№10.2025. Владимир Ощепков. Пастырь

Аудиенция в Гатчине

Пролог

Получивъ 21 Ноября вечеромъ въ субботу, предъ самымъ всенощнымъ бдѣніемъ, повѣстку о назначеніи мнѣ времени срока для представленія предъ царскія очи, я смутился духомъ, не будучи знакомъ съ придворнымъ этикетомъ, а спрашивать другихъ стыдился. Но кривую стрѣлу самъ Богъ правитъ.

Написав первые строки письма, пожилой человек в священническом облачении отложил перо и задумался. И было о чём. И было от чего «смутиться духом»...

В его шестьдесят девять лет он, преосвященный Дионисий, епископ Уфимский и Мензелинский, в миру Димитрий Васильевич Хитров, впервые был приглашён на подобную аудиенцию – к императору Александру III. На ней государь о чём-то спросит его, и надо будет ответствовать. О чём же? Если о нынешней службе в Уфимской епархии, то здесь, за краткостию срока пребывания, событий пока немного, и все они в памяти.

Указ Святейшего синода от 16 декабря 1883 года, Высочайше утверждённый Его Императорским Величеством, о перемещении епископа Уфимского Никанора на Херсонскую архиерейскую кафедру и епископа Якутского Дионисия – на кафедру епархии Уфимской стал известен тому лишь 7 февраля 1884 года. Сборы были недолгими: 9 февраля, прямо из собора по окончании литургии, Дионисий покинул Якутск. 24 февраля прибыл в Иркутск, а 23 марта – в Уфу.

Сейчас же шёл декабрь 1887 года, епископ находился в Петербурге, куда был вызван в начале августа для участия в работе Синода. Да, действительно кривую стрелу сам Бог правит, подумал Дионисий, снова взявшись за перо и продолжив письмо к членам Уфимской консистории:

«23 ноября вечером в субботу, по случаю престольного праздника в Александро-Невской лавре, митрополит Исидор всех членов Святейшего синода пригласил на молебен, а потом и на обед. Митрополит Московский и архиепископ Варшавский спрашивают меня:

– А что, Вы получили повестку явиться к государю?

– Получил, – говорю.

– Ну, так мы все трое займём в вагоне особое отделение и поедем вместе.

Такому совместному путешествию я несказанно обрадовался, так как они много раз уже представлялись государю и знают все порядки. Условились, какие надеть рясы, уговорились, в какое время приехать на вокзал и т. п. И вот 25 ноября в десять с половиною часа утра прибыли мы на вокзал Варшавской железной дороги и отправились в Гатчину».

…А память вновь возвращала его в далёкую, но не забытую Якутию, Чукотскую миссию и Колымский округ, где он служил ни много ни мало сорок три года. Да разве можно это забыть? Эти страшные и опасные поездки по ледяному краю, где солнце в зимнее время около двух месяцев не является на горизонте, а в летнее время столько же времени не заходит. В первом случае невозможно, при постоянной темноте, предпринять дальнее путешествие, а во втором – невыносимый жар от солнца, накаливая землю и воздух целых два месяца, доводит путника до крайнего изнеможения. К тому же беспредельные пространства тающих болот и грязей, над которыми тучами кишат комары, оводы и другие насекомые, а также проливные дожди, наводняющие ручьи и речки, опаснее и страшнее для путника, чем зимние жестокие морозы. Впрочем, и летом, и зимой – в этих краях много случаев неожиданных смертей.

Он и его спутники сами несколько раз были на краю неминуемой гибели. Когда внезапно, как это обычно бывает, на половине пути вдруг поднимается пурга и час от часу усиливается. И спасти путников, кажется, может только чудо. Когда однажды на Лене свирепеющие волны начинают заливать шитик, а ветер, обратившийся в бурю, гонит его по реке и не даёт пристать к берегу… Когда в поездке по отдалённым местностям Якутской епархии приходится в первую дорогу провести на снегу четырнадцать ночей, да на обратном пути двенадцать, а вдобавок ко всему перенести ещё и купание в мартовской наледи вместе с нартой и оленями… Когда однажды, ночуя под пологом из оленьей кожи, для теплоты засыпанным снегом, он чуть не задыхается от недостатка чистого воздуха…

И следствие этих путешествий – постоянные удручающие ревматические боли в ногах. Но вновь и вновь священник походных Николаевской и Благовещенской церквей отправлялся в путь, выполняя миссионерскую задачу утверждения истинных правил веры и христианской нравственности между русскими, живущими в Якутской области, и крестившимися якутами, а также просвещения нехристиан. За год, бывало, он совершал путь более чем в десять тысяч верст! И на лошадях, и на оленях, и на собачьих упряжках, а зачастую и пешком… Наряду с миссионерским делом шло изучение местных нравов и обычаев, образа жизни и, в особенности, разных инородческих языков.

…Поезд прибыл в Гатчину ровно через час. На вокзале каждого пассажира ожидала придворная карета с гайдуками и кучерами. Когда подъехали ко дворцу, священнослужителей под руки высадили из карет и ввели предварительно в уборные комнаты, где они приочистились, пригладились и причесались.

За десять минут до двенадцати часов всех пригласили наверх, в приёмный зал, где было уже множество генералов военных и статских, с синими и красными лентами и со звёздами на груди. В 12 часов прогремела пушка, и тотчас митрополита Московского пригласили в кабинет к государю. Пробыл он там минут десять, а выйдя, сказал недавним попутчикам, что сегодня или завтра едет в Москву, где 28 ноября будет открытие памятника по случаю десятилетия взятия Плевны.

Пригласили в кабинет преосвященного Леонтия; он тоже недолго пробыл там. Дошла очередь до епископа Дионисия. Камер-лакей отворил дверь в кабинет.

Александр III стоял посреди кабинета. Визитёр вошёл и поклонился, сделал два шага вперёд, снова поклонился и сказал:

– Вашему Императорскому Величеству имею счастье представиться: Дионисий, епископ Уфимский.

Государь подал руку, и они взаимно друг у друга поцеловали руки.

– Первый раз в Петербурге? – спросил хозяин кабинета.

– Бывал ранее, в 50-х годах.

– Где прежде служили?

– В Якутске.

– И долго?

– С 1841 по 1884 год.

– В самом Якутске?

– В Якутске числилась только моя резиденция, а я почти постоянно странствовал по пустыням, отыскивая бродячих инородцев для проповеди им слова Божия и для исправления у них христианских треб.

– А в Охотске и на Охотском море были?

– Не был и Охотского моря не видал, хотя Охотск и недалеко от Якутска.

– Почему же вы не были в нём?

– Потому что он принадлежит Камчатской епархии.

– А сколько вёрст от Якутска до Охотска?

– Тысяча сто вёрст.

– И это, по-вашему, недалеко?

– Да там сотенные пространства за ничто считаются, и уже с тысячи начинают счёт.

– А на Ледовитом море были?

– Был, и много раз.

– И где же?

– По всему берегу Ледовитого моря от устья реки Колымы до устья реки Оленёка, туда и обратно проехал более пяти раз.

– А обширная ли Якутская область пространством?

– Если отделить губернии Архангельскую и Вологодскую, то Якутская область будет обширнее всех прочих губерний, совокупно взятых…

– А много ли в ней жителей?

– Русских и инородцев всех племён обоего пола насчитывается до двухсот сорока пяти тысяч душ. Поэтому там церковь от церкви отстоит на двести, триста и даже на семьсот вёрст; в некоторых местностях, переезжая из одного прихода в другой, на расстоянии в семьсот и даже тысячу двести вёрст не встречал никакого пристанища для ночлега.

– Где же вы ночуете?

– На снегу, при костре из дров.

– Но теперь, наверное, вам спокойнее и лучше, чем в Якутске?

– Климатические условия, густое народонаселение и устройство путевых сообщений доставляют несравненно лучшие удобства, чем в Якутске, но дело служения здесь несравненно труднее, чем там. Тамошние края населяют хотя и разные племена, но все они давно крещены и веру православную чтут как единую истинную веру, потому что её исповедует сам царь солнца – Кунь-ырахтаги. Притом каждое племя тамошних инородцев, имея свой особенный язык, в то же время говорит по-якутски. Поэтому, выучившись говорить по-якутски, можно вести разговор со всяким инородцем. В Уфимской епархии более двух миллионов жителей, но христиан и одного миллиона нет. Преобладающий культ – ислам. Обитая в одних селениях с черемисами, чувашами и другими язычниками, мусульманские муллы вводят в их жизнь обычаи и суеверия мусульманские. Таким образом, в каждой деревне, даже в каждом доме, обретается по несколько вер и суеверий. То же должно сказать и о наших раскольниках: многие семейства состоят из нескольких сект, из коих одна другой нелепее и безрассуднее.

– А раскольники есть в вашей епархии?

– Есть, и немало. С ними ещё труднее вести дело, чем с нехристианами. Их вожаки, особенно лжеархиереи австрийского изобретения, при посещениях грозят им проклятием, особенно если они будут входить в какие-либо собеседования с православным священником, а тем более с архиереем…

В заключение государь сказал:

– Надеюсь, что в Уфе всё-таки вам будет лучше, чем в Якутске. До свидания! – И последовало, как и при встрече, целование рук.

Внизу меж тем всех участников аудиенции ожидал завтрак или, скорее, целый обед. На особом столике стояли графины и бутылки с водками и винами, при них закуски с разными рыбами и грибами, а на другом столе обеденные приборы со всеми принадлежностями. Выпив и закусив, митрополит Иоанникий, архиепископ Леонтий и епископ Дионисий от одного стола перешли к другому, где подали им суп со стерлядью и пирожками, затем жаркое и десерт из фруктов. Во время обеда начальник над хлебодарами и виночерпиями несколько раз подходил, чтобы проследить за правильностью угощения, а может быть – и узнать об отношении гостей к предметам угощения.

В два часа пятнадцать минут в тех же каретах и с тем же окружением участники аудиенции прибыли на вокзал железной дороги, а оттуда ровно через час – в Петербург. Там ожидала их ещё одна приятная новость: по случаю кавалерийского праздника в честь святого великомученика Георгия предписывалось всем членам Святейшего синода быть завтра во дворце на торжественном молебне.

«Итак, 25 ноября первый раз в жизни удостоился я беседовать лицом к лицу с государем императором, а 26 ноября удостоился узреть всю царскую фамилию, и весь генералитет, и войска, проходившие по залам царским, – заканчивал письмо Дионисий. – Церемониал этот зрите в газетах, а у меня и руки устали писать, да и перо притупилось. Одно скажу, что 25 и 26 ноября я особенно был счастлив, но ноги в 26 число особенно устали…»

Больные ноги – это постоянное напоминание о многолетней службе в Якутии. О тысячах и тысячах вёрст пройденных путей. О том, что сделано за эти годы. А сделано, действительно, немало. Главный итог – это составленная им, Дионисием, якутская азбука и грамматика, а также перевод на якутский язык и издание Нового Завета, Книги Бытия, Псалтири, Служебника, Требника, Каноника, Часослова и других церковных книг. Это построенные храмы, часовни и церковно-приходские школы, обращённые в православие десятки тысяч людей, утверждение новообращённых в истинах веры, благоустройство паствы в духовно-нравственном отношении.

А что касается нынешней его службы, то и здесь она, как и прежде, многотрудна и разнообразна. Хотя государь и выразил надежду на то, что в Уфе будет «спокойнее и лучше…». 

В первый же год приезда в епархию Дионисий совершил четыре поездки по губернии для обозрения церквей. Первая уже по пути от Златоуста до Уфы, хотя от трудностей пути он совершенно изнемог душой и телом, в чём признавался сам. Конечно, эти трудности ничто по сравнению с тем, что пришлось ему испытать в многодневных поездках по бескрайним просторам Якутии, однако даже там судьба подобных сюрпризов не преподносила, а здесь – пожалуйста: перед Красноярском санный путь неожиданно закончился, пришлось пересесть в летний экипаж, а по миновании Красноярска – снова на сани, которые этот отрезок пути преодолели на колесных дрогах… Вторая поездка была по Уфимскому и Бирскому уездам; третья – по Мензелинскому уезду. И вновь – по Уфимскому, Бирскому, а также Стерлитамакскому и Белебеевскому уездам; сверх того, обозрел все церкви в Уфе. За время служения в Уфимской епархии епископ все уезды посетил неоднократно, а в Златоустовском уезде побывал четыре раза!

На его долю выпал счастливый жребий освящать молитвой и принимать участие в знаменательных событиях богоспасаемого града Уфы, тесно соединённых с интересами всего Уфимского края: начало сооружения железнодорожного пути от Уфы до Самары и Златоуста, празднование 300-летия города Уфы, открытие новых храмов, приходов и школ.

И службы, службы и службы, проводимые чуть ли не каждый день в разных храмах. Вот, например, их перечень всего лишь с 18 января по 22 февраля 1887 года: января 18 – литургия в Крестовой церкви; 25 – литургия в кафедральном соборе; 30 – литургия в Крестовой церкви; февраля 1 – литургия и всенощное бдение в Крестовой церкви; 2 – литургия в кафедральном соборе; 8 – литургия и по оной пред открытием миссионерского собрания молебен святым равноапостольным Мефодию и Кириллу в Крестовой церкви; 15 – литургия, вечерня и после оной обряд взаимного прощения в кафедральном соборе; 17, 18 и 19 – покаянный канон, а 20 – за вечерним богослужением акафист в Крестовой церкви. В среду и пяток преждеосвященные литургии в Крестовой же церкви; 21 – литургия в Крестовой церкви; 22 – литургия и после оной чин православия в кафедральном соборе.

2 августа 1887 года преосвященный Дионисий, по высочайшему повелению вызванный для присутствования в Святейшем синоде, отправился из Уфы в Санкт-Петербург (до Казани – на пароходе братьев Якимовых). Благодаря этому и состоялась памятная аудиенция в Гатчине. И только в апреле следующего года епископ снова вернулся в Уфу, чтобы продолжить службу в епархии. Здесь получено известие о награждении его орденом Александра Невского:

ВЫСОЧАЙШАЯ ГРАМОТА

Преосвященному Діонисію, Епископу Уфимскому и Мензелинскому.

Послѣ долговременнаго и многотруднаго пастырскаго служенія въ отдаленномъ краѣ отечества, бывъ призваны къ управленію нынѣ ввѣренною вамъ епархіею, вы продолжаете совершать святительское поприще ваше съ неослабною ревностію о благѣ св. церкви и дѣятельною попечительностію о духовныхъ нуждахъ паствы, лично вникая въ оныя при обозрѣніи епархіи и обращая особыя благопотребныя заботы на устройство православныхъ храмовъ и школъ въ приходахъ среди инородческаго населенія. Желая почтить столь достойное служеніе ваше изъявленіемъ особаго нашего къ вамъ благоволенія, всемилостивѣйше сопричислили мы васъ къ Императорскому ордену нашему святаго благовѣрнаго великаго князя Александра Невского, знаки коего, при семъ препровождаемые, повелѣваемъ вамъ возложить на себя и носить по установленію. Пребываемъ къ вамъ Императорскою нашею милостію благосклонны.

На подлинной собственною Его Императорскаго Величества рукою написано: «АЛЕКСАНДР».

Въ С-Петербургѣ, 24 апрѣля 1888 года.

         Через несколько месяцев епископу Дионисию исполнится семьдесят лет. Уходить на покой он не собирался. Его ждали новые дела, новые поездки. Желание всегда быть в пути не угасало с возрастом, наоборот, оно давало новые силы. Но давайте расскажем обо всём по порядку…

1. I. «Не волею, а по собственному желанию…»

1

Летом 1840 года Димитрий Хитров, получив аттестат об окончании Рязанской семинарии, отправился в село Хрущево к брату Григорию для ожидания известия о назначении его на учительское место. В первых числах августа получил с одной почтой сразу три письма с извещением о назначении. Но не в Данков, не в Скопин и не в Рязань, куда он чаял попасть, а на край света, в самую далёкую Сибирь, в Иркутскую епархию!

Горько было разочаровываться в своих ожиданиях, горько до слёз, но он не пал духом. Занял у брата пятьдесят рублей ассигнациями и отправился в Рязань. Брат подвёз на своей лошади вёрст тридцать. В селе Сурках ночевали, а утром, отправившись в путь, шли пешком впереди лошади своей, разговаривая о трудностях отклонения выбора, падающего на Димитрия. Когда стали садиться в телегу, увидели, что суконное полукафтанье Григория с деньгами в нём где-то свалилось с телеги. Они распрощались; Димитрий пошёл пешком, а Григорий поехал обратно и по дороге получил от крестьянина свое полукафтанье.

Димитрий в тот день шёл очень скоро и, придя в Князево Займище довольно рано, решил до ночи прийти в Скопин. Отойдя вёрст пять от Князева Займища, на большой дороге встретил табор цыган, которые окружили его и сильно напугали. Лишь только успел скрыться от них, как побежал во весь дух и так бежал до села Кельцев. Здесь изнемог не столько от дальнего пути в 70 вёрст, сколько от испуга, и поэтому в Кельцах решил ночевать. На постоялом дворе сел ужинать. Вдруг – потерял сознание и упал.

Старушка-хозяйка спрыснула его холодной водой и привела в чувство. Объяснив любопытной хозяйке свои приключения, путник хотел лечь спать, но старушка посоветовала ему прежде выпить рюмку водки и подкрепиться едой. Совет оказался как нельзя кстати: Димитрий смог с удовольствием поужинать и крепко уснуть.

На другой день он прошёл немногим меньше. Застигнутый тучей и дождём, вынужден был своротить с большой дороги и ночевать в какой-то деревушке против деревни Ягольников. Придя в Рязань, остановился у сестры Гликерии Васильевны. Несмотря на усталость, в тот же день побежал хлопотать о своём деле. Встретившись с А. Е. К-овым, своим товарищем, получившим назначение на учительскую должность в Скопинское духовное училище, предложил тому сто пятьдесят рублей ассигнациями, если он согласится ехать вместо Димитрия в Сибирь. К-ов с радостью изъявил свою готовность. Молодые люди отправились к инспектору семинарии протоиерею Н. А. И-скому, от которого тогда безусловно зависели судьбы семинаристов. Тот спросил:

– Ну, что скажете?

К-ов объяснил, что он-де готов ехать в Иркутскую епархию вместо Хитрова.

– Нет, милостивец, – прервал его инспектор, – это нельзя уважить, потому что в указе Святейшего синода сказано: «Не требовать от набираемых собственного на то согласия и не принимать от них никаких отзывов, не назначая, впрочем, как само собой должно разуметь, подверженных болезням и таких, которых пребывание на родине нужно для пособия многочисленным семействам, не имеющим другой опоры». Следовательно, указ велит посылать не волею, а по собственному желанию; а Хитрова нельзя уволить никоим образом: содержался он на казённом иждивении 6 лет; отца, матери, братьев и сестёр, требующих его пособия, нет у него; по поведению и успехам вполне благонадёжен; словом, весь указ как бы списан с него…

«Выслушав такой отзыв о себе и такой нелогичный взгляд отца инспектора на смысл указа, – вспоминает годы спустя наш герой[1], – я всецело предался в волю Божию, но, любя родину и родных, хотел воспользоваться милостью Святейшего синода, высказанной в 5-м пункте указа. Там сказано: “Дабы таковое назначение не имело вида стеснения для воспитанников и, сколько можно, представляло в будущем особенную пользу и поощрение, то служение их в Сибири иметь в особом внимании и ограничить семью годами, а по прошествии сего срока предоставить им возвратиться на родину”».

В голове молодого человека, понявшего, во-первых, что от судьбы не уйдёшь, а во-вторых – желающего, конечно, возвратиться на родину через семь лет, родилась мысль о том, как заранее исключить поводы, препятствующие его возвращению. Прежде всего нужно было жениться на родине. И 22 ноября 1840 года Димитрий Хитров вступил в брак, а числа 22 января следующего года отправился из Рязани в Сибирь.

Трудности начались уже в самом начале пути. Инспектор И-ский, будучи сам неопытным в дорожных делах, убедил молодого коллегу, что на почтовых ехать трудно, а с женой и невыносимо:

– Ямщик так погонит лошадей, что от колотья душу захватит. Притом, если оглобля изломается, он потребует за неё рубль…

Дело клонилось к тому, что надо нанять постоянного ямщика, и чтобы у него были и свои лошади, и повозка, и сбруя. Борковские ямщики, к которым обратились Хитров и его товарищ по учёбе Никита Запольский (они договорились ехать вместе), запросили с них до Томска четыреста пятьдесят рублей ассигнациями. При заключении контракта Димитрий выдал чистой монетой триста пятьдесят рублей и сразу чуть не лишился всего своего состояния: хитрые ямщики-кулаки двести рублей разделили между собой, а на сто пятьдесят рублей ямщик-подрядчик должен был купить трёх лошадей, повозку и сбрую. Потом: повозка для четверых – товарищ тоже был с женой – оказалась тесноватой. И, наконец, ямщик им попался – горький пьяница…

До города Касимова они ехали более десяти дней. Здесь Хитров обратился к городничему Ивану Фёдоровичу. Тот, выслушав жалобу и посмотрев контракт, только покачал головой, дивясь крайней неосторожности и неопытности юных путников. Сказал:

– Контракт ваш незаконный и к рассмотрению в присутственном месте принят быть не может. Советую вам развязаться с вашим ямщиком и ехать на почтовых.

– Мы бы рады, да деньги-то где?

– А деньги, отданные в Рязани, все пропадут…

И почтенный Иван Фёдорович посоветовал поступить так: забрать у ямщика всё имущество, купленное, кстати, на деньги путников, и расстаться с ним. Чтобы не замёрз, отдать ему одну лошадёнку, а других продать. Повозка же пригодится им самим.

…Является в управу ямщик, зело пьяный. Городничий, кроме словесных внушений, дал ему несколько вразумляющих тычков. И на контракте было написано: «По взаимному между нами соглашению контракт сей уничтожаем».

Двух лошадей с хомутами продали по тридцать рублей ассигнациями, одну оставили ямщику и отправились дальше на почтовых. До Нижнего ехали в разных экипажах, а в Нижнем к ним присоединился третий товарищ, тоже женатый, следующий в Томск.

12 марта 1841 года Хитров и Запольский первыми из назначенных прибыли в Иркутск. Преосвященный Нил[2] так был обрадован, что сказал:

– За то, что вы первыми прибыли сюда, ступайте в консисторию и спросите: где есть самые лучшие места – туда и определю вас!

Оказалось, что самое лучшее место в Кяхте, а ещё в Троицкосавске; но последнее не очень одобряли. Товарищи вернулись к преосвященному и высказали желание поступить одному в Кяхту, а другому – в Троицкосавск. Преосвященный извинился: он не может сдержать данного им обещания, потому что кяхтинское место назначено заслуженному священнику. И притом – там богатеют от контрабанды, а новички на первых же порах могут попасться с неправедным приобретением и погибнуть навсегда…

Преосвященный хотел, чтобы новоприбывшие не скучали на чужой стороне, определить их вместе в один город. Направил их в Иркутский архиерейский дом, к иеродиакону Никандру, прибывшему сюда из Данкова – родины Димитрия. Молодые люди пошли к нему и попали в ловушку: отцу Никандру поручено было убедить их изъявить желание служить в Якутске.

Земляк исполнил поручение с полным успехом! Действуя по данной ему инструкции, он убеждал, что Якутия – страна, чуть ли не кипящая мёдом и млеком, а в политическом отношении пользуется почётом на одном уровне с губернским городом.

«Как ни сладки были речи, исходящие из уст земляка-утешителя, – пишет вчерашний семинарист-отличник, – но мы, зная географическое положение Якутска и предстоящую неоглядную даль нового пути, отрекались от Якутска страхом опасностей, предстоящих в пути, и суровостью климата подполюсной страны…»

Чтобы, наконец, совершенно победить сомнения колеблющихся, отец Никандр объявляет:

– Если вы изъявите желание ехать в Якутск, и я не отстану от вас! Мне и здесь тепло и хорошо, но я решаюсь на такую жертву единственно по любви к вам…

Такое принесение себя в жертву убедит всякого. И, кажется, никто не может выказать им больше любви, чем этот человек, душу свою полагающий за них. Но тут-то их и обманули! Отцу Никандру обещано было: если он уговорит земляков поступить на службу в Якутск, то будет возведён в иеромонашеский сан и получит должность казначея Якутского Спасского монастыря. Вот причина его самоотверженности и любви к ближнему…

Как ни сомневались рязанцы в искренности чувств к ним отца Никандра, но, ведая в то же время, что судьбы людей устраиваются не ухищрениями человеческими, но по усмотрению промысла Божия, они, посоветовавшись с юными подругами своими, подали прошения о назначении: Запольского – в Якутский Троицкий собор, Хитрова – к Градо-Якутской Преображенской церкви. Высокопреосвященный Нил благосклонно принял прошения, а вслед за тем определён был в Якутск и четвёртый их земляк, Михаил Некрасов.

15 марта после всенощного бдения, часу в десятом вечера, преосвященный позвал Хитрова и Запольского на экзамен. Бог весть, с каким намерением угодно было провести испытание в тёмной комнате без огня. Вопрос был задан такой: как согласовать учение святого апостола Иакова об оправдании человека делами (2, 17) с учением апостола Павла об оправдании одной верой (Римл. III, 28). Так как этот текст подробно разъяснялся в герменевтике, то ответ был дан без затруднений. Потом перешли к другим евангельским добродетелям – вере, надежде, любви…

По окончании экзамена преосвященный Нил назначил Хитрову готовиться к рукоположению в дьякона, и 16 марта 1841 года, в воскресенье пятой недели поста, он был рукоположен в дьякона. Седмицу шестой недели служил в Крестовой церкви, а в следующее воскресенье был рукоположен в дьякона и Запольский. Хитрову же сказано:

– Завтра следовало бы поставить тебя в священника, но не лучше ли будет отложить на после Пасхи? Всё равно тебе из-за распутицы не уехать в Якутск. В Тельминской фабрике сейчас нужен дьякон, потому что туда от высочайшего двора прислано полное церковное облачение, которое хотят обновить в Пасху, а местный дьякон недавно произведён в священники.

Димитрий согласился. Во вторник на Страстной неделе поданы были подводы, и он со своей сопутницей отправился в Тельминскую фабрику, куда и прибыли в Великий четверг. Церковь, общество и жизнь в этом селе так ему понравились, что за счастье почёл бы навсегда остаться здесь дьяконом. Однако же доходами наделили скудно: дали только 15 рублей ассигнациями, тогда как товарищи, остававшиеся в Иркутске, за исправление дьяческих должностей получили вшестеро больше.

Преосвященный по возвращении обо всём подробно расспрашивал, и 15 рублей его тоже удивили. Но Димитрий объяснил, что, может, в доход включены и вещи, подаренные директором фабрики, как то: два графина, шесть рюмок, шесть стаканов.

– Это для них пустяк, – сказал преосвященный, но молодой дьякон был очень доволен этим презентом. А при возвращении в Иркутск, в четверг на Светлой неделе, путники избежали неминуемой, казалось бы, гибели не иначе как заступничеством святителя и чудотворца Иннокентия. Дело было так: подъехав к Вознесенскому монастырю и увидев повозку, переезжающую через Ангару и почти достигшую противоположного берега, они решили было следовать за ней. Как только спустились на лёд, с берега послышался шум и крики: «Стой! Стой!» Но ямщик ехал вперёд. И лишь когда мужики догнали экипаж и повернули его обратно, стало понятно почему: у противоположного берега Ангары образовалась полоса воды сажени в две; полоса эта с каждой минутой расширялась, лёд, увлекаемый течением, погружался в глубину. На глазах удивлённых путников дорога, по которой только что прошла повозка и по которой они собирались ехать, исчезала. Если бы крестьяне силой не удержали их, то сейчас они были бы как раз в том месте, где образовалась полынья, и экипаж вместе с людьми и лошадьми утянуло бы под лёд…

Воздав хвалу Божественному стражу за спасение, путники вернулись в Иркутск через казённый перевоз. А в следующее воскресенье, 6 апреля 1841 года, тем же преосвященным Иннокентием в Воскресенском храме, называемом также Тихвинской церковью, Димитрий Хитров был рукоположен в священника ко Градо-Якутской Преображенской церкви. Богослужению и исправлению христианских треб указано было ему учиться для удобства по местожительству, в Харлампиевой церкви, где настоятельствовал протоиерей Василий Шастин, а другой священник был отец Стефан Литвинцев; оба почтенные старички.

Однажды начинающего священника пригласили служить молебен в доме П. И. Т-овой, этот случай познакомил его и сблизил на всю жизнь с хозяйкой дома. У неё была в Якутске дочь замужем за советником, к которой она должна была выехать из Иркутска на одном судне с новопоставленными иереями: Запольским, Некрасовым и Хитровым – а также земляком и советником их отцом Никандром. Из Иркутска выехали 5 мая[3]. Но только 10 мая павозок их отвалил от берега и, влекомый быстрым течением реки, как птица понёсся в Якутск.

Павозком, или паузком, называется плоскодонное судно саженей семи длиной и до трёх шириной. Внизу на кокорник настилают от кормы до носа толстые доски; в самый низ кладут товары, которые вода не может повредить: железо, свинец, кадки с мёдом и маслом; затем – разные тюки со всякой всячиной. Тюки эти укладывались так, чтобы для пассажиров получались как бы отдельные каюты со столиками и кроватями. При таком комфорте они, несмотря на дальность пути, никакой нужды не терпели. С берега доставляли молоко и яйца, а рыбаки за ничтожную плату привозили живых налимов, осетров и нельму. А какое удовольствие смотреть на живописные берега Лены, покрытые кедрами и пихтой, на скалы цвета кирпича. Спокойное, как в комнате, сидение в павозке скоро заставило забыть все те ужасы, которые, по неопытности своей, многие ожидали встретить в этом дальнем плавании. Причём путь по Лене оказался очень дешёвым: проезд от Качуга до Якутска с содержанием стоил каждому священнику с женой 25 рублей ассигнациями.

Когда павозок приближался к селению, где была церковь, его встречали колокольным звоном. Такая честь была оказана в Витиме, в Олёкме и даже в самом Якутске, и вот почему: с часу на час ожидали прибытия преосвященного Иннокентия, епископа Камчатского, который следовал в пяти или шести часах сзади. И иеромонаха Никандра, вероятно, принимали за архиерея, а может быть, по предвидению Божию, молодому священнику Димитрию предрекалась почесть будущего звания.

29 мая, после четырёх с половиной месяцев в пути, в пятом часу вечера издали увидели путешественники предназначенный им для жительства город Якутск. И чем ближе приближалось судно к Якутску, тем физиономии их делались грустнее и печальнее: на всей ближайшей к берегу улице не видно ни одного порядочного домика; церковь, в которую Хитров определён, окружена деревянными подмостками; у недостроенной каменной церкви подмостки пришли в ветхость и имеют вид совершенной разрухи. И вот, наконец, павозок пристал к берегу; на нём стояло человек десять священников весьма почтенной наружности.

«Я, вышедши из павозка и подошедши близко к ним, – передают нам настроение момента автобиографические записки, – поклонился чуть не до земли и просил принять меня и товарищей как странников и пришельцев из далёкой страны. И, как не имеющих ни родных, ни знакомых, руководить нами в жизни служебной и частной… Батюшки сочувственно отозвались на мою краткую и умиленную речь и облобызали нас в уста и десницы…»

2

Между иереями, встречающими их на берегу, Димитрий Хитров нашёл старшего священника Преображенской церкви, которого попросил довести его до храма. Внутренность деревянного храма показалась великолепной, чем он весьма утешился. Но на вопрос о квартире последовал отрицательный ответ. Со слезами на глазах возвратился молодой священник в павозок, где и вынужден был провести ночь вместе с молодой женой. На другой день кое-как нашли себе маленькую хижину (около двух квадратных саженей), где и поселились. Но прежде с утра священник Хитров представился областному начальнику, благочинному и в духовном правлении. Часу в десятом на Лене показалось судно, на котором шёл преосвященный Иннокентий[4]. Снова раздался колокольный звон, сначала в монастыре, потом и во всех церквях. Через час уже встречали преосвященного в монастырском храме.

31 мая Димитрий совершил первую литургию в Преображенской церкви. Народа было мало, потому что все стремились попасть на служение архиерея. Числа 1–3 июня молодой священник отправился к преосвященному, чтобы принять благословение, так как ему предстояла поездка по приходу для исправления христианских треб. Благословляя, преосвященный сказал:

– Заклинаю тебя Богом употребить все твои силы и старания на перевод Священных книг на местный язык!

– Как я могу приняться за такое дело, – ответствовал благословляемый, – к исполнению которого не имею ни сил, ни способностей, ни знания?

– Молись Богу. Его сила в немощах совершается…

Впоследствии, по неисповедимым законам судьбы, исполнилось слово архипастыря о переводе книг, но якутское богослужение Димитрия Хитрова началось с другого. Его первый приход начинался от Якутска в четырёх и заканчивался в ста верстах: Хоринское-Багародай, Хехеветай, Жерений, 1-й Махтанский, 2-й Махтанский… Первый же выезд поставил в трудное положение: надо было исповедовать больного и причастить его, но как это сделать, если они говорят на разных языках? Священник хотел призвать на помощь дьячка, хорошо разумеющего по-якутски, но больной не позволил тому быть свидетелем его исповеди. Так было и при второй, и при третьей исповеди.

Увидевшись с улусными писарями, священник научился у них правильному произношению заранее записанных им вопросов, которые нужны в этой ситуации, и убедился, что его стали понимать. Это был большой шаг вперёд, но как быть с ответами: пока Хитрову понятны только «да» или «нет».

Так продолжалось около месяца. К духовным скорбям добавились и телесные: был Петров пост, и питаться приходилось одними ржаными сухарями (у якутов нет ни хлеба, ни рыбы). И однажды, простояв целый день на ногах и выслушивая исповеди, молодой священник до того занемог, что с ним едва отводились. Вообще-то все священники и причетчики Якутской области во время поездок по епархии употребляют и мясо, и молоко в любое время года, но Димитрий, с детства воспитанный в строгих правилах, не смел нарушить церковной заповеди: нарушишь раз по нужде – потом нарушишь и без нужды…

Недолго наслаждались миром и пользовались любовью народа новоприбывшие священники. Запольский определён был в Якутский собор сверх штата, и ему не спешили выделять отдельный приход. Бедность и неимение куска хлеба вынудили Запольского донести о своём состоянии преосвященному Нилу, и эта жалоба навлекла ненависть на всех. Преосвященный предписал: за нанесённую Запольскому от притча обиду дать ему первое место после протоиерея. А место это занимал препочтеннейший священник Иоанн Иванов, пользовавшийся всеобщей любовью и прослуживший в сане священника, по крайней мере, сорок лет. И украшенному сединами старцу велено уступить безбородому юнцу? Таким поворотом дела возмутились прихожане и прочие граждане.

«Но за что по этому делу ненавидели меня, который ни словом, ни мыслию не участвовал в советах виновного? – недоумевает автор записок. – Нелюбовь народная тяготила меня, а вскоре и в семью мою забрела такая скорбь, которая не оставила меня во всё время семейной жизни…»

22 октября 1841 года, часу в 12-м ночи, родился первенец, сын Михаил[5]. Отец радовался своему счастью, не ведая, что готовит ему судьба. Жена стала поправляться, и дней через десять он уехал из дома по делам службы. На второй или третий день является нарочный с известием, что жена сильно больна. Димитрий без памяти поспешил домой, и что же: жена оказалась в высшей степени помешательства, даже в состоянии бешенства. Целый сонм врачей лечил её, но пользы не было никакой: медицина в то время о душевных болезнях мало что понимала.

Молодая попадья всю зиму страдала умопомешательством. Потом года два была как будто в своём уме. Но в 1846 году, в бытность Хитровых в Нижнеколымске, снова в одно мгновение болезнь вернулась. И с того времени недуг хоть и оставлял её на год или несколько месяцев, полного выздоровления уже не было.

В июле 1841 года Димитрий определён был учителем 2-го приходского класса, чему он весьма обрадовался, потому что по незнанию якутского языка и по отвращению ко гнусному способу получению доходов от якутов иногда не имел, чем за квартиру заплатить. Учительской работой был вполне доволен и готов был всю жизнь заниматься ею, но в 1844 году, вследствие ходатайства преосвященного Нила, последовало высочайшее повеление об учреждении в Якутской области двух походных церквей с двумя священниками при каждой. Предложено было Запольскому и Хитрову принять на себя это служение. Они согласились и каждый год совершали путь до 10 тысяч вёрст, посещая приходы Верхоянского и Колымского округов, а также самые отдалённые места Якутского округа: Оймякон, Аллах-Юнь (по Охотскому тракту), Нелкан (по Аянскому тракту), Учур и Темтен (по притокам Алдана) и, сверх того, кочевья тунгусов, скитающихся в верховьях реки Олёкмы. Запольский даже пробирался через Яблонный хребет на реку Зею, проплыл по Амуру до Восточного океана и воротился в Якутск через Аян, Нелкан и Устьман.

Поездки были соединены с неимоверными трудностями. По несколько месяцев их участники ночевали на снегу под открытым небом при трескучих полярных морозах, отчего некоторые преждевременно сходили в могилу, а другие, страдая несколько лет от цинги, вконец расстроили своё здоровье. От простуды умер отец Лаврентий Винокуров. Коротким оказался и жизненный путь протоиерея Запольского…

Димитрий Хитров в составе походной церкви посетил многие места Якутской области. В сентябре 1845 года выехал из Якутска и объездил весь Верхоянский приход, исправляя все христианские требы. В конце 1845 года с верховьев реки Дулгалах переехал в верховья реки Бытантай и там чуть не замёрз. Более суток ехали верхом без остановок, но до места не добрались и решили, первый раз в жизни, ночевать на снегу под открытым небом. Страшная эта ночь вспоминалась с содроганием сердца и многие годы спустя…

Несмотря на январский сорокаградусный холод, усталые путники заснули. А утром, к удивлению своему, увидели у костра человека, который сказал, что он всю ночь ожидал их. Оказалось, что жилище бедного зверолова было всего в получасе ходьбы от этого места! Тесная и убогая хижина показалась им, до костей промёрзшим и усталым, лучше барских палат!

Умывшись и помолившись Богу, путники подкрепились горячим чаем из кипящего чайника. Здесь провели они, давая отдых себе и лошадям, двое суток. Добравшись до верховьев реки Бытантай, священник занялся требоисправлением у обитающих там якутов и тунгусов, проповедовал Евангелие. Следуя вниз по реке Бытантай и достигнув впадения в неё реки Яны, поспешил к Рождеству Христову прибыть в Верхоянск и составить для жителей сего края истинный праздник. В других местах Святочные вечера проходят в разных забавах и увеселениях, а здесь пришлось каждый день служить обедню, и жители города почти все ходили в церковь, готовясь к Святому причащению, потому что многие из них не были у причастия, в силу разных обстоятельств, в течение пяти лет.

Числа 10 января 1846 года Димитрий Хитров вновь отправился в поездку по Верхоянскому приходу и, посетив все его уголки, с реки Бытантай перебрался в верховья реки Омолой. Следуя вниз по её течению, около 20 марта прибыл в Устьякен, где, к сердечному удовольствию своему, увидел прекрасную часовню с алтарём и иконостасом. Здесь проводил каждый день утренние и вечерние службы и обычные часы; жители все постились, готовясь к принятию Святых тайн. В День Благовещения Пресвятой Богородицы прочитано было правило готовящимся к Священному причащению.

Прочитав входную молитву, священник облачился в торжественные одежды для совершения проскомидии. Находившийся при нём дьячок Иван Филиппович пошёл за водой и с криком упал на пол: он был одержим падучей болезнью. Более часа мучился он в судорогах и корчах; наконец, приподнялся и сел. Ещё более часа после этого сидел возле недужного дьячка священник, пытаясь определить, сможет ли тот читать и петь на клиросе, а то, кроме него, некому это делать. Хотя больной и сказал, что сможет, но как-то неуверенно…

Наконец, со страхом и трепетом священник приступил к службе, и всё прошло благополучно, а после литургии водружён и укреплён был крест на главе часовни. Часовня эта, по представлению Хитрова, впоследствии превращена была в самостоятельную церковь со своим священником.

Устьянский улус тогда входил в Верхоянский приход, и походный священник обязан был посещать всех его жителей, обитающих по разным рекам, впадающим в Ледовитое море между Яной и Индигиркой, как то: Чендон, Хром, Мураш – и по всей тундре. Затем следовать в Русское Устье и на Колыму. Несмотря на трудности пути, в числе которых холод, пурга и малообитаемость местности, шествие служителя Христова можно бы назвать безмятежным, если бы временами падучий дьячок не причинял неудобств, но не болезнью, а своей страстью к выпивке.

Тайком от священника он вёз с собой немалый запас спирта, а чтобы удобнее было пьянствовать, устраивался на ночлег отдельно от священника, и пил сам и других поил до безумия. Падучая болезнь была дьячку возмездием за это дурачество и непутёвую жизнь, вновь и вновь посещая его. А по дороге из Русского Устья в Колыму, куда отправилась походная церковь на собачьих упряжках, случилось вот что. Дьячок выехал двумя часами ранее священника и уже мог быть в деревне Станчик за сорок вёрст, когда тот выехал следом. Но, едва проехав половину пути, Хитров видит: стоит нарта дьячка, а вокруг неё суетятся проводники. Он поспешил на помощь, полагая, что опять случился припадок падучей. Однако, услышав крики дьячка, понял: дело не в болезни, так как при падучей не кричат. Оказалось: дьячок приказал проводнику остановиться и налить ему спирта. Проводник задумался, во что бы налить. Опытный дьячок указывает на колокольчик, привязанный к собачьей упряжи по примеру почтовых. Сказано – сделано. Каюр отвязал колокольчик, наполнил его алкоголем, дьячок радостно припадает устами к металлу и…

Колокольчик примёрз так, что до Станчика его невозможно было оторвать. Но горбатого, говорят, могила исправит: дьячок не вразумился этим внушением и продолжал пить. Хорошо, что спирт скоро закончился.

Числа 15 апреля походная церковь отправилась из Станчика и 2 мая кое-как прибыла в Нижнеколымск. Опять из-за дьячка своего Хитров натерпелся страху. При переезде из Большой Чукочьи в Малую Чукочью путь проходит по льду так далеко, что берегов не видно. Путники благополучно прошли первую половину, подкрепились чаем, бросили собакам по рыбке, навайдали нарты, то есть облили полозья водой, которая тут же замёрзла. Часа через полтора надеялись прибыть в Малую Чукочью – деревню домов в 20, в которых жили только летом, там отдохнуть и обогреться после нескольких ночей, проведённых на самом лютом морозе. Но, когда ещё пили чай, стал свежеть ветерок и начинало темнеть. Погонщики, посоветовавшись между собой, решили: если пурга усилится и кто засветло не доедет до деревни, то пусть остановится и ночует в тундре, иначе можно заехать Бог весть куда. Священник Хитров и с ним ещё две нарты прибыли в Малую Чукочью часа через два. На их счастье, нашёлся дом, тёплый и чистый; видимо, кто-то только что покинул его. Сделали чай и ужин, однако еда не шла на ум: дьячка нет, а пурга так усилилась, что в двух шагах ничего не видно. Ночь прошла в ожидании. Весь следующий день пурга была такая, что из сеней до нарты с провизией отпускали проводников на верёвке, иначе им не вернуться обратно.

На третий день походный священник встал пораньше и, собрав проводников, решил посоветоваться. Ответ был один: не знаем, что делать. Меж тем пурга хотя не стихала, но видимость стала лучше. Хитров настаивал на том, чтобы кто-нибудь поехал на поиски отставших. Ему отвечали:

– Мы готовы, но этим не убавим горя, а только прибавим: сейчас о двоих сердце болит, а тогда о четверых надо будет беспокоиться. – Их доводы были совершенно правильны.

Через час, когда за окном стало светлее, Димитрий вышел в сени поговорить с проводниками, и вдруг показалось ему, что сквозь пургу он видит кого-то идущего:

– Посмотрите, там же идёт человек!

– Да это тунгус за дикими оленями гонится, – ответили проводники, тоже разглядев что-то.

– Ну, если тунгус за дикими животными не страшится гнаться в такую погоду, не грешно ли нам раздумывать об опасности отыскивать потерявшихся в пургу людей?

Снег стал слабее, так что становилось видно саженей на 20, а иногда и на 30. И вот они все как сквозь туман видят: по направлению к хижине идёт человек. Они с радостью узнают в нём дьячка Ивана Филипповича и бегут к нему навстречу!

Думали, что и Иван Филиппович обрадуется товарищам своим, но он стал укорять, что они бросили его. Спутники молчали, как будто и в самом деле виноватые, давая ему возможность выплакаться досыта. Потом, дав чашечку любимого алкогольного бальзама и горячего чаю, спросили, где же он всё время находился и где его проводник Филипп Черемхин?

– Всё время лежали мы на том месте, где вы увидели меня, – был ответ. – Если бы не было приказа оставаться на месте, то мы бы доехали благополучно до вашего кочевья: собаки уже чуяли вас и лаяли, как мы ни успокаивали их. А я как увидел крест деревянный на башне, так сразу понял, что вы здесь: в минувшем году мы с Никитой Запольским ночевали здесь, и эту местность я хорошо запомнил…

30 апреля путники прибыли благополучно в Походен – деревню в 80 вёрстах от Нижнеколымска по течению реки. Проводники шепнули священнику, чтобы он попросил у жителей корма для собак и людей. Щедрость колымчан изумила всех: за один час наносили рыбы фунтов с тысячу.

2 мая Хитров выехал в Нижнеколымск и остановился в доме священника Андрея Аргентова, нижегородского уроженца. Нижнеколымск – не селение, не город и не деревня: улиц в нём нет, дома без кровель и дворов; где у одного дома крыльцо, там у другого открытое отхожее место. Это обстоятельство и послужило причиной несчастья в семье Хитровых: жена вышла на двор, там были люди, и она пошла дальше. А время было весеннее, под снегом стояла вода. Только жена сошла с дороги, как ноги её оказались по колено в воде; она тут же и помешалась…

Прожив здесь до 10 мая, Хитров служил в местной церкви, под конец исповедал и приобщил Святых тайн всех духовных лиц и многих из жителей, потому что был определён епархиальным начальством их духовником. А местный командир Чартков, будучи в разладе с отцом Аргентовым и желая досадить ему, слупил страшные деньги за собачьи нарты, тем самым обидев Димитрия. Ну, да Бог с ним…

Дальнейший путь до урочища Олбута походная церковь проделала по-прежнему на собачьих нартах, а затем до Якутска – на верховых лошадях. Была самая распутица, реки и речки вышли из берегов, мостов и перевозов нет. Вдобавок каждый день несколько раз встречались медведи. Священник Хитров более всего тяготился болезненным состоянием своей жены и дьячка. Первая в помешательстве могла сделать что-нибудь во вред себе или другим; второй же мог погибнуть при переправе через реку, если случится с ним припадок. Сколько раз раньше случалось видеть, как этот несчастный с рёвом падает с коня, а нога запутывается в стремени. Но Бог хранил его в пути, а умер он дома от своего недуга: сидел на берегу и удил рыбу, случился припадок эпилепсии – упал лицом в воду и захлебнулся…

Числа 15 июня с горем и мучениями добрались до Зашиверма. Здесь было большое собрание: два исправника, три священника и много купечества. Хитров опять много служил, приобщив обоих исправников и всех духовных лиц. 20 июня отправились дальше и 1 июля на реке Догдо встретили много тунгусов, у которых крестили до 10 младенцев. На речке Урулаччи, впадающей в Догдо, чуть не утонули из-за подъёма воды после дождей. Числа 3 июля прибыли в Верхоянск. Здесь остановка: местный исправник дал предписание инородной управе и родовым управлениям, чтобы те не давали подвод походному священнику. Вроде бы исправник заботился об инородцах, а на самом деле – имел личный интерес: он просватал дочь за казачьего офицера, который сейчас находился в отъезде, а когда вернётся – совершать обряд будет уже некому, так как своего священника здесь ещё не было.

«Находясь в этой безвыходной крайности, – признается автор записок, – я секретно нанял якутов, доставивших в Верхоянск соль и муку, и с ними 28 июля кое-как доплёлся до дома со своими больными и недужными. Жена моя по прибытии домой скоро поправилась и пришла в себя…»

3

Ранней весной 1847 года священник Хитров посетил многие приходы восточнее реки Лены вплоть до границы Охотского округа, а именно до Аллах-Юньской станции. Так как церквей там мало, то во многих местах занимался богослужением, проповедью слова Божия и требоисправлением. За поездку пройдено 1273 версты. В апреле предписано ему было посетить тунгусское урочище Учур и устроить тамошнюю часовню. Выполнив поручение, проехал на Нелкан, оттуда вниз по реке Мае до её устья. Числа 7 июля воротился в Якутск, совершив путь в 2100 вёрст.

6 сентября отправился в новый, но не менее трудный поход сначала в Оймякон, а потом на Колыму. Так как в прежних походах было немало трудностей, то решено было купить своих лошадей и отправиться на них. Но и здесь не обошлось без скорбей. В конце сентября подъехали к Алдану – реке широкой и быстрой. Перевоза нет, о мостах на реке шириной в две версты и думать нечего. Решили перегнать лошадей вплавь – и перегнали, но на другой день лошадей было не узнать, так они исхудали от холодной алданской воды. А спустя неделю-другую две лошади издохли. Вот и вся выгода иметь своих лошадей. Прибавьте к этому содержание проводников и конюхов…

От Алдана до первых оймяконских жителей на протяжении 650 вёрст нет ни одного приюта для ночлега; поэтому недели на три, по крайней мере, нужно запастись провизией. Хитров решил купить для себя и своих спутников большого быка за 25 рублей, а трём ямщикам – корову: пусть едят, сколько хотят. И чем же обернулась полная воля: на 13-й день якуты заявили, что им нечего есть, провизия вся вышла…

– Ешьте вашего быка!

– Да где же он? – спросили обжоры.

Вероятнее всего, они припрятали мясо на свой обратный путь, а других заставили голодать целую неделю.

25 октября путники достигли первого жилья и простой убогой хижине радовались, как барским хоромам, что бывало и раньше. Здесь встретил их почтеннейший якут Иван Петрович Готовцев, бывший головой и начальником рода, тотчас поздравил Димитрия с наступающим днём ангела. Вечером в его честь было отпето всенощное бдение, а утром – часы и молебен. Иван Петрович предложил следовать не прямо в Оймякон, а попутно исправлять у всех встреченных жителей христианские требы, потому что их священник, лет 80, отправился в Якутск, да дорогой и помер.

Как было не исполнить просьбу опытного старца! Числа 5 ноября походная церковь прибыла в Оймякон. В Вознесенской церкви ни священника, ни причётчика не было, так что и пристать некуда.

– Добродушный Иван Петрович, как древле Авраам, умолял войти в его дом и почить от трудов путевых…

Димитрий воспользовался приглашением и тем самым неумышленно обидел его родного брата Семёна Петровича, который летом 1847 году, будучи в Якутске, усердно просил священника остановиться только в его доме, если на то будет нужда. Но сам он сейчас был в отъезде, а старший брат его за 300 вёрст встретил и сопровождал гостя, так что тот счёл не совсем приличным занять дом без хозяина. Отслужив две-три обедни, священник поспешил в отдалённое урочище Орутук за три сотни вёрст. По пути довелось встретиться с тем самым Семёном Петровичем Неустроевым (братья родные, а фамилии почему-то разные). Узнав, что приезжий остановился не в его доме, он так обиделся, что не стал даже говорить с ним.

Хитров долго извинялся и просил простить его, ссылаясь на причины своего поступка. Наконец Семён Петрович простил вину с тем условием, что по возвращении с Орутука гость непременно остановится у него. Тот опять дал слово и опять не сдержал его: возвратились в Оймякон поздно ночью с 5 на 6 декабря и сочли неприличным беспокоить людей, у которых ещё не были.

Только через несколько дней Сёмен Петрович простил обиду и в какой-то праздник, придя к Хитрову часов в 11 ночи, сказал:

– Я забуду всё, только перейди ко мне на квартиру сейчас и молебен отслужи!..

«Я поблагодарил его за незлобие, но переходить в другой дом в глухую полночь не согласился, потому что был уже в постели…» – на этом рукопись священника Димитрия Хитрова прерывается.

1. II. «Преисполнен был духовной радостью…»

1

Сейчас уже никто наверняка не скажет, почему автобиографические записки прерываются так неожиданно, практически на полуслове. Может быть, следующая часть рукописи просто потеряна? Что же, такое бывает нередко. Хоть и утверждалось, что рукописи не горят. К сожалению, и горят, и в воде тонут, и от нелепой случайности или небрежности человеческой не застрахованы.

А может быть, продолжения вообще не было? Просто автору записок вдруг стало не до них? Напомним, что писались они не ранее 1876 года. Что происходило тогда с Димитрием Хитровым, уже ставшим Дионисием, епископом Якутским?

Или, может быть, в конце 1840-х годов произошло что-то, о чём и спустя много лет не хотелось вспоминать, снова бередить душу тяжёлыми воспоминаниями? А что-то ведь произошло, не могло не произойти. Судите сами: Димитрий Хитров достигает своего тридцатилетия. Начало жизненного пути пройдено. Прошло – и это самое главное – семь лет его служения в Якутии. Те самые семь лет, после которых он имел право вернуться на родину. Да ещё какое полное право, учитывая несчастное семейное положение! А вдруг на родине болезнь отступит от жены, вдруг поможет ей перемена обстановки, да и столичные врачи наверняка могут что-то сделать?! У кого хватило бы совести лишить людей такой надежды?..

Однако своим правом священник Хитров не воспользовался. Почему? Что удержало его? На эти и другие вопросы сразу ответить невозможно. Может быть, ответ найдётся в последующей жизни и многих годах служения? С надеждой на это продолжим, только ещё одно небольшое замечание.

Считается, что читатель лучше поймёт литературного героя, если мысленно представит себя на его месте и как бы переживёт вместе с ним какие-то моменты, испытает те же самые эмоции. Но это только в том случае, если речь не идёт о событиях столь экстраординарных, как в этом случае. По крайней мере, самому автору они кажутся именно такими…

Итак, в 1849 году походная Николаевская церковь отправляется в очередную поездку. Димитрий Хитров в поездках ведёт путевые журналы[6], в которых день за днём, как приснопамятный свидетель, безыскусно и предельно подробно описывает свои многотрудные путешествия и миссионерские труды, исполненные великого самоотвержения.

С 12 апреля по 1 мая пройден путь от Якутска до Аллах-Юньской станции, находящейся на самой границе Якутской епархии, и обратно. По причине малочисленности жителей места эти редко посещаются приходскими священниками, и благочинный архимандрит и кавалер Самуил, зная духовные нужды края, приказал Хитрову непременно посетить всех жителей, обитающих по Охотскому тракту, и исправить у них христианские требы.

В начале пути не видно никаких признаков приближающейся весны, снег на полях и особенно в лесу невредим, так что дорога очень удобна. Немного мешал идущий временами густой мокрый снег. Редко встречавшиеся местные жители и их жилища свидетельствовали о бедности и страшном голоде, охватившем в ту зиму весь Бутурусский улус. Походный священник признаётся, что не осмеливается говорить подробнее об этом, не желая оскорбить якутскую местную аристократию, однако не может и умолчать об увиденном и узнанном. О том, что бедные якуты, томимые голодом, ходят от одной юрты в другую, прося что-нибудь из еды. Богачам это надоело, и они, видя приближающихся голодающих (на их языке – кумаланов), запираются изнутри до тех пор, пока те не уйдут. Кумаланы, скитаясь от одной юрты до другой (богачи живут обыкновенно не ближе пяти вёрст друг от друга), теряют последние силы и умирают. Лишённые чувств любви и сострадания богачи спокойны за свою совесть, но страшатся преследования полиции. Они тайком подкладывают мертвецам масло, мясо, молоко и прочее, чтобы начальство думало, что смерть наступила не от голода. О подобных случаях доводилось Хитрову слышать неоднократно, так что в их достоверности сомневаться не приходилось.

Верстах в десяти от Мельжигейской станции путников сильно перепугал какой-то якут, которого они тёмной ночью приняли за разбойника: якут бросился наперерез лошадям и остановил их на полном бегу.

– Кто едет? – спросил он.

– Бачка, – отвечал ямщик. Якут продолжал:

– Я жду его второй день и имею до него весьма важное дело.

Священник уже без страха сошёл с повозки, спросил, в чём состоит это дело.

– Я вдов, – был ответ, – и избрал себе сподружницу из русского рода. Назначьте мне день для венчания!

Рассчитав время, Хитров назначил срок, когда он будет возвращаться. Не доезжая до следующей станции, встретил другого якута, тоже вдовца лет 25. Тот тоже просил обвенчать его с невестой, с которой сожительствует около двух лет и имеет детей. Священник также хотел отложить свершение брака на обратный путь, но якут так убедительно просил сделать это сейчас, что пришлось уступить. Тут же были готовы поручители. На вопрос, нет ли между женихом и невестой родства, отвечали: двоюродный брат жениха женат на родной сестре невесты. Священник усомнился в возможности такого брака, и его всё-таки пришлось отложить.

Дальше зимняя дорога была хороша, не то что летом: места здесь низкие и болотистые, грязь и в самое жаркое лето не высыхает. Настланные по болоту гати опасны для неопытного путника: деревья кладутся вдоль пути, и когда лошадь наступает на один конец, то другой упирается ей в заднюю ногу или ещё куда. Всадник падает, рискуя быть задавленным лошадью, которая, изувеченная, бросается из стороны в сторону…

Первый ночлег был на Алданской станции. Часу в седьмом вечера собралось до 25 человек, которым священник говорил о грехопадении праотца нашего Адама, горестном последствии его для всего рода человеческого; об искуплении этого греха и проклятия, тяготившего весь род людской, через страдания и смерть господа нашего Иисуса Христа, во имя которого все крестятся и именем которого через покаяние и причащение Святой Евхаристии получают благодать, освящающую людей и сжигающую тернии их грехов. Говорил о том, каково должно быть покаяние и как должно приступать к принятию святого тела и крови Христовой.

В местечке Атыржан живёт только одно семейство, но и для него проведены беседы о вечной жизни и о том, как она достигается, о противодействии языческим обрядам и суевериям, источником которых является богохульное шаманство.

После Чернолесской станции походная церковь продолжала путь по реке Белой вместе с ямщиками, везшими на оленях почту. Вода уже шла поверх льда, олени скользили и падали, ямщики почти по колено брели в воде. Церковный экипаж тоже подмок. На другой день дорога сначала была хороша, но вёрст через 20 пришлось идти пешком более 10 вёрст по голому льду. Здесь впервые Хитрову довелось увидеть подковы, которые ямщики привязывают к своим ногам, чтобы на льду не падать. Олени выбились из сил, и только на следующий день, пройдя после ночлега ещё 25 вёрст, удалось достичь истока реки Белой, взойти на хребет, разделяющий воды Белой и реки Кень, а далее ущельями до последней точки маршрута – Аллах-Юньской станции. На ней 8 якутских домов, один – станционного смотрителя и один – сторожа запасного магазина. Здесь ночевали, а утром вторника для молебна и слушания слова Божия собрались около 40 человек.

Сначала были молебны Спасителю, Божьей Матери и святителю Николаю, потом поучения о едином Боге, Святой Троице и почитании Божьей Матери и святых ангелов, о чествовании святых угодников. И в этот день, и в следующие священник проводил исповеди и крещения, говорил о верности жён и мужей в браке, о том, как должно проводить дни праздничные и воскресные, о необходимости отвращения от гнусного и душепагубного шаманства. Только в четверг походная церковь двинулась в обратный путь.

Снова пришлось вёрст 25 идти пешком по воде и промокнуть до нитки. Заночевать на Кырнастатской станции не получилось. Иначе пришлось бы вернуться на Аллах-Юнь и ждать там до лета: зимняя дорога по льду реки стремительно приходила в негодность, наледная вода уже покрывала её от берега до берега. Олени скользили и падали. Ещё около 30 вёрст пришлось идти пешком по воде. После Чернолесской станции дорога пошла лесом, стало легче. И снова на каждой остановке поучения, исповеди, молебны с водосвятием, крещения и совершение браков.

В урочище Масапка прочитано поучение о том, что дети, почитающие своих родителей, получают от Бога благословение, долголетие и во всём изобилие, а грубые и непокорные дети не только лишаются благословения, но и терпят всякого рода нужды и подвергаются проклятию. Поводом для беседы послужила жалоба одного якута на своего сына, который избил мачеху в кровь и порвал на ней рубаху. Чтобы такие дерзости не оставались безнаказанными, священник просил старосту наказать непослушного сына.

На Амгинской станции Хитрова снова ждал тот якут, просивший о венчании. За время в пути изучив предписания на этот счёт, священник нашёл разрешение на брак при подобном родстве, и якут Малышев был повенчан с его невестой, а его малолетняя дочь – крещена.

На Лебегинской станции Димитрий встретился с курьером от генерал-губернатора штабс-капитаном Корсаковым. Они пили чай и провели в беседе около двух часов. Курьер не знал ни языка, ни местности. Хитров и сам недавно был в таком же положении и, желая помочь тому, записал в книжку несколько выражений, нужных для общения.

Встречались в пути строящиеся церковь и дом для священнослужителей, часовня, построенная старым знакомым якутом Александром Неустроевым. Особенно понравилась священнику прекрасная часовня, в которой он провёл последнее в этой поездке поучение о том, как нужно чтить святые иконы. И в тот же день, часу в 8-м пополудни, походная церковь вернулась в Якутск.

Столь детальный рассказ о первой поездке нужен, чтобы читатели получили полное представление обо всех превратностях, неожиданностях и опасностях пути практически из первых уст, а во-вторых – в дальнейшем избегать упоминания повторяющихся моментов и деталей (священническое служение не отличается особым разнообразием), а больше уделять внимания событиям неординарным и даже экстраординарным. А таковых впереди ещё очень и очень много…

2

Следующая поездка была более продолжительной – с 7 октября 1849 по 3 июня 1850 года – и потому богатой на события. Хотя кто-то из современных читателей наверняка может сказать: «Да куда уж больше-то! И без того повествование выглядит почти невероятным!..» Однако не будем спешить с подобными выводами.

Итак, возглавив походную Благовещенскую церковь, священник Димитрий Хитров решил посетить отдалённое место, именуемое озером Жоссей, – на границе Вилюйского и Туруханского округов в шестидесяти днях пути от Вилюйска. Здесь в течение многих лет не бывали приходские священники; одному Богу известно, удастся ли в этот раз достичь цели в лютые морозы.

Выехав из Якутска на запад, первую остановку сделали в Магане на даче купца Леонтьева, который держал здесь мыльный и кожевенный заводы и занимался редким в этих краях делом – хлебопашеством. Выстроил прекрасную часовню с хорошей утварью. После утренней литургии и поучения о жизни временной и вечной Леонтьев удивил своим рассказом о привычках якутов. Случай был такой: работал на кожевенном заводе мастер-якут. Заболел, к нему пригласили лекаря, тот помог в меру своих возможностей, но больному лучше не стало. Послали за священником. На следующий день Леонтьев отправился узнать о состоянии больного и обмер от ужаса: того ночью в сильный мороз увезли за двести вёрст к шаману…

В местечках Кураках, Кюрдюген, Тос-ыябаш живут по одному семейству якутов. Священник говорил с ними о призрении Господом сирых и вдовиц, о трудностях пастырского служения, о жизни вечной. Один якут спросил:

– А татары, киргизы и другие не ведающие Христа народы не будут блаженствовать в Царствии Небесном? И наши предки, умершие не крещёными, вечно должны остаться в состоянии отвержения?

Выслушав ответ, благодарил Бога, что он своей благодатью призвал его в число овец стада своего.

В местечке Улусы на беседу собралось до пятидесяти якутов, живших в округе. Священник учил их читать молитву на якутском языке. В местечке Ике-Кёль живёт одна якутская семья, да и та была на рыбной ловле; в местечке Сылгинахтах – две, в местечках Огон-Кёль, Сюнарь, Хатын-Урях, Аилах – по одной. Погода тем временем менялась: дул сильный ветер, с запада шёл мокрый густой снег. После Покрова шёл сильный дождь, а вскоре мороз сковал землю, вьючные лошади скользили и падали на льду. Путники большей частью шли пешком и сильно уставали.

Недалеко от границы Якутского и Вилюйского округов встретилась одна юрта. В ней четверо детей, старшему не более десяти лет, все наги и босы. Родители отправились на весь день на рыбный промысел и оставили детей без пищи, и это, судя по всему, не первый раз. Покормив детей, на которых невозможно было глядеть без особенного сожаления, церковники продолжили путь.

В местечке Олбут священник говорил поучение о том, что за всякое благодеяние нужно прославлять имя Божие; поводом послужило то, что недавно местные жители промышляли рыбу в озере Эббе и наловили так много, что сразу не могли всю выбрать. Завязав мотню невода, оставили до другого дня. Но один зажиточный старшина был столь неблагодарным, что говорил: ему нечего будет продавать в наступающую зиму. Хотя ему досталось рыбы впятеро больше других, потому что невод был его.

В местечках Билилях, Харьялах Мунияга, Хатыстах живут одна-две семьи якутов, занимаются рыбной ловлей в многочисленных окрестных озёрах, которые путникам приходилось объезжать: лёд на них хотя толст и крепок, но некованые лошади и шагу не могут ступить по нему. На одной из ночёвок юрта была так тесна, что хозяева с детьми ночевали во дворе, уступив своё жилище приезжим. Священник по усталости не говорил им поучения и с трудом мог заснуть.

Вечером 25 октября походная церковь прибыла в город Вилюйск. На следующий день Хитров беседовал с местными священнослужителями, осматривал церковь, встретился с начальником города, от которого узнал приятное известие: начальник посылал к тунгусам казака с донесением, и те согласились доставить походников на озеро Жоссей за значительную, впрочем, плату – четыреста рублей ассигнациями. А у Димитрия осталось только двести восемьдесят…

В городе не более тридцати домов, но все они построены со вкусом и расположены правильно. Некоторые размером и украшением мало чем уступают лучшим домам областного города. Верхоянск и Колыма пред Вилюйском – деревни.

Перед выездом в отдалённейшее местечко здешнего края – озеро Жоссей – занимались приведением в порядок дорожных вещей. Первого ноября походная церковь на верховых лошадях покинула Вилюйск. Путь проходил через местечки Нарджи, Сахабыт, Тюнь, Боконой, Джукуя, Кюлят, жителей в них немного. В одном месте видели на глубоком снегу следы вышедшего из берлоги медведя и всю ночь опасались посещения этого неприятного гостя.

От Кюлята путешествие продолжалось на оленях. Рассказы о трудностях предстоящего пути заранее вызывали страх оставить тёплое пристанище и обречь себя на долгую пытку холодом. Но с надеждой на Бога, превозмогающей все трудности, и с верой в его Святое Провидение ступили на трудное поприще священник Хитров и его спутники. А предупреждения о трудностях оказались не напрасными: в первый же день несколько нарт, ударившись о пенёк, развалились. Занимаясь их починкой, не успели засветло доехать до жилья; пришлось ночевать в лесу. Сначала Димитрию даже понравилось их походное пристанище, но вскоре дым, заполнивший весь шатёр, заставил его босиком выбежать на холод. Удалось заснуть только после полуночи.

В местечке Амирджан ночевали в доме якута. Священник спросил хозяина, что за игрушки развешаны вокруг камина. Это не игрушки, ответил тот, а сосуды, в которые весной они наливают домовому молоко и кумыс. Священник посоветовал сжечь все эти сосуды, долго говорил о том, что почитание злых духов противно естественному разуму, поскольку злые духи не могут делать добра. Хозяин слушал внимательно и дал слово не служить более злым духам. Дай-то Бог, чтобы слово не было ложно…

Благополучен был путь до местечка Тюкан, а далее дорога шла по такому густому лесу, что у оленей ломались рога, а под путниками – нарты, однако удавалось за день проходить по пятьдесят – семьдесят вёрст. Потом меньше: сорок, тридцать пять, тридцать, двадцать пять. В густом лесу встретили волчий след, олени перепугались и бросились в лес, изломав нарты. Одна задержка за другой…

Начало декабря застало походную церковь на реке Яките. Миновав реку Силигир, люди были вынуждены идти далее на лыжах по глубокому снегу, то поднимаясь на высокие горы, то спускаясь в ужасные впадины. Проводники, как-то помня каждое дерево, местечко и горку, вели их чуть ли не на ощупь. На одном переходе при спуске с горы олени сбили ямщика, прокладывающего дорогу. Нога ямщика попала в копыл нарты; бедный тунгус звал на помощь, нога его в любое мгновение могла переломиться. Хитров подбежал, топором перерубил ремень упряжи, избавив тунгуса от мучения. Однако тот ни встать, ни сесть не мог без помощи.

В густом лесу не было никаких признаков того, что здесь раньше ступала хоть одна нога человеческая; снег становился всё глубже, лыжи так измучили ноги, что люди изнемогали. На Оленёке надеялись встретить местных жителей и получить от них хоть какую-то помощь. И верно: вдали виднелись олени и рыбаки, ставившие сети. Но радость была преждевременной: встреченные оказались из туруханского ведомства. Тунгусы же обрадовались тому, что встретили священника, и стали просить окрестить их детей, в числе которых были и двадцатилетние. Договорились совершить обряд на следующий день в поварне[7] в тридцати вёрстах отсюда.

Около двадцати тунгусов приехали в поварню. После крещения вечером священник беседовал с ними об образе жизни и узнал, что у них всё ещё существует патриархальная простота и дух первых христиан, у которых всё было общее.

И снова в путь по льду небольших речек, снова ночёвки в снегу под открытым небом. Праздник Рождества Христова встретили при озере Укулях. Наконец-то увидели по обеим сторонам дороги множество оленьих следов, а затем и следы от нарт. А вот и люди радостно бегут навстречу. Узнав, что к ним приехал Агабыт¹, сбрасывают шапки и просят благословения. 1. По-якутски священник

В местечке Ялтан, куда путники вскоре прибыли, живут семь тунгусских семей. Местечко на берегу озера с таким же названием, самого большого из ранее встреченных (на пятидесяти вёрстах – пять огромных озёр): более двадцати вёрст в длину и не менее десяти – в ширину. Все озёра полны прекрасной белой рыбой. Чиров, муксунов, налимов, окуней, щук и других промышляют в большом количестве, и жители никогда не голодают так, как случалась видеть на берегу Ледовитого моря, на реках Колыме, Индигирке и Яне.

После долгого и трудного пути священнику хотелось отдохнуть, но ялтанские жители просили скорее исправить у них духовные требы. Назначив им встречу назавтра, Хитров обдумывал своё пятидесятидневное странствие, от которого его в своё время немало отговаривали. Но, привыкнув уже к приключениям подобного рода, он считал задуманное возможным и полагал, что истина любых слов проверяется опытом.

«Господи! Даждь ми кротость и терпение и укрепи мя в малодушии…»

А ещё надо было спешить в Жоссей, где походную церковь также ждали. Дорога пролегала по озёрам и густому лесу и была очень удобна. В сумерках достигли озера, размер которого в темноте был не понятен. Проехав вдоль берега вёрст десять, остановились на ночлег у старшины Михайлы Григорьева. С утра здесь собрались все жители Жоссея. За всё время путешествий по самым отдалённым пределам Якутской области Димитрию Хитрову не доводилось ещё видеть в людях такой радости, как здесь, и сердце его тоже не чувствовало такой радости. Часу в четвёртом пополудни церковь переправилась на другой берег Жоссея, до которого здесь триста вёрст; кстати, это самое узкое место. Вечером в доме Сергея Дьяконова собралось до семидесяти тунгусов, на другое утро – до ста. Шёл последний день 1849 года.

В первые дни нового года на службу собиралось от ста пятидесяти до двухсот человек. Соответственно увеличилось число крещений, совершения браков и отпеваний, походная церковь действовала с утра до позднего вечера. 3 января переехали к другому старосте – Игнатию Дьяконову. Накануне по всему озеру лопнул лёд и сажени на две сдвинулся на юг, в сторону протоки, соединяющей озеро с рекой Хотуей. Тунгусы спрашивали у Хитрова, почему это произошло и почему именно вчера, накануне его приезда сюда. Тот сослался на незнание, желая знать их мнение.

– Нет, – отвечали тунгусы, – быть не может, чтобы ты не знал. Ты Христов толмач и знаешь всё на свете!

– Вы знаете, что вода из озера постоянно течёт в Хотую. С того времени, как озеро покрылось льдом, воды много утекло, и лёд, висевший над водой, опустился вниз и сдвинулся по течению. Вот и вся разгадка! А как вы понимаете сие явление?

– Мы не ожидали от тебя такого ответа, – сказал один старик. – И наше понимание совсем другое. Мы думаем, что это произвёл водяной демон, желая воспрепятствовать твоему намерению освятить озеро. И, по нашему мнению, такие явления влекут за собой какие-нибудь несчастья…

Священник, сколько мог, разъяснял, что эти предположения ошибочны и безосновательны, а вечером предложил старосте сделать из лосиных и оленьих шкур подобие храма, в котором можно было бы в День Богоявления Господня совершить литургию и приобщение желающих к Святым Тайнам. Староста согласился, и к утру храм был готов, причём всё было сделано как надо. Осталось только поставить крест и ограду. Тунгусы сказали, что на этом месте сорок лет назад уже стояла часовня с большим деревянным крестом. А кругом были русские избы, окружённые тыном, остатки которого видны и теперь. Поэтому местечко и называется Нучаодвордах (Русский двор).

– А где же хозяева тех домов, кто они такие и почему скрылись?

– Старики рассказывали нам, что их порезали туруханские тунгусы, именуемые Тигилях сырыйдах (с шитыми лицами). Русских было более семидесяти семей, и никто не остался в живых. Когда дикари закончили кровожадную сечу и стали возвращаться домой, увидели мамонтов рог, высунувшийся из-подо льда. Тотчас бросились рубить эту кость, а когда срубили – кровь выступила из рога, отчего лёд разломался и все погибли, кроме одного тунгуса. Он спасся от смерти с двумя оленями, а потом рассказывал о случившемся.

– Откуда же пришли эти русские? – с любопытством спрашивал Хитров.

– Они пришли с моря по рекам Ламе и Хотуе. Там по сию пору есть такие же кресты и развалины русских домов. Старики рассказывали нам, что эти русские бежали от русского царя. А на другой стороне Жоссея есть местечко, именуемое Лучаочёго (Русское пепелище), где также видны следы русских жилищ. Верстах в двух от Лучаочёго с незапамятных времен стоят могильные холмики с крестами в таком множестве, что ступить некуда…

Кроме исполнения обычных треб, пришлось заниматься спорным делом о том, кому должны принадлежать дети, родившиеся вне брака, а на следующий день Хитров посетил Нучаочёго. Здесь теперь живут семь семей тунгусов. Несколько деревьев, склонённых друг к другу и засыпанных смёрзшимся снегом, – вот и вся бедная хижина.

Продолжая объезд озера, священник добрался и до местечка Сикайсян-Тёрдё, где жительствуют до десяти семей тунгусов, а в местечке Сорданнах посоветовал построить часовню. Зажиточный тунгус Сергей Дьяконов вызвался сделать это. Поскольку всё кругом покрыто льдом, решено было построить часовню наподобие якутской юрты. Приезжали из отдалённых мест новые и новые семейства тунгусов, из-за чего пришлось задержаться ещё на несколько дней. Только 17 января переправились обратно через Жоссей, причём очутились не там, где хотели. Утешали себя надеждой, что трудное начало пути облегчит его в будущем.

Оказавшись снова в Ялтане, хотели обогреться, но все жители откочевали по причине набега волков. По этой же причине и Хитрову со спутниками надо было спешить, опасаясь лишиться оленей. Ночью волки угнали пять оленей, удалось отыскать только трёх.

С 23 января по 24 февраля на пути не попался ни один человек, кроме встреченных на реке Чилли двух тунгусских семей, одна из которых просила вернуться обратно вёрст на восемьдесят и отпеть их умершую родственницу, а другая неотступно просила ехать вперёд на семьдесят вёрст с той же целью. Священник не мог отказать ни тем, ни этим…

25 февраля доехали до первых жителей, но переночевать у них не удалось: олени убегают от домашних животных, поэтому пришлось провести ночь опять в кожаной урасе[8]. 1 марта доехали до местечка Пахоча, где отдыхали, и 5-го отправились в путь по направлению к Жиганску. В местечке Арылах-Кюёль ночевали у тунгуса Прокопия Иванова, который подрядился довезти до самого Жиганска. В местечке Альжида священник освятил недавно построенную часовню, предварительно разъяснив хозяину дома, в котором ночевали, что Бог един, а то хозяин был уверен в обратном.

Следующую ночь провели в местечке Кендуин в своём шатре. Продолжили путь в сильную пургу, сделавшую невидимой дорогу, однако ехали без особых приключений. По речке Толык достигли Лены и далее двигались по ней; дорога была очень неудобна по причине торосов, но прибыли в Жиганск 12 марта часу в 10-м пополудни. Жиганск состоит из трёх или четырёх жилых домов. В течение трёх дней Хитров ревизовал церковные дела и имущество, о чём рапортовано его высокопреосвященству особо (дальнейшие листы путевого журнала утрачены).

3

«В четыре часа вечера, помолившись Богу, мы оставили Якутск и благополучно прибыли в местечко Ярмарка, где, кроме перевозчиков, не было никого», – так начинается путевой журнал походной Благовещенской церкви с 29 сентября 1851 года по 21 июля 1852 года. Снова отсчитываются вёрсты пройденного пути от ночёвки до ночёвки: десять вёрст, пятнадцать, тридцать пять, пятьдесят, снова пятнадцать, зато на следующий день – все шестьдесят вёрст… Снова идут друг за другом эти странные для слуха, но уже привычные названия местечек: Турьялах, Мекари, Кусагас, Борогонское, Тармыттар, Чебара, Эли, известно также как Алдан… Снова встречи с редкими жителями этих пустынных мест, крещения, молебны, браки, водосвятия, исповеди, бдения и литургии…

Снова болота, топи и полузамёрзшие грязи, из-за которых случаются задержки. Мокрый снег по утрам и холодные ночи. Впрочем, это всё уже привычно. В десяти вёрстах от Алдана есть часовня, в которой священник хотел отслужить литургию, но она закрыта, а ключ у головы, который живёт в шестидесяти верстах. Вечером в юрте собралось много народа. Хитров сначала предложил трапезу, а потом спросил:

– А что вы думаете о сотворении мира и человека?

– Не знаем…

Однако он уже знал, что якуты имеют на этот счёт своё мнение, но национальная гордость запрещает им высказывать его из опасения быть осмеянными. Сам рассказал о грехопадении людей и добавил, что спасутся лишь только верующие во Христа и запечатлевающие веру в него Святым крещением. Якуты, по их обыкновению, согласно поддакивали, а по окончании беседы кто-то сказал, и другие были с ним заодно:

– Так вот почему мы называемся христианами и почему правительство так сильно заботится о приведении нас к Святому христианству!

И все начали креститься и класть земные поклоны. Священник был рад и тому, что якуты хорошо понимают, когда он говорит на их языке.

При переправе через реку Алдан путники могли погибнуть среди льдин, и это была далеко не единственная трудность на совершенно новом для них пути по направлению к Верхоянскому хребту: горные каменистые речки, отсутствие корма для лошадей, глубокий снег, холодные и неустроенные поварни, в которых ночевать всё-таки лучше, чем под открытым небом…

На самой высокой точке Верхоянского хребта – большая куча камней, на которых проезжающие приносят жертву горе за благополучное путешествие. Как трудно было подниматься сюда, так трудно и спускаться по другому склону хребта. 10 октября, утром, пришёл к путникам якут, которому все обрадовались как родному. Начали спрашивать, кто он и куда идёт. Тот отвечал:

– Живу здесь неподалёку, занимаюсь рыбным промыслом. Жалею, что не знал вчера о вашем приезде. А теперь я пойду домой и буду ждать вас к себе.

На берегу реки Барды, в полуверсте от дороги, виднелся шалаш, покрытый мхом; рядом тот самый якут с женщиной и мальчиком лет трёх. Исповедав их, отправились дальше и к вечеру прибыли в юрту, где было уже человек одиннадцать. На следующий день из-за снежной вьюги сбились с дороги, с трудом добрались до местечка Барылах. В декабре дорога становилась всё труднее, горы всё круче. Ноги совсем окоченели. Холод перехватывал дыхание, лошади тоже задыхались. Особенно трудно стало после Кунаха: холмы, овраги, высокие горы, глухой лес, в котором одни закуржавевшие берлоги свирепых медведей. Мороз за сорок с восточным ветерком. Ремни упряжи на лошадях ломались, ямщики перемёрзли больше всех, а до местечка Асат ещё более сорока вёрст. Добравшись до него, уснули прямо в дорожной одежде: не было сил ни раздеться, ни поесть.

В одном месте священник говорил проповедь против пьянства (поводом к ней стало состояние многих дожидавшихся его). Хотя все слушатели и соглашались с ним: «Точно так, правду говоришь!», но Хитров был уже достаточно опытен, чтобы знать: радоваться рано, якуты не вникают особо в пастырские наставления и поддакивают просто для вида. Приходилось заниматься и делами вполне мирскими: мирить поссорившихся соседей и родственников, напоминать детям об обязанности заботиться о родителях. При большом собрании людей – человек 25 – посоветовал им иметь у себя восковые свечи для молитв и праздничных дней. Все молчали, а хозяин дома, жалея денег, сказал:

– Я много дал денег в помощь церквям, а пользы нет! – И рассказал случай: один тунгус передал церкви двести оленей, а сам оказался в такой бедности, что умер от голода. С укоризной спросил:

– Хорошо ли это?

– Бесподобно, – ответил священник, – его жизнь есть истинный образ жизни Иисуса Христа, который не имел, где главы преклонити. – И рассказал притчу о богатом юноше, ради богатства не пожелавшем следовать за Христом. А поступок тунгуса достоин похвалы, и Бог даст ему жилище вместе с праведными. Старик из зависти закричал:

– Неправда, он был грешник!

Последовала другая притча – о мытаре и фарисее, а от себя Хитров добавил, что несправедливо называть человека грешным, не зная чистоты души его. Старик пустился доказывать, что все бедные – грешники, воры, моты и так далее.

– А вот я хоть и достаток имею, да не грешу!

Священник снова повторил притчу о фарисее, а потом рассказал о бедном Лазаре и его участи на небе. Рассказал о страшном суде и привёл слова Грядущего: «...идите отъ Мене проклятыи… взалкахся бо и не даете Ми ясти… наг быхъ и не одеяете Мене…» (Матф. 25. 41–43).

На старика сильно подействовали сии грозные слова. Он сказал:

– Дайте мне свечей и ладану, я во все праздники буду зажигать свечи и молиться Богу!

В конце беседы признался:

– Я много творю грехов и даже рассказать о них не могу, потому что сегодня делаю и тут же забываю…

– А ты каждый вечер думай, что сделал за день доброго и худого. За доброе благодари Бога, за худое проси у него прощения. Молись до тех пор, пока сердце твоё не успокоится.

После такого разговора сердце священника было исполнено духовной радости, и в течение ночи он и во сне, словно наяву, продолжал говорить поучение.

17 декабря отправились обратно в Верхоянск и были в нём до 22 декабря. Здесь встретили новый 1852 год, и до 14 января Димитрий Хитров участвовал в службах в городской церкви, а затем продолжил путь. По причине глубоких снегов пришлось терпеть жестокое мучение: к вечеру не всегда удавалось достичь какого-либо жилища, и ночевать надо было на снегу под открытым небом.

В Тахтайдахе священник посетил дом местного шамана Чокурова. Он, по обыкновению, носит длинные волосы. Хитров спросил:

– В чём состоит шаманство и что ты говоришь во время его?

– Когда нас призывают к больному, то мы обыкновенно отгоняем злых духов от него.

– А бывает ли польза от вашего призывания?

– Нет.

– Зачем же ты занимаешься этим делом?

– Из-за куска хлеба…

Священник просил шамана оставить это служение дьяволу, и тот обещал.

В феврале 1852 года после местечка Кубалах дорога была чрезвычайно снежная, и в течение пяти суток не встретились ни жильё, ни люди. Ямщики давно уже уговаривали Хитрова повернуть назад, но он, помня наставления преосвященного: преодолевать любые трудности и побывать в самых отдалённых местах – твёрдо стоял на своём. Сильный ветер ревел в ущельях гор. Люди шли на лыжах, а со склонов просто скатывались катом. Кроме оленьего мха, для лошадей не было никакого корма. Но тем не менее путники продвигались вперёд каждый день на шестьдесят, а то и семьдесят вёрст. И только в конце месяца в местечках Когастох, Джогах, Тыллах начали встречаться якутские поселения с восьмью – пятнадцатью жителями.

В марте походная церковь прошла шестьсот семьдесят пять вёрст. На одном из переходов утром, после пурги, малость просветлело, и на небе видно стало прекрасное явление: солнце окружено как бы двумя радужными кругами, а кроме этого, один белый круг проходил через само солнце, склоняясь на запад.

На службах кроме якутов были русские, юкагиры и ламуты. Посетили Устьянский острог, в нём не более пяти домов, но путникам показалось, что тут целый город. Это потому, что при каждом доме до пяти амбаров с собачьим кормом. А до этого священник исповедал семейство заражённых дурной болезнью, дал свои наставления. Не первый раз приходилось ему встречаться с подобным, но впервые видеть лицо якута, сгнившее до того, что остались только зубы и глаза…

В апреле пройдено тысяча триста восемьдесят пять вёрст, несмотря на поломку трёх нарт в начале месяца и пургу: дни стали длиннее, погода улучшилась; удалось достичь реки Большой Чукочьи. Памятной оказалась беседа с юкагирами в местечке Яков мыс. Благочестие в их душах проявилось в том, что они говорили:

– Народ сделался ныне хуже волка и скота, за что и терпит от Господа гнев. Лет десять назад якуты и русские на озере неподалёку за один день убили несколько тысяч диких оленей. При таком изобилии они не умели ценить благости Божией: снимали только шкуру, а мясо бросали на съедение червям. Такая неблагодарность раздражила Всевышнего, и с тех пор он не только не посылает нам оленей, но и озеро само высохло…

Такие речи священнику очень понравились, и он говорил с ними до утра. Здешние юкагиры прекрасно говорят по-русски.

В начале мая достигли пределов Колымского округа. Поднимаясь по реке Колыма, добрались, сменив собачьи упряжки на лошадей, до Среднеколымска (695 вёрст). Хитров впервые за весь путь простыл и тяжело болел, но, как только смог, совершал в день Святой Троицы литургию. Обратил внимание на то, что в здешней церкви есть древний антиминс[9], освящённый митрополитом Сибирским и Тобольским ещё в 1701 году. А на берегу реки до сих пор видны развалины кочей[10], которые строили князья, бежавшие от казни царя Иоанна Васильевича Грозного. Хитров заинтересовался этим делом, и местный священник Сивцев обещал доставить ему все сведения.

До конца мая походная церковь продвинулась ещё на 220 вёрст. 27 мая впервые в жизни Димитрию довелось видеть, как солнце и ночью не скрывается за горизонтом. Оно около полуночи становится багровым, а потом снова светлеет и поднимается над горизонтом. Последняя майская ночёвка была на озере Мураж на открытом воздухе.

В июне и июле пройдено две тысячи сто девяносто вёрст, в основном через озёра и речки, в одной из которых чуть не утонул дьячок, а ямщик, оставшийся с кладью, мог погибнуть от медведя. Начались дожди, 15 июня в первый раз гремел гром. А 17-го на перевале в горах выпал снег, в селе Зашиверске, где к тому времени были путники, град покрыл землю.

Ямщики в дороге свистели, и Димитрий заинтересовался:

– Зачем вы свистите?

– Ветер накликаем…

Это показалось ему смешным, он посоветовал не свистеть, а молить Бога; а свистом можно только разгневать его. И верно: вместо ветра вечером появилось столько комаров, что никому не было покоя. В конце июня зной в лесу необычаен, а вершины гор ещё покрыты снегом. Снег тает, вода с шумом низвергается вниз, ветер шумит, и это по-здешнему считается за счастье, потому что нет комаров и оводов.

Потом пошли дожди, вода в реках поднялась. Очередная встреча с медведем закончилась благополучно. 1 июля походная церковь прибыла в город Верхоянск, в последующие дни совершала выезды в окрестные местечки. В одном из них, в ста десяти вёрстах от города на реке Адыче, жила больная якутка. После соборования стала просить сразу же отпеть её. Священник убеждал, что живых не отпевают, однако…

– Мы живём далеко от города и священника; освяти хотя бы землю, где положат моё тело по смерти.

– Это возможно…

21 июля ехали по лесистым местам, к вечеру прибыли на Алдан, ночевали на 8-м Тумусахе, где на другой день крестили двух младенцев и служили молебен (дальнейшие листы сего путевого журнала утрачены).

5

Следующий журнал охватывает период с 21 августа по 3 ноября 1852 года. Маршрут начинался в Якутске и, в отличие от предыдущих, был сначала водным: предстояло плыть по Лене на каюке[11] около 700 вёрст. Задача же – посетить Жиганский приход, занимающий обширнейшее пространство. Священник Жиганской церкви ежегодно с 1 ноября до середины марта объезжает свою епархию, но не успевает посетить всех; некоторые прихожане не видят его по году и более. Ему уже за семьдесят лет, и Хитров, учитывая столь почтенный возраст, решил посетить с походной Благовещенской церковью самые отдалённые пункты прихода.

От себя же добавим: если кто из читателей всё же решил, что перечень опасностей, происшествий и новых путевых впечатлений уже исчерпан, то он ошибается и на этот раз…

 В первые дни удавалось преодолеть не более 30 вёрст: мешал встречный ветер, а ночью к тому же следовать небезопасно по причине множества островов и мелей. Поэтому все улунские и устьянские судоходы от Якутска до Жиганска на ночь не пускаются в путь. После Жиганска же и ночью плавать безопасно, потому что Лена там глубока и острова очень редки.

В один из первых дней плавания одна женщина прямо на каюке разрешилась от бремени, и священник тут же провёл крещение. Другое происшествие связано с густым туманом, из-за которого каюк сел на мель. За сорок вёрст до устья Алдана видны стали горы, покрытые лесом, а за ними – гряда высоких снежных сопок. Восточный берег Лены здесь возвышенный и каменистый, а вода мутная, как разведённая глина. Миновали устье Вилюя, который впадает в Лену с запада тремя рукавами. Ниже на Лене множество островов, а ширина реки – до пятнадцати вёрст. При попутном ветре под парусом за день удавалось проплыть до сто семьдесят вёрст.

На одном из островов увидели рыболовов и пристали к берегу. Их жилища в полном смысле слова убоги: три хижины состоят из тонких жердей, поставленных конусом и покрытых древесной корой. На лабазах висит сушёная рыба, а из ям отвратительно пахнет сырой рыбой, именуемой аргыс. Священник провел исповеди и окрестил троих детей, одному из них было больше десяти лет.

Огромный утесистый остров возвышался над водой саженей на тридцать. Во времена шаманства этот остров наводил ужас на всю округу: здесь жила злая шаманка Аграфена Страшная. Некоторые до сих пор приносят ей жертву, чему Хитров сам был свидетель. Его просьбы отказаться от этого обычая оказались бесполезными: суеверия были сильнее.

3 сентября при попутном ветре прибыли в Жиганск. В нём не более восьми домов, включая якутские юрты, но они все пусты; кроме служителей церкви живут здесь отставной чиновник и мещанская вдова. Весь день шёл дождь со снегом.

Следующая остановка и ночёвка были через восемьдесят вёрст на острове Хорончо. Здесь живут два семейства, одно тунгусское, другое якутское. Вечером на каюк пришли до десяти человек и принесли в подарок любимую ими юколу (сушёную рыбу) и тот самый аргыс. Хитров, не перенося отвратительного запаха, хотел отказаться от подарка, но ему объяснили, что это очень оскорбит радушных тунгусов. Делать было нечего. Пришлось принять, а в ответ угостить их сухарями и чаем, до которых они большие охотники. И в качестве пищи духовной провести беседу о том, почему в некоторые годы Господь награждает нас изобилием рыбы, зверей и птиц, а в иные нет; почему одни страны имеют эти дары, а другие нет.

На другой день ветер изменил направление и стал таким сильным, что грозил разбить каюк о берег. Опытный лоцман поднял парус и отправился на поиски безопасного места. Такое нашлось верстах в трёх выше по Лене; в глубоком заливе бросили якорь и ночевали. Ветер стих, и плавание продолжилось, пока северный ветер опять не поднял большие волны. Снова искали укрытие от них.

12 сентября на небе впервые показался месяц. Путники хотели остановиться в Сиктяхе, где была часовня, но пал такой густой туман, что не видно было не только берегов, но и предметов на судне. Быстрое течение несло каюк несколько часов, а когда туман рассеялся, оказалось, что Сиктях остался в 20 вёрстах позади.

16 сентября Хитров с товарищами прибыли в Булун, где они должны были дожидаться зимнего пути по суше. Булун – деревушка из пятнадцати домов, построенных на якутский лад. Устьянские и другие торговцы здесь выгружают товары и оставляют на зиму свои суда, а сами отправляются в урочища к якутам и тунгусам. В здешней часовне священник проводил службы и учил детей молитвам на якутском языке; некоторые показали удивительные успехи. Ездил верхом на олене на исповедь к больному, хотя не мастер такой езды. Самое худое время: земля замёрзла, а снега нет нисколько. Обратную дорогу шёл пешком.

С 1 октября Лена покрылась шугой, и начались приготовления в дорогу: заказали несколько нарт со всем необходимым, велели сшить из оленьих шкур урасу для ночлега вне жилья. 10 октября лёг настоящий снег, и 14-го начался дальнейший длинный и многотрудный путь. Утром все домохозяева посадили собак на цепь, чтобы те не бросались на оленей. К обеду нарты были готовы, и походная церковь выступила в путь по западному берегу вниз по Лене. Каменные утесы возвышались над Леной, дорогу преграждали огромные кучи камней и глыбы льда. Несколько якутов и тунгусов пешнями и топорами проделали проход, сокрушив хрустальные пирамиды.

Часу в седьмом прибыли в Аякат-Тёрдё. Жилища здешних тунгусов плохи, и они приготовили для священника отдельное, однако тот нарочно посетил их, доставив тем самым большое удовольствие хозяевам. Удивительно, на самом деле, как бедность свыкается со всеми лишениями, голодом и холодом. Хижины устроены из тонких жердей, поставленных в виде конуса и покрытых древесной корой. Вверху отверстие, но дым плохо шёл в него и расстилался по всему пространству. Полуобнажённые дети сидели на мёрзлой земле и держали в руках юколу – сушёную рыбу. Ещё более удивительно то, что эти бедняки вполне довольны своим положением и как бы не замечают никаких лишений. Они говорят:

– Буил балыган Тагара бердя бисыха, бисиги бай чжон одоробут[12].

На другой день были в местечке Бырдахтах, где живут в одной юрте два семейства тунгусов. Весной здесь свирепствовала корь, истребила много народа, и тунгусы обрадовались приезду священника: их умершие родственники до сих пор не отпеты. Болезнь оставила малых сиротами, а старых – беспомощными. Сочувствуя до глубины души их скорби, Хитров был тронут несчастьем и подал им христианское утешение в виде проповеди, доступной и чувствительной для слушателей.

Дорога на Аякит-Бас пролегала по высоким тундровым горам. До полудня погода была тихая, и путники любовались стадами диких оленей, мчавшихся в разных направлениях на расстоянии меньше ружейного выстрела. Хитров размышлял о Божией премудрости, наделяющей каждый край своими богатствами. Действительно, в стране, лишённой почти всякой растительности, человек не смог бы жить, если бы не было стад оленей и множества рыбы.

Часу во втором поднялась сильная пурга. Ямщики подгоняли оленей, но скоро те выбились из сил и остановились. Стало так темно, что с нарт не видно оленей. Путники собрались все вместе, связали нарты и пытались понять, где они находятся. Несколько человек пошли вперёд, на ощупь исследуя путь. И вдруг поняли: они находятся на самом краю обрыва высотой саженей в пятьдесят! И если бы передовой олень ступил ещё несколько шагов, то прости-прощай для всех белый свет! Видно, сам Господь избавил их от неминуемой смерти. Молодой тунгус сказал, что он понял, где они оказались. И что надо вернуться назад вёрст на десять. Потом оказалось, что пройдено около тридцати вёрст лишнего пути. Поздняя ночь и усталость лишили священника возможности предложить проповедь встретившимся им тунгусам.

Дальнейший маршрут по направлению к реке Анабар пролегал через Галимар, Булункан, Толобок, Нос, Арыны-Огорбут и другие урочища, в которых жили по две-три якутские семьи, а чем дальше, тем чаще попадались пустые разваленные юрты. В одной из них Хитров предложил остановиться, но ямщики были согласны скорее умереть от холода, чем ночевать здесь: в развалинах живёт дьявол. Якобы он поселился в них после того, как корь опустошила жилища.

Вёрст через пять стали встречаться оленьи следы и санный путь. Дальше видят путники: бедный якут сломал юрту, потому что в ней умер его семилетний сын, а сам строит новую в другом месте. Старая разрушена, у новой нет ни стен, ни очага, ночной холод проникает до костей и выжимает слёзы. У священника вызывает слёзы сожаление о неистребимом суеверии…

В местечке Эльгамя после поучения один якут заявил, что все хотят принять Святое причастие именно от священника Хитрова (он и сам ранее слышал об этом неоднократно), потому что в этом случае все живут долго и здоровы, а причастие от других полезно только умирающим. Такое невежество оскорбило его сердце, и он доказывал, что дары святы и спасительны независимо от того, кто их преподает. И что всякий, имеющий такое понятие о Святой Евхаристии, смертно грешит.

В урочище Билир тунгусский староста Корякин просил посетить его больного сына, с головы до ног покрытого ранами и жившего отдельно. Ужасное зрелище представилось священнику: больной лежал в холодной и дымной урасе, покрытый только оленьей шкурой, от смердящих ран шёл зловонный запах; умирающий сказал, что с охотой желает оставить свет сей и просит только об одном – об исповеди и приобщении Святым тайнам. Хитров выполнил последнюю его волю и как мог утешил.

Последние дни октября походная церковь шла по речке Ундже, места были совершенно безлюдными. В Чопо-Ыела ямщики заявили, что дальше этого урочища они не бывали и дороги не знают. К счастью, на следующий день через десять вёрст стал виден свежий санный след, который привёл в урочище Тюгях, где в двух юртах жили до тридцати человек. В следующем урочище Гаврига жили до пятидесяти человек и стояла часовня, в которой священник намерен был служить литургию и приобщать Святых тайн здешних и окольных жителей.

6

Очередной путевой журнал прямо продолжает предыдущий и охватывает события с 26 ноября 1852 года по 25 апреля 1853 года. Из-за пурги удалось выехать только 30 ноября. По реке Оленёке и тундре, перевалив затем через горный хребет, вышли к берегу Ледовитого моря и от устья западного протока Лены начали поездку по островам. Долго блуждали в темноте ночи по ледяному пространству и, наконец, попали на первый с названием Дусаалганнах, где и ночевали. Переехали на соседний Белькой, где была часовня и жили до ста якутов. Проведя службы, хотели ехать на остров Булун, но сильный ветер воспрепятствовал этому. Дождались затишья и сумели добраться до острова Чорогой, а на Булуне были только 5 декабря. Здесь тоже есть часовня и живут более ста якутов. В трёх днях пути – Быков мыс, куда надо было попасть. Погода тёплая и безветренная, но ямщики уверяли, что ехать нельзя: ударит сильная встречная пурга, а на ста верстах пути нет никакого убежища. Однако Димитрий не внял их убеждениям. И только вступили в обширнейший правый проток Лены, как закипела такая буря, что с нарты не стало видно собак. Ямщик погонял их изо всех сил, и вдруг на нарте лопнул потяг (ремень, в который запрягаются собаки). Они мгновенно потерялись из виду. Более получаса Хитров с ямщиком сидели на нарте среди бескрайних снегов с горькой думой. Наконец ямщики с другой нарты поймали собак и привели обратно. Проехали ещё двадцать вёрст, надеясь, что пурга стихнет, но она только увеличивалась, и пришлось вернуться на Булун.

Пока свирепствовала пурга, священник читал с утра до вечера Книгу деяний апостольских на якутском языке, дабы не быть в праздности. Ночью пурга стихла, и в третьем часу пополуночи двинулись в путь по необитаемым островам Ленского лимана Барчу, Чолобой до острова Зиновий, где живут якуты, посадские крестьяне и юкагиры и есть часовня. Суточные переходы составляли от семидесяти до ста вёрст. Службы проводились при большом скоплении народа: заранее прибывший нарочный известил всех о визите священника. После поучения о сотворении мира, человека и прочих тварей Хитров решил поинтересоваться, что сами слушатели думают об этом, однако безуспешно: якуты всегда поддакивают тому, с кем разговаривают. Скажете о предмете, что он хорош, вам скажут «да»; скажете, что плох – услышите тоже «да». Этот дух гордости или скрытности не позволяет искоренять их суеверия и утверждать истинную веру. Якут выведает от вас всю подноготную, но его душа недоступна, заперта для всех.

14 декабря погода была прекрасная, какой только она может быть в подполюсной стране в зимнюю пору. На небе кое-где бледно блистали звёздочки (видеть звёзды днём здесь не редкость). Горизонт безоблачен, лишь с южной стороны над высокими горами опытный глаз мог заметить нечто, похожее на туман. Но местные жители (в тепле сваренные, в холоде замороженные, как здесь говорят) уверяли Хитрова, что через несколько часов начнётся самая сильная пурга. И они снова оказались правы! К счастью, непогода застала путников в хижине. Только они вошли в неё и развели огонь, как во дворе зашумело. Ямщики спешно стали собирать все кушаки и верёвки. Оказалось, они торопились закрепить нарты, чтобы ветер не унёс их куда попало. А ещё верёвка нужна, чтобы вышедший за двери человек мог вернуться обратно. Вообще здешние пурги может понять только тот, кто испытал их на себе; любое перо здесь бессильно. Они похожи на ледяной ад, наполненный кипящим снегом, песком и камнями.

Эта пурга задержала больше чем на пять суток. Вернувшись на материк, походная церковь проследовала в урочища Тас-Ары, Кумах-Сун, Станках и снова вернулась на остров Булун уже во второй раз. 29 декабря на рассвете послышались крики людей, собаки выли как никогда громко. Хитров выбежал на улицу и увидел пламя, охватившее чей-то амбар.

– Церковь горит! – раздался крик. Священник побежал к часовне. Она была уже наполнена дымом. Пришлось проломить окно в алтаре, чтобы забрать оттуда антиминс и церковную утварь. К счастью, успели. А когда стали выяснять, откуда дым, оказалось: лопнул печной глиняный под[13], основание печи начало гореть. Её быстро разобрали, и часовня, благодарение Богу, осталась целой. Так закончился этот трудный, полный испытаний и тревог 1852 год.

В январе и феврале, покинув Булун, походная церковь следовала вверх по Лене: Абалакан, Селеенча, Сиктях, Укрдюк-Хая и другие. В Сиктяхе впервые над горизонтом показался край солнца; здесь же пришлось задержаться на день из-за пурги. После устья реки Хоронко дорога шла по такому густому лесу, что вся одежда на путниках была изорвана. К тому же снег глубокий и рыхлый, а спуски и подъёмы необыкновенно крутые. В темноте путники сбились с дороги, настроились уже ночевать на снегу, но шагах в ста показался огонёк: это была та самая тунгусская юрта, которую они искали. Трудно объяснить радость встречи тем, кто не испытал подобных приключений…

29 февраля прибыли в Вилюйск. По причине болезни Димитрия Хитрова пришлось прожить здесь до 22 марта. Столь продолжительная остановка происходила впервые, хотя болезненное состояние упоминалось и ранее. На этот раз, похоже, всё было очень серьёзно. Но священник и здесь не терял времени: перевёл на якутский язык некоторые места из Святого Писания, а также привлёк к переводу здешних церковнослужителей, знавших якутский язык.

В последние дни марта продвижение вперёд затруднялось тем, что походникам давали таких тощих лошадёнок, что они едва могли тащить даже порожние сани. Вот что значит зимняя бескормица. Люди шли пешком. Вдобавок одна лошадёнка так лягнула ямщика, что он повалился замертво на снег. Более часа лежал без движения; наконец, начали судорожно двигаться руки, стало глубже дыхание и вернулась речь. На руках отнесли его в ближайшую юрту и оставили там. Сами целый день шли пешком и прошли только тридцать вёрст. Пришлось нанимать в подводы не только лошадей, но и быков и даже коров…

Те же самые трудности продолжались и в апреле. С трудом добрались до Олёкминска, а оттуда на почтовых в Якутск, где были 25 апреля.

7

Отправляясь в поездку с 18 октября по 28 декабря 1854 года, священник Димитрий Хитров учёл предыдущий опыт; кроме того, походная церковь уже имела своих постоянных прихожан, с которыми, встретившись однажды, договаривались о времени и месте встречи на будущий год. Зная, что тунгусы на зиму перекочёвывают ближе к селениям якутов, он намеревался сначала осмотреть церкви Вилюйскую, Нюрбинскую и Сунтарскую, а затем через урочище Мегежек проехать к тунгусам Шолоханского наслега (около 140 вёрст на север от Нюрбы), через урочища Кюлят, Мастах и Алаинду проникнуть в Конора, Бурит и Жиганск. Отсюда воротиться по другим урочищам к жахутским тунгусам, от них спуститься к Лене в сорока верстах выше устья Вилюя к лимухинским тунгусам и от них через Намскую церковь вернуться в Якутск.

Причём это последний сохранившийся журнал походной церкви, который оказался в нашем распоряжении, так что на него возлагались особые надежды. И сразу же скажем: эти надежды полностью оправдались…

В первый день ехали по Вилюйскому тракту на обывательских лошадях с платежом прогонов. Следом за походной церковью шла почта, из-за чего возникло немало затруднений: на станциях держат не более двух пар лошадей, а для церкви и почты нужны по крайней мере три. Поэтому ехали и на быках, и на коровах, как уже случалось. После Вилюйска ехали вместе с чиновником уездного окружного управления. Он направлялся для производства следствия по какому-то делу и, как якутский уроженец, говорил по-якутски даже лучше, чем по-русски. Вечером священник начал читать Евангелие на якутском языке, слушатели удивлялись, что он говорит, как природный якут. Хитров же был особенно рад тому, что слово Божие народ воспринимает на своём родном языке, а для себя сделал вывод: в переводе есть недостатки, отчего некоторые места понимаются с трудом и нуждаются в дополнительном разъяснении.

Проведя ревизии намеченных церквей, священник начал объезд тунгусских селений. В доме старосты Ивана Алексеева его ждали, собралось человек пятьдесят. Окончив чтение главы из Евангелия, спросил, понимают ли они то, что слышат.

– Как не понимать, батюшка, совершенно понимаем! – отвечал старший. Дьячок усмехнулся:

– А спросите-ка его, батюшка, о чём вы сейчас читали?

Хитрову самому хотелось задать такой вопрос, но тут подали чай, и вопрос пришлось отложить. За чаем хозяин дома начал пересказывать своим домашним содержание беседы и так основательно объяснил смысл выражения прежде даже не снится има, что священник тут же укорил дьячка за его несправедливое суждение о тунгусах. А потом попросил хозяина ещё раз повторить сказанное при всех, и тот сделал это как истый проповедник, а в завершение, вздохнув, сказал:

– О, если бы Господь всегда сподоблял нас слышать его божественное слово на нашем родном языке!..

Ещё Хитров заметил, что в его переводе надо устранить неточность и одно слово заменить другим.

Осматривали строящуюся часовню на озере Далыр. Стройка идёт уже шестой год, и причина не только в ограниченности средств, но и в просчётах строителей. Якут Донской, взявшийся за это дело, построил огромную колокольню, но бревна, чтобы колокола подвесить, сделать не догадался. А вообще часовня может со временем стать церковью, только надо поднять потолок, под нижние балки подвести стойки, а стены внутри обшить тёсом. Сделав эти замечания, Хитров приказал непременно закончить постройку к лету 1856 года.

В один из дней, читая главу из Евангелия, священник пожалел, что до сих пор нет ничего печатного на якутском языке, потому что все они с неописуемой охотой слушают, когда им читается слово Божие на их языке. Ещё он заметил: чем больше трудится, проводя многочисленные исповеди, крещения, отпевания и другие службы, тем лучше чувствует себя, тем радостнее восторг, охватывающий его душу. У него как никогда хорошо получалось изложение учения о Боге в самых простых словах: Богом всё сотворено, от Бога мы получили жизнь, Бог посылает нам пищу в лесах, озёрах и реках; он же и лишает нас этих благ и даже посылает на нас несчастье с той целью, чтобы мы не забывали Бога и обращались к нему с молитвой о своих нуждах.

Хитрова не пугали никакие трудности и неудобства пути по малонаселённой или совсем безлюдной местности. Тунгусы круглый год живут в урасах, которые летом могут быть вполне сносны и даже удобны, но зимой жить в такой урасе – сущее наказание: она засыпается снегом, следовательно, настоящего тепла в ней быть не может; посреди горит костёр, а под ним дымится мох, отчего все тунгусы страдают болью в глазах и нередко, не достигнув старости, лишаются зрения. Но ведь он сам родился и вырос в русской дымной хате! А за годы путешествий привык и к дыму, и к холоду. Так, всю зиму 1849/50 годов ночевал в тунгусской урасе.

По пути к Жиганску остановились в тёплой якутской юрте, полной народа. Тунгусы один за другим подходили к священнику, кланяясь до земли. Хитров расспрашивал их, кто где кочевал, на каких речках и в урочищах летовал. Тунгусы удивлялись тому, как хорошо он знает все места. А главное: они встречались как старые знакомые, не первый год знающие друг друга, как друзья и родные люди, а это особенно бывает приятно – встретиться здесь с другом и родной душой.

В урочище Чечиндя священник читал тунгусам главу из Евангелия, и те высказали сожаление о том, что больше никогда ни от кого не услышат эти слова на их родном языке. Хитров уверял, что они вскоре будут иметь священные книги на якутском языке, которые может читать всякий грамотный, что службы церковные также будут проводиться на их языке.

Последняя за эту поездку служба проходила в тунгусском стойбище на речке Юрюкан. Тунгусы встретили священника на восточном берегу Лены возле устья речки Врюкань, по обычаю своему кланяясь в ноги. Сопроводили до стойбища, все тридцать вёрст полного бездорожья несли на руках иконы, ризы, книги и другие предметы, причём из уважения к ним шли с открытыми головами, несмотря на сорокаградусный мороз. Проводя всенощное бдение по случаю приближающегося Рождества Христова, Димитрий Хитров и сам был тронут до глубины души тем, как тунгусы молились с полным усердием. Служение в этой пустынной куще казалось великолепнее, чем в любом храме. В дремучем лесу, где очень редко ступает нога человека, полудикие племена встречают великий праздник чисто по-христиански и с таким благоговением, которое и у образованных людей нередко заменяется суетой сует и всяческой суетой…

«Поэтому ещё до праздника я преисполнен был духовной радостью до такой степени, что день этот вечно останется у меня в живой памяти», – записал на последней странице путевого журнала священник Димитрий Хитров, обычно не склонный к подобному выражению чувств. Весь маршрут был пройден изо дня в день без особых приключений. 4 января 1855 года походная церковь вернулась в Якутск.

Продолжение следует

1 Здесь и далее автор цитирует автобиографические записки Димитрия Хитрова, впоследствии преосвященного Дионисия, в 1900 году опубликованные в журнале «Уфимские епархиальные ведомости» (№ 4–7).

[2] С 1838 года епископ Иркутский, Нерчинский и Якутский, 13 апреля 1840 года возведён в сан архиепископа. В миру Николай Фёдорович Исакович.

[3] Переезд по почтовому тракту (около 240 вёрст) от Иркутска до верховьев Лены, где начинался речной путь, в записках не отражён. Впрочем, читатель уже знает, что в Сибири это расстоянием не считается. Другое дело 2500 вёрст по Лене от Качуга до Якутска…

[4] Епископ Камчатский, Курильский и Алеутский, в дальнейшем – митрополит Московский и Коломенский, в миру Иван Евсеевич Попов-Вениаминов.

[5] Автобиографические материалы не содержат сведений о скорой смерти младенца. Но именно это, судя по всему,  стало причиной дальнейших трагичных событий. – Авт.

[6] Опубликованы в Уфимских епархиальных ведомостях. 1903. № 1–11, 13–23.

[7] В Восточной Сибири нежилое помещение для отдыха и ночлега путников.

[8] Здесь – переносное укрытие из шкур животных типа палатки. В походном журнале иногда именуется шатром.

[9] Четырёхугольный плат из шёлковой или льняной материи со вшитой в него частицей мощей какого-либо православного мученика, лежащий в алтаре на престоле; является необходимой принадлежностью для совершения полной литургии. Одновременно является также документом, разрешающим совершение литургии.

[10] Коч – однопалубное деревянное морское парусно-гребное судно.

[11] Одномачтовое парусно-гребное судно для перевоза грузов на реках (устар).

[12] На сей год Бог дал нам рыбы, и мы народ богатый.

[13] Под – дно топки печи, где нет колосника.