом и Булуном – четыре-пять вёрст в час.

Берега Лены, начиная от Жиганска и до самого устья, состоят из утёсов каменных или песчаных. По обоим берегам во многих местах видны большие пласты каменного угля, множество железного колчедана и железного камня. Из тех же берегов вместе с глиной и песком вываливаются двустворчатые раковины, также попадаются частицы известкового шпата и множество окаменелого дерева, горный хрусталь, аметист, агат разных родов, кремни, древянистый опал, сердолики и яшмы. В донесении Баратынского 1668 года говорится, что вследствие именного указа (разведывать руды и другие драгоценности) был послан на реку Охоту письменный Голова Казанский и, по приезде оттуда, доносил, что без мастера он не мог найти серебряной руды и что по рекам и губам есть жемчуг и раковины. Здесь упоминается о найденных по реке Лене драгоценных камнях и жемчуге, которого девять золотников привезено в Якутск служивым человеком Онкундиновым. Подлинный акт об этом имеется в Якутском областном правлении.

Река Оленёк течёт почти параллельно с рекой Леной. О бассейне её подробных сведений пока не имеется. По уверению тунгусов, живущих на озере Жоссей и по Оленёку, эта река вершиной своей сближается с вершинами рек Вилюй и Котуй, впадающей в Хатангу. Ширина её довольно однообразна и, кажется, нигде не превышает одной версты, глубина также незначительна; по крайней мере то известно, что против селенья Усть-Олёнского глубина её не превышает четырёх саженей. Берега повсюду каменные и крутые. Они состоят из твёрдого камня, песчаника разной плотности, глины серой и жёлтой; в некоторых местах попадается гипсовый шпат, каменный лён, горная смола, а около устья множество аммонитов и двустворчатых ракушек. По этой реке жительствуют только около устья, а к вершине постоянных жителей нет, поэтому и судоходства по реке не бывает.

Северо-западную границу Якутской области составляет река Анабар. Вершину её составляют два притока, из которых западный называется собственно Анабаром и бассейном своим сближается с притоками реки Хатанги, а восточный – Котомкой, вытекающей из одних начал с западными притоками реки Оленёк. Обе эти ветви соединяются в одну реку выше устья реки Унджи на три дня пути, или в пятистах вёрстах выше устья Анабара. Река эта далеко не может равняться с Оленёком ни шириной, ни протяжённостью. Всего течения ей полагают не более тысячи вёрст; ширина её не превышает одной версты. Берега круты, и потому во время разлива ширина её увеличивается незначительно. Грунт берегов по большей части состоит из чернозёма и торфа, пронизанного древесными и травяными кореньями. Быстроты течения здешних вод определить положительно не могу, потому что путешествие моё здесь совершалось зимой. Островов и порогов по реке не заметно. Кроме обыкновенной полой воды, бывают разливы в летнюю пору или от сильных северных ветров, препятствующих своей силой естественному течению вод, или от снегов и дождей, падающих в истоках реки. Чрезмерная прибыль ни в том, ни в другом случае туземцам пользы не приносит. Как Оленёк, так и Анабар в устьях своих покрываются льдом на зиму почти в одно время, с 5 по 14 сентября, а вскрываются около 1 июня или в конце мая. Деревья произрастают на Анабаре при урочище Дороха. Около самого устья есть солёный ключ.

Обширные тундры и смежные с ними лесные места усеяны бесчисленным множеством озёр и болот. Вода в них пресная и прозрачная, но отдает гнилостью. Берега озёр по большей части плоски. Туземцы в октябре и ноябре промышляют в них разного рода рыбу: чиров, зубатку, бранатку, пелядку и других, а в июле тысячами убивают ленных гусей и уток.

Тундра и сопредельные с ней места состоят из болот, которые скрывают под собой вечный лёд, а потому никогда не просыхают и, по причине краткого лета, к осушению не могут быть способны.

Леса, составляющие непроходимые дебри, состоят из следующих деревьев: лиственницы, сосны, тополя, берёзы, ивы, осины, ольхи; из кустарников: ерник (берёзовый и ветловый), смородина, шипишняк, охта и других. По тундре нет никаких деревьев.

По берегам Ледовитого моря и островам, лежащим в Ленском лимане, водятся разные звери: белый медведь, северный олень, белый и голубой песец, волк, росомаха, лисица и множество мышей; по тундре и в лесу: волк, олень, песец, бурый медведь, лисица разных пород, горностай, белый заяц, дикий кабан, росомаха, соболь, белка, крот. Из птиц зимуют: ворон, сокол, куропатка, филин, сыч, мышелов, глухарь, тетерев, рябчик, дятел чёрный и пёстрый, чечётка и кукта (род дрозда). Из прилётных известны: лебедь, гусь, утка, ласточка, стриж, ворона, кулики разных пород, жаворонок, снегирь, стерх, журавль, коршун, скопа, орёл, петушки разных пород. Туземцы уверяют, что некоторые породы гусей и уток прилетают к ним не из полуденных стран, а из открытого океана с севера. Доказательством тому приводят то, что эти замечаемые ими породы птиц являются к ним ранее других и что в местах, отдалённых от моря, они не известны.

Климат в Жиганском улусе самый холодный, но в приморских местах он смиряется влажностью северных ветров. На здоровье туземцев вредного влияния не имеет.

Начало весны и осени обыкновенно определяется по состоянию растительности, но в здешних тундренных местах, лишённых почти всякой растительности, кроме очень немногих трав, нельзя определять этим способом начало времён года. Они лучше могут быть объяснены первым днём сокрытия солнца за горизонтом и первым его появлением на горизонте, а также вскрытием и замерзанием рек. По сему предмету я имею следующие от туземцев сведения: на Дорохе, в устье Оленёка и Быкове солнце скрывается за горизонтом около 10 ноября, а в первый раз показывается около 15 января.

В Сиктяхе в первый раз виден край солнца пятого января, а в Булуне – числа десятого. В последнем пункте оно могло быть видимым и ранее, если бы с восточной стороны не препятствовали тому высокие горы. А когда вскрываются реки, об этом было уже сказано. Громы, молнии и дожди бывают очень часто, особенно в горах. Очень часто случается, что в Булуне солнце сияет полной красотой летнего дня, а в десяти вёрстах на востоке за Леной снег летит хлопьями и своей белизной покрывает бесконечные гряды обнажённых гор.

Летом от чрезмерной жары по всей тундре и даже в лесах расстилается густой туман или, по-туземному, морок, от которого дыхание делается тяжким и воздух удушливым. Подобное явление бывает и в самые сильные морозы: воздух сгущается и превращается в туман. Как там говорят: «и буро болар», то есть – делается дымом. Для выходцев из умеренных стран эти явления очень ощутительны, но для туземца они не значат ничего. Зимой несколько десятков вёрст он может бежать без особой усталости, а пришелец пройдёт скорым шагом тридцать-сорок саженей, задохнётся и упадёт на землю. Дыхание его становится трудным: он с каждым вдохом как бы захлёбывается водой.

Эпидемические болезни здесь редки, зато опустошительны. В 1851–1852 годах свирепствовавшая здесь корь опустошила многие дома подчистую, в других едва оставила треть семейства. Впрочем, пагубные действия её не везде одинаково были сильны. Народ поголовно умирал большей частью в местах приморских, где нет ни леса, ни другой защиты; но живущие в лесах более выздоравливали, чем умирали.

В утёсах между горами и по обнажённым тундрам почти всегда свирепствуют сильные ветры. Они продолжаются по семь – двадцать дней без остановки. В приморских местах самые сильные ветры бывают в чёрные месяцы, то есть в ноябре, декабре и первой половине января, когда солнце бывает ниже горизонта. Более вредными и ощутимыми у туземцев считаются ветры южные, которые дуют так сильно, что, поднимая в воздух снег, песок и камешки, лишают человека света Божия и, застигая путника в беспредельных пустынях холодного севера, бывают для него ничем не отраднее африканских ураганов. Нередко случается, что человек несколько раз проезжает мимо своего жилища, но в кипучем ледяном аду не может ничего различить и умирает у дверей своей хижины. В таких случаях чуткая собака нередко избавляет хозяина от неминуемой смерти, и за это такая собака у туземцев оценивается в сорок – шестьдесят целковых.

Благодетельнейшими ветрами в летнюю пору считают северо-северо-западные. От продолжительности этих ветров зависит благосостояние туземцев. Известно, что рыба в определённое время года для метания икры выходит из моря в реки. Если это будет при северо-северо-западном ветре, умеренном и продолжительном, то улов рыбы будет обильным, и жители в тот год считают себя богатыми и счастливыми. Противные сему ветры для туземцев страшнее эпидемии. Впрочем, и при плохом улове для жителей рыбы было бы достаточно, если бы они вместо собак держали оленей.

В местах, близких к морю, летом дожди бывают очень часто. В гористых местах по ущельям и оврагам производят они сильное разлитие речек и ручьёв, отчего погибают стада зверей, молодых куропаток и мышей. Последними здесь также дорожат, потому что от набега мышей зависит промысел песцов и лисиц. Град бывает редко и вредного влияния на страну не имеет.

В приморских местах снега очень неглубоки. Но ближе к Жиганску, по обеим сторонам Лены, глубина снега – от одного до двух с половиной аршинов. Причиной тому служат горы, защищающие эти места от жестоких ветров. О землетрясениях здесь нет никаких преданий, и действий их не заметно.

 

 

2

Жиганский улус составляют 8 наслегов якутов и 2 наслега тунгусов.  Наслеги якутские именуются:

– 1-й Батулинский, мужчин 95, женщин 99;

– 2-й Батулинский, мужчин 66, женщин 73;

– 1-й Хатыгинский, мужчин 193, женщин 206;

– 2-й Хатыгинский, мужчин 102, женщин 107;

– 3-й Хатыгинский, мужчин 321, женщин 325;

– 4-й Хатыгинский, мужчин 105, женщин 99;

– Кангаласский, мужчин 138, женщин 136;

– Туматский, мужчин 64, женщин 55; всего мужчин 1084, женщин 1100.

Тунгусские наслеги:

– Кубский, мужчин 149, женщин 146;

– Эльгетский, мужчин 77, женщин 74; всего мужчин 226, женщин 220.

Число душ означено по 9-й народной переписи. Сверх того, в том же улусе живут русские, число коих не превышает 200 человек обоего пола. О числе родившихся, сочетавшихся браком и умерших можно узнать из таблицы, составленной по метрическим книгам:

 

ГОДЫ	крещено		браков совершено	умерло
	м.	ж.		м.	ж.
1842	56	50	24	23	14
1843	62	48	31	31	25
1844	53	34	26	41	34
1845	57	53	42	29	24
1846	39	30	33	39	38
1847	29	31	36	42	39
1848	44	35	35	52	45
1849	62	63	42	31	29
1850	31	36	43	27	21

 

Племена, населяющие Жиганский улус, суть: русские крестьяне, якуты и тунгусы. По физиономии, образу жизни, языку и нравам их всех следует назвать якутами. Этот край отличается простотой нравов, чистотой совести и патриархальностью. В летнюю пору все вышеназванные племена, по несколько семейств вместе, кочуют со своими стадами оленей по болотистым и обнажённым тундрам близ берегов Ледовитого моря и питаются от промысла диких оленей. Два или три искусных стрелка каждый день отправляются с ружьями или луками к табунам диких оленей и убивают по несколько штук. Воротившись домой, они извещают свой табор, что там подстрелены ими олени. Добычу тотчас же привозят в табор, и мясо этих оленей разделяется по числу наличных членов, а кожа, по общему приговору, дается кому-нибудь одному. По-туземному этот дар называется нимат. В праве на нимат соблюдается очередь, в которую не включается только сам промышленник. Таким образом, убьёт ли он в течение лета сто штук или одного, польза для него одинакова, то есть он не получает ничего и не имеет никакого права нигде претендовать на то.

Такой обычай основан у туземцев на тех понятиях о Промысле Божием, что стрелок убивает добычу не собственным искусством, а по соизволению Божию, и не для себя, а для всех вообще, и если бы промышленник начал спор о том, то должен навсегда лишиться своего таланта в охоте. Звери будут избегать его, глаз изменит ему, и само оружие лишится своей силы.

Другой не менее оригинальный обычай существует у туземцев относительно помощи единоплеменникам. Случается, что волки нападают на стадо оленей, истребляют его наповал, и бедняк якут или тунгус среди беспредельных и безжизненных тундр подвергается опасности умереть от голода и холода. При первой возможности он обращается к своим родовичам с просьбой о помощи, и ему тут же дают до тридцати оленей, и бедняк живёт опять своим домом и в своей семье благодаря Богу. Я знаю одного якута, которому такие пособия оказаны были подряд три года.

Характер все вообще имеют вежливый, и гостю стараются угодить сверх угощения подарками. Мужчины занимаются только звероловством и рыбной ловлей, а женщины и девицы исправляют более тяжкие работы, как то: в зимнюю пору строят юрты, покрывают их мхом, замазывают глиной и утепляют снегом, рубят и колют дрова, носят воду и ходят за оленями. Телосложения крепкого, по характеру все флегматики. Пищу их составляют оленье мясо, гуси, утки и в особенности рыба. Последнюю употребляют они во многих видах: мёрзлую, разрывая на тонкие пластинки; сушёную, искрошив и смешав с лиственной корой в горячей воде. Свежую рыбу обычно варят и жарят на вертелах. От Жиганска вниз по Лене все жители любят лакомиться тухлой рыбой, именуемой агрыс[13], и для этого квасят самую лучшую рыбу. Запах этого агрыса так зловонен, что у непривычного голова кругом пойдёт. Напитков туземного производства нет никаких. Из-за неимения чая они собирают около озёр какую-то траву и отвар оной употребляют вместо чая.

 Жилища их очень оригинальны и многообразны. Для каждого времени года и для каждого места дома делаются по своему плану и особого вида. Так, от Жиганска до самого устья Лены для летнего жительства устроены из тонких жёрдочек конусообразные урасы, покрытые древесной корой, без чувалов, а для зимнего – напротив тех же урасов вёрстах в двух от берега стоят якутские юрты. По берегам и островам Ледовитого моря бывают вообще дома рубленые четыре-пять саженей в длину с тремя, четырьмя и более сенями, которые всегда наполнены дровами, льдом и провизией на случай пурги. Летом приморские жители ставят ровдужные свои урасы. В местах необитаемых повсюду устроены для ночевья так называемые станы.

Все инородцы здешнего края ведут жизнь частью кочевую, частью бродячую и постоянного жительства почти не имеют. К такому образу жизни обязывают их особенности этого края, от которых зависит насущное их пропитание. Так, одни из них летуют в разных местах по берегам реки Лены, занимаются рыбной ловлей и тем приобретают себе годовое содержание; другие, спасая оленей своих от непомерной летней жары и комаров, удаляются в тундры к берегам Ледовитого моря или в ущелья гор, где бывает вечный холод и сильный ветер. Обитатели приморских стран во всё лето питаются ленными птицами и дикими оленями, из коих те и другие водятся там бесчисленными стадами.

Выше сказали мы, что туземцы Жиганского улуса почти не имеют постоянного жилища, а потому нет у них деревень и селений. А если где и случается видеть несколько юрт вместе, то в них обитают не всегда, а только в известную пору года. Главнейшие их селения:

1. Жиганск, бывший прежде комиссарством, ныне составляет простое село. В нём одна церковь и жительствуют 3 семейства священноцерковнослужителей, один отставной чиновник, одна мещанская вдова, стоят несколько пустых домов.
2. 2. Красное, в 120 вёрстах ниже Жиганска на западном берегу реки Лены, где жительствуют 4 семейства якутов.
3. Сиктях, в 400 вёрстах ниже Красного на том же берегу. Здесь жительствуют до 10 семейств разного звания и есть часовня.
4. Булун, в 180 вёрстах ниже Сиктяха, при устье речки того же имени. В нём есть часовня и до 15 обывательских домов, из коих большая часть построена по-якутски. Эти четыре селения я именую главными, потому что в них хотя и мало людей, но живут они во всякое время года.

Второстепенными селениями назовем те, в коих живут не всегда, а только в урочное время года:

1. Аякит-Тёрдё, селение якутов на западном берегу Лены при устье речки Аякит, в 25 вёрстах ниже Булуна. Оно состоит из шести урас.
2. Станнах, в 5 вёрстах ниже устья Аякита на восточном берегу Лены. В нём жительствуют с ноября до половины марта около 30 семейств тунгусов.
3. Кумах-сур, в 60 вёрстах ниже Станнаха на восточном берегу Лены. Здесь жительствует тоже с ноября до половины марта такое же количество тунгусов.
4. Тас-Ары, пустой стан на восточном берегу Лены, в 60 вёрстах ниже Кумах-сура.
5. Быковский мыс. Быковские жители обитают в трёх пунктах: на островах Зиновия и Тора-Джангы и на материке. Всех жителей считается здесь до 200 человек обоего пола.
6. В 70 вёрстах на запад от Быкова лежит остров Чолбогой, где для приезжающих устроен стан, а в 100 вёрстах от Чолбогоя в том же направлении устроен другой стан на острове.
7. Барча.
8. На запад от Барчи в 120 вёрстах лежат острова Булун и Басыгас, на первом есть часовня. Жителей на обоих островах считается до 100 человек обоего пола.
9. В 100 вёрстах на запад от них лежит остров Йоннах, в котором устроен стан, и больше ничего.
10. В 60 вёрстах в том же направлении лежит остров Белькой. На нём есть часовня и до 130 жителей (якутов).
11. От Белькоя до западной оконечности Ленских вод, или до мыса Крестова, 40 вёрст. Здесь устроен стан, и более ничего.

От Быкова до Крестова мыса, как около мыса, так и по южной стороне островов, вода пресная, а от Крестова до устья Оленёка горько-солёная.

12. Проехав вёрст 20 на запад от Крестова по Ледовитому морю вдоль берега, вступают на материк и через 10 вёрст спускаются в реку Оленёк в 30 вёрстах выше одноименной деревни, лежащей на правом берегу реки. Здесь есть часовня, жителей считается в 10 юртах до 200 человек. Весь путь по вышеозначенным пунктам совершается на собаках в нартах.

С Булуна на Анабар по краю леса ездят по следующим пунктам:

1. Сперва вниз по Лене до устья Аякита 25 вёрст.
2. Отсюда сворачивают с Лены на запад; переехав через хребет, ночуют в урочище Бырдахтах в 40 вёрстах, где временно жительствуют в одной юрте 2–3 семейства тунгусов.
3. Отсюда следуют в том же направлении через горы и достигают вершины реки Аякит (Аякит-Баса), которая отстоит от предыдущего урочища на 70 вёрст. Здесь в трёх юртах жительствуют до 30 тунгусов.
4. Булункан, отстоящий от вершины Аякита в том же направлении в 40 вёрстах. Здесь в двух юртах до 15 человек.
5. Толобка – речка, впадающая в Оленёк. Около устья её временно жительствуют до четырёх семейств тунгусов численностью в 50 человек обоего пола. Отстоит от вышеописанного на 50 вёрст.
6. Урочище Нос, при речке того же имени. От Толобка в 100 вёрстах. Здесь временно проживают более 100 человек обоего пола.
7. Когалан, от Носа в 25 вёрстах. Здесь в одной юрте помещаются до 30 якутов.
8. Нунданкири, от Когалана в 50 вёрстах. В двух юртах помещаются до 20 якутов.
9. Кулады, в 40 вёрстах на запад от Нунданкири. В двух юртах 4 семьи.
10. Арыны-Огорбут, от Кулады в 40 вёрстах. В трёх юртах помещаются до 40 человек.
11. Эльгяй, в 60 вёрстах на запад от Арыны-Огорбут. Временно жительствуют здесь до 50 человек.
12. Дженей, в 50 вёрстах от Эльгяя. Здесь 4 семейства якутов.
13. Лайбы, в 50 вёрстах от Жоссея. В трёх юртах до 27 человек. Здесь последние воды, текущие в Оленёк.
14. Унджа, речка, впадающая в Анабар. В одной юрте три семейства. От Лайбы до неё 50 вёрст.
15. Билир, при речке того же имени, в 60 вёрстах. Жителей до 25 якутов.
16. Чимара, при речке того же имени, в 35 вёрстах от Билира. Жительствуют здесь временно до 5 семейств.
17. 17. Мас-эла, в 30 вёрстах от Чимары. Жителей 30 человек.
18. Тюгах, в 80 вёрстах ниже Мас-эла. Временно живут до 30 якутов.
19. Гаврига, на реке Анабар, в 40 вёрстах от Тюгаха. В одной юрте 5 семейств.
20. Дороха, вниз по Анабару в 40 вёрстах. Здесь в трёх юртах до 70 человек.
21. Ариан, в 40 вёрстах ниже Дорохи. Жителей до 50 человек. Это последнее селение Якутской области. Далее вниз по Анабаре в 5–6 пунктах живут крестьяне Таруханского ведомства. Весь путь от Булуна до Анабара через вышеозначенные пункты совершается в нартах на оленях.

 

 

3

Одежду всех туземцев здешнего края составляет оленья кожа в разных видах. Мужчины и женщины, старики и дети летом носят ровдужный[14] короткий сарафан, покроем похожий на сюртук, а вместе рубахи – таковую же занавеску, которая начинается от шеи в виде нагрудника и ниспадает до колен. У девиц и молодых женщин этот наряд вверху и по подолу украшается серебряными и оловянными блёстками и голубым или белым бисером. Те же украшения бывают под коленами и на подоле. Все без исключения носят брюки особого покроя. Праздничный наряд богатых жён составляют меховые песцовые шубы и кафтаны из красного сукна, на голове шёлковый платок, на шее и руках серебряные обручи, в ушах необыкновенно большие серебряные серьги. Вместо кушака по большей части употребляют серебряный пояс. Зимний убор состоит также из оленьих кож, из коих заменяющие нижнюю одежду надеваются шерстью к телу, а верхние – всегда на внешнюю сторону. Вместо чулок употребляются по длине ног унты из оленьих кож шерстью к телу, на них надеваются торбасы из оленьих камысов шерстью на внешнюю сторону.

Особых церемоний при родинах и поминках не бывает. Для первого случая убивают оленя и угощают соседей. К колыбели малютки мужского рода привешивают нож, огниво, лук, кремень и трут. Эти вещи являются символами ратного человека. Свёкор во время родов не может быть в одной юрте со своей невесткой-родильницей; он или она должны уйти в другую юрту, и очень нередко случается, что родильницу во время самых мук выводят в холодную ровдужную урасу, и она, разрешившись уже от бремени, лежит там до пяти-шести дней. Говорят, что во время родов родильница лежит на полу нагая и на неё без стыда смотрят мужчины, собирающиеся нарочно для этого зрелища. Есть и другие обычаи, оскорбительные для совести и благопристойности пола. Муж, если он охотник, после родов жены своей до сорока дней не вносит в юрту ту одежду, в которой он ходит на охоту.

На поминках также убивают оленя и мясом этого животного угощают всех присутствующих в печальной процессии. На годовщинах не бывает этой роскоши; родственники только зажигают перед иконами свечи и молятся Богу об упокоении души усопшего. В доме, где умер человек, более уже не живут, опасаясь дьявольского наваждения.

Сватовство производится через посредствующее лицо. Отец невесты делает условие о калыме, а отец жениха или уполномоченный от них договаривается о платье и одежде для невесты от тестя. Калым в здешних краях бывает двух видов: денежный и оленный. Величина денежного калыма достигает иногда до ста рублей серебром, а оленного – до пятидесяти голов. Впрочем, условия калыма выдвигаются уже после согласия невесты выйти за предлагаемого ей жениха. При получении согласия зажигают перед иконой свечки, и оба свата молятся Богу и бьют по рукам. На руке свата с жениховой стороны лежат пушные звери: лисицы или песцы, которые поступают к отцу невесты. По совершении брака жених с отцом проживают у тестя до трёх дней. По прибытии невесты в дом свёкра в юрту входят два свата и кладут в огонь кусок масла или жира, задабривая сей жертвой живущего в огне злого духа.

Праздненств, кроме обыкновенных церковных, не бывает никаких. В Пасху, Егорьев и Николин день и другие известные туземцам праздники домохозяева возжигают перед иконами свечи и молятся Богу; в этом заключается всё их празднование. Об этих праздниках тунгусы и якуты заблаговременно узнают от русских и отмечают оные в бирках – небольших деревянных четырёхугольных брусках.

Как природа в северных странах дика и угрюма, так и сам народ не слишком склонен к забавам и вовсе не изобретателен на увеселения. У тунгусов бывают в зимнюю пору пляски, они совершаются так: при лунном свете собираются на снегу в хоровод холостяки, девицы и молодые женщины. Встав в круг, берут друг друга за руки и, стоя на одном месте, начинают прыгать, припевая монотонно: «Яхерь, яхерь…» Молодые и старики имеют сильную страсть к горячительным напиткам и картёжной игре.

Знаки вежливости все азиатцы выражают подарками. Хозяин дома считает своей обязанностью почётного гостя одарить какой-нибудь вещью, разумеется, и гость, в свою очередь, не должен принять презента даром, а также обязан почтить чем-нибудь хозяина. Случается, что расчёты о таковых вежливостях доходят до судебной расправы.

Рукоприкладство[15] должностных лиц, как то: голов, старост и старшин, заменяется приложением их печатей, но рядовые для рукоприкладства берут конец пера и говорят, как клятву, в чём они рукоприкладствуют.

Для измерения объёмов во всём улусе нет никакой меры. Вес измеряется купцами на безменах, и не без греха употребляются они при покупке мамонтовых клыков. На самом большом безмене можно взвесить предмет до трёх пудов, меж тем клыки иногда тянут за шесть пудов. Но очень редко случается, когда вес кости превышает количество пудов, означенных на безмене.

Расстояние от одного места до другого определяется не вёрстами, а сутками. Обычно говорят: от такого-то до такого-то места столько-то дней пути. Для обозначения же дневного пути употребляют слова «атыр кюннюк», то есть 'огромный дневной путь'. Для обозначения расстояния менее дня пути употребляется слово «турах», то есть 'остановка'. Говорят, например: от Булуна до устья Аякита на хороших оленях и собаках одна остановка или роздых, а на худых и в три дня не доедешь. Выражение это взято с того, что собакам и оленям через каждые десять вёрст делают остановку и дают отдых минут на пятнадцать.

Мужчины и женщины проводят время более в праздности и рукоделием занимаются очень мало. Первые делают нарты для оленей и собак, вяжут сети и невода; вторые выделывают оленьи кожи, шьют из них одежду и обувь для домашнего обихода. Более, кажется, не занимаются никаким ремеслом.

По части астрономии познания туземцев весьма ограничены. Им известны только Медведица, Плеяды и немногие другие созвездия. Зато удивительно, как правильно определяют они стороны света. Увидев две-три звёздочки, они считают себя спасёнными от свирепых волн океана и тотчас же в своих лёгких вежках направляются к островам или материку.

Счисление времени они ведут по изменениям луны. Месяцы называют по важнейшим естественным событиям, случающимся в их краях.

 

 

4

 

Главный начальник сего улуса есть Верхоянский окружной исправник, в ведении которого состоят ещё три улуса. Собственно улусное начальство заключается в инородной управе, члены которой суть: голова, двое выборных и письмоводитель. Управе подчинены наслеги или родовые управления, начальствующие лица коих именуются: староста и двое старшин. Сии последние разбирают возникающие между их подчинёнными споры и в делах небольшой важности делают расправу. Недовольные их решением переносят жалобу свою в инородческую управу, а если и она не удовлетворит, то подают форменный иск в окружное управление.

По инородческим уставам полагается за украденную вещь взыскивать вчетверо; по этому положению за одного оленя взыскивается четыре, за одного зверя, похищенного из пасти, также четыре. Четверичное умножение основано на количестве ног животного. Здешние инородцы закон этот исполняют гораздо замысловатее: замеченного в первый раз в таком преступлении увещевают при мирском собрании, возвращают владельцу украденную вещь и тем дело кончают. По второму преступлению с него взыскивают вдвое, а еще за две части наказывают розгами, по пятьдесят ударов за каждую часть. При третьей такой же провинности с виновного взыскивают все четыре части и наказывают розгами до четырёх обмороков. Польза, однако же, от этих мер не всегда несомненна.

Уплата ясака, по уложению ясачной комиссии, назначена песцами, но почему-то туземцами ясак вносится деньгами, хотя они могли бы иметь для себя больше выгод в первом случае: в казну песец принимается за 1 рубль 15 копеек серебром, а при обычной продаже в лучшие годы он уходит от туземцев за 70 копеек. По свидетельству якутов и тунгусов, государственных податей собирается в год с каждой души до 2 рублей 30 копеек серебром, сверх того, раскладки на душу падает ежегодно до 2 рублей 85 копеек серебром.

Музыки во всём крае нет никакой. Сказок много, и все инородцы большие до них охотники, но они состоят из чистой фантазии и не заключают в себе ни исторических фактов, ни преданий. Песни составляются каждым лицом по велению его сердца. Голодный поёт о жирном обеде своего тойона, бедняк фантазирует о бесчисленных стадах оленей, о богатых пушных промыслах; другой, довольный всем, пожалуй, поёт про ясные очи души-девицы. Какой бы ни был предмет песни – весёлый или печальный, мотив оной всегда один – унылый и монотонный, так что, скорее всего, такие звуки можно считать звуками скорби и слёз, чем песней.

Главные предметы, составляющие промышленность края, суть следующие: мамонтовы клыки, шкуры песцов и лисиц, а также рыба, дикие олени и прилётные птицы. Мамонтову кость туземцы находят на материке и на морских островах, куда купцы отправляют партии людей на летовку. Острова, изобилующие останками этих допотопных животных, суть: Фаддеевский, Котельный, Новая Сибирь, Коврижка, Малый и Столбовой. Партии для отправки на острова снаряжаются с Быкова обыкновенно около 10 или 20 мая. В удачные годы каждый промышленник находит кости пятьдесят-шестьдесят пудов. Для туземцев островной промысел не приносит никакой пользы, потому что партии для поисков снаряжаются купцами и приобретения принадлежат им же. Туземцы могли бы извлекать для себя пользу от вывозки этого груза с островов на материк, но и тут купеческая изворотливость не обогащает простаков-обывателей.

С Быкова мыса до Кательного и Фадеевского островов туда и обратно едва можно совершить путь за сорок дней. За этот вояж купцы платят с пуда по 4 рубля. В такой трудный и дальний путь нельзя положить на нарту более 20 пудов чистого веса; значит, за собачью нарту купцы платят 30 рублей ассигнациями. Если подсчитать все путевые издержки, то окажется, что один корм для собак стоит гораздо больше. Одна полная упряжка состоит из четырнадцати собак. Каждой дают в сутки полтора муксуна, за сорок дней таковых выйдет 340, а каждый муксун на Быковом оценивается в 3 копейки серебром. Прокорм одних собак будет стоить 25 рублей 20 копеек серебром. К этому надобно прибавить на питание рабочим шестьдесят муксунов, которые будет стоить 1 рубль 80 копеек серебром. В итоге – 27 рублей. Причём надо прибавить приобретение нарт, сбруи для собак и оценить египетские труды вояжных.

Во всё время путеследования своего на острова и обратно они ночуют на льду. Каждый вечер, а иногда и днём должны вайдать нарты (мочить тёплой водой полозья), а для этого снимать весь груз и потом укладывать на своё место. Надобно присоединить и трудности путешествия по громадным торосам, и северную холодную пургу, которая до того сильна, что может разорвать на части ледяную поверхность моря и унести путников к полюсной точке. Подобным злоключениям чуть не подверглась экспедиция Врангеля. Вообще можно сказать, что путешествие по Ледовитому морю ничем не безопаснее африканских пустынь, а северные пурги едва ли не страшнее сахарских ураганов.

Другой довольно значительный род промышленности составляет ловля песцов и лисиц. Тех и других обыкновенно промышляют пастями[16] самого простого устройства. Я расспрашивал туземцев на месте, сколько песцов в течение зимы можно приобрести из ста пастей, и все уверяют, что и в худой год на каждую пасть причитается по одному песцу. Отчего же, спросил я, жалуетесь вы на скудость звериных промыслов, когда многие из вас имеют до семисот пастей? Вопрос объяснился тем, что песцы действительно попадают в пасти в большом количестве, но так как они осматриваются хозяином не часто, а волки и песцы навещают их каждодневно, то они добычей и пользуются. Промышленник считает себя счастливым, если досужие его сотрудники из тридцати песцов оставят ему семь-восемь штук. Уверяют, что иногда из пятидесяти штук не приводится получить ни одной.

Таким образом, тысячи песцов истребляются ежегодно без всякой пользы, и виновны в том не волки и не песцы, а сами промышленники, потому что пастей заводят много, а хороших не имеют ни одной. Промышленники, конечно, скажут, что для заведения хороших ловушек в диких и безлесных тундрах им неоткуда взять леса. Это совершенная правда, и оспаривать её никто не станет. Но надобно согласиться: если в тундрах нет леса, то им нужно дорожить, то есть надобно употреблять с пользой так, чтобы ни одно деревце не пропало даром, а приносило бы пользу. Я хочу сказать о том, что при трудности приобретать лес нужно иметь в виду то, чтобы промышленники заботились не о количестве ловушек, а о качестве и крепости оных. При таком распоряжении, кроме частной пользы каждого промышленника, соблюдается и частная, и общая экономия, то есть во-первых: для осматривания ловушек потребуется меньше времени и трудов, во-вторых: песцы и лисы не будут истребляться зверями, отчего промыслы никогда не могут быть скудны. Якуты и тунгусы, живущие в лесах, могли бы с большим удобством промышлять песцов и чёрных лис луками, но они не знакомы с этим искусством, и сами от себя лишаются подручного им богатства.

По части сельского хозяйства здесь нет почти никакого особенного занятия. Земледелием и огородничеством, по причине краткости лета и суровости климата, не занимаются нисколько, а о садоводстве и думать нечего. Скотоводство заключается в северных оленях. На них туземцы ездят осматривать звериные ловушки и рыболовные сети, а также употребляют для перевозки небольших тяжестей и совершают работы по дому. Богачи имеют сто – двести оленей. Скот этот мог бы обогатить или, по крайней мере, составить наилучшую часть промышленности в сельском хозяйстве по своему плодородию, если бы можно было изобрести какое-нибудь средство в защиту их от волков, которые бродят здесь большими стадами и истребляют во множестве домашних оленей. В приморских местах собака заменяет всякое скотоводство и составляет единственное домашнее животное. О лошадях, коровах, овцах и других животных здесь не имеют и понятия. В Жиганске летом держат до десяти коров, переплавляя оных из Якутского округа весной по воде, а к осени убивают их. В южной части сего улуса во многих местах по островам Лены встречаются тучные пажити, но, по уверению жителей, рогатый и конный скот не может зимовать у них.

Рыбной ловлей занимается весь улус. Она производится во всякое время года и почти во всех местах улуса. Но преимущественный улов рыбы бывает с июля по октябрь. Способы промышленности не одинаковы, а именно: на местах чистых и песчаных ловят неводом, в заливах ставят сети, в глубоких местах бросают перемёты, наживляя крюки живой рыбой или червяками. Рыбные продукты не составляют предмета в торговле, а приобретаются домохозяевами для собственного продовольствия.

Заводов и фабрик во всём улусе нет никаких.

Торговля для туземцев не только не приносит никакой пользы, даже в некотором отношении она наносит им немало вреда. Все торговцы выставляют высокие цены на свои товары, а от туземцев берут предметы их промышленности по весьма незначительной цене, отчего обыватели вынуждены брать у них в долг и, не имея возможности в срок уплатить его, делаются всегдашними рабами своих заимодавцев. Уплачивая купцам долги прошедшие, в то же время берут от них разные продукты в кредит до будущего года, вполне и беспрекословно за ту цену, которую назначает заимодавец.

Предметами торговли являются: байховый и кирпичный чай, сахар-леденец и белый, даба[17] и разные мануфактурные произведения, также пенька и конский волос, отчасти хлеб и соль.

Особых торговых пунктов, ярмарок и торжков нет, потому что торговцы со своими товарами там разъезжают по жилищам и кочевьям обывателей и таким образом сбывают им товары.

 

 

5

 

Во всём Жиганском улусе нет ни одного грамотного человека из туземцев, и потому можно бы предполагать, что они нисколько не вошли ещё в сферу даже низшей образованности. Однако же чистота нравов, чистая христианская любовь к ближнему и беспредельная вера в Святое Провидение едва ли достигают в некотором отношении такого совершенства в нациях образованных, какое можно найти между здешними инородцами. Правда, по неимению на их языке грамоты, они не знают молитв и слабое имеют понятие о догматах православной веры, зато в них преобладает во всём вера. Нельзя сказать, чтобы они были совершенно свободны от тех суеверий и предрассудков, кои вместе с бытием своим наследовали от своих предков-язычников. Кое-где встречаются ещё доныне остатки древнего шаманства, но шаманы эти в настоящую пору не составляют особого сословия. Они между своими сородичами пользуются тем почётом, в каком находятся у русских колдуны. А потому на них смотрят все с омерзением и считают такими грешниками, которых не должно принимать и в церковь. Вообще можно сказать, что со времени проповеди Евангельской в здешнем крае мир Божий существует в весях и домах. От мала и до велика все имеют безусловную преданность и уважение к священникам и всем духовным лицам и не называют их иначе как человек Божий. Весь улус просвещён светом Евангелия после 1800 года. Но в это короткое время набожность туземцев достигла такой степени совершенства, которая достойна подражания и нациям образованным.

Жители Жиганского улуса, прежде частью язычники, а частью потомки язычников, с 1800 года исповедуют веру православную – греко-российскую. В улусе находится одна деревянная церковь и несколько таковых же часовен. В настоящее время два священника и такое же число причётчиков управляют в духовном отношении целым улусом, одни раз в год посещая своих прихожан для исправления у них всех мирских христианских потребностей.

 

Продолжение следует

 

[1] Ранее уже упоминавшиеся автобиографические записки написаны не ранее 1876 года. Слова о детях брата отражает ситуацию на момент их написания.

[2] Архиепископ Рязанский (1831—1837), в миру Андрей Евфимович Казанцев.

[3] Ни в чём не сомневаясь, не колеблясь, нисколько не раздумывая (из церковнославянского).

[4] Разряд обозначал место ученика по успеваемости среди других учащихся класса (1-й — лучший, 2-й — средний, 3-й — худший). Следовательно, плохих учеников в этом классе не было.

[5] Уфимские епархиальные ведомости перепечатали эту статью в 1884 году в № 7 для ознакомления уфимской паствы с новым архипастырем (см. об этом далее).

[6] Староста, вождь у чукчей, алеутов и других народностей Крайнего Севера и Сибири.

[7] Перепечатано Уфимскими епархиальными ведомостями в 1884 году, № 18.

[8] В Уфимских епархиальных ведомостях. 1884. № 18.

[9] Шитик – небольшое плоскодонное парусно-гребное судно.

[10] Уфимские епархиальные ведомости. 1891. № 11.

[11] Там же. 1904. № 5-10.

[12] Уфимские епархиальные ведомости. 1905. № 19-21.

[13] Ранее (гл. III, ч. 5) это слово писалось иначе: аргыс. Поиск по словарям не дал никакого результата, поэтому оставлены оба варианта.

[14] Сшитый из ровдуги – из оленьей или лосиной кожи, выделанной в замшу.

[15] Здесь в значении: подтверждение какого-либо документа.

[16] Пасть – ловушка, капкан.

[17] Китайская бумажная ткань.