№8.2025. Ринат Камал. Отверженный

Окончание, начало в № 7, 2025

 

ФАРРАХОВ

 

Фаррахова (стоило только закрыться дверям его кабинета за заведующим отделом строительства) насторожил раскатистый смех, напоминающий звуки журчанья горного ручья. Смеялись девушки. Можно было подумать, что это не общественное учреждение, а березовая роща. Девушки хохотали от души, забыв обо всем на свете...

Заместитель председателя загрустил. А смех был таким звонким, что от него могли зазвенеть тонкие струны, он мог разбередить в душе бурю чувств. Душа так и готова заиграть, как струны скрипки. Волшебные звуки словно манили куда-то, заставляли забыть о будничной суете.

Фаррахов замедлил шаг. Дверь кабинета отдела молодежи была открыта.

Девушки собрались гурьбой и вместе читали стихи.

 

«Как песнь твоя мила», – ты мне сказал.

«И взор глубок, как море», – ты сказал...

Зачем же ветер тронул ветви тала,

Зачем опять душа затрепетала,

Зачем костер остывший запылал?

 

Во время пауз девушки дружно смеются.

– Что веселого нашли, девчата? – сохраняя достоинство, спросил заместитель.

– Стихи Инъяра напечатали! – Все обратили взоры на Фаррахова... – Наш Инъяр – поэт!

– Да-а... – Заместитель взял в руки свежий номер молодежной газеты, еще пахнущий типографской краской, полистал.

Несколько раз перечитал имя автора – Инъяр Баязитов.

Это было, на самом деле, так. Войдя в свой кабинет, он буквально шмякнулся в кресло, будто его ударили дубинкой по голове. Казалось, у него разорвалось сердце. Его охватил озноб, на мясистом лице выступила сыпь. Открыл форточку. Спертый воздух в кабинете затруднял дыхание, отчего у него закружилась голова. Долго вдыхал свежий воздух. И хотя удалось немного успокоиться, огненное колесо не позволяло ни пошевелиться, ни спокойно встать и уйти.

Кабинет заполнялся потоками свежего воздуха. Фаррахов жадно втягивал его ноздрями. Будто бы во льду сделали прорубь. А он ощущал себя рыбой, лежащей на краю проруби, трепыхавшейся, подпрыгивающей и больно падающей то на один бок, то на другой. Вроде немного отпустило. А то казалось, что кто-то пытается его задушить, схватив за горло. Теперь петлю немного ослабили.

Когда утихает шторм, на море наступает тишина, навевающая грусть. Так же и Фаррахов, придя в себя, успокоившись, затих, но не мог отвязаться от ощущения охватившей его тревоги.

В свое время он тоже грезил поэзией. И жил в этой сказочной стране. Оседлав волшебного скакуна, он устремлялся вдаль по странам и континентам, путешествовал сквозь века, звезды к вечным безбрежным берегам вечности и судьбы.

Как любой человек творческого труда, он тоже жаждал известности, признания. Все заветное, что было у него на душе, он посвятил одному этому желанию. Этим побуждением и объяснялось его поступление после школы на литфак и возвращение в город после недолгого учительствования в сельской школе, когда он махнул на все остальное рукой. Но на работу в редакцию газеты попасть не удалось. Приткнуться ему было негде, ночевать негде – пришлось снять квартиру подешевле. Ради поэзии он жертвовал всем, не знал ни отдыха, ни покоя круглыми сутками. Написанное переписывал в толстую тетрадь, надеясь показать свои опусы признанным поэтам.

К счастью, такой случай подвернулся. Поэты – народ своеобразный. Где только не пришлось ему побывать с одним известным и уже немолодым поэтом, в какие только они не попадали переплеты! В мире поэтов есть свои законы и традиции. Поэты стремятся к духовному раскрепощению, ломают тесные загородки. Критикуют, не признают. Фаррахов тоже, подражая Учителю, критиковал, не признавал, отдавался мечтам.

Летом было принято совершать вылазки за город, устраивать читки стихов на берегу реки. Учитель критиковал, смеялся, сердился, скандалил.

Учитель отвечал в Союзе писателей за работу с молодежью. Как-то утром сидел он в своем кабинете с понурой от глубокого похмелья головой.

– Шевелись, молодой человек, голова раскалывается... – Когда молодой поэт, засунув по бутылке за обе стороны пазухи, возвратился, то увидел рядом с Учителем секретаря секции поэзии.

– Они же решают твою судьбу!

У молодого человека глаза расширились, лицо побледнело. Мастер хихикнул и сказал:

– Ну, сынок.

Парень замялся. Как-то не верилось, что перед ним живые люди, которых он почитал за ангелов!.. Мастер еще раз хохотнул, исторгнув звуки катящегося с горы камня, и сказал: «Давай!» Молодому поэту ничего не оставалось, кроме как расстегнуть пуговицы пиджака.

– Ты... – произнес Мастер, высоко подняв стакан и изогнув брови дугой.

– Я... – сказал Фаррахов, чувствуя, как у него становятся ватными ноги.

– Тебя... – вымолвил Мастер, помрачнев лицом.

– Меня... – повторил Фаррахов, вконец смутившись.

– Пей! – приказал Мастер, икнув при этом.

– А... – сказал молодой поэт, прикоснувшись вытянутыми губами к «огненной воде». Сначала Учитель, а вслед за ним и все загудели, захохотали, завыли. Каждый раз, услышав слово «поэт», Фаррахов сразу вспоминал того Учителя.

Повелитель поэтов продолжал командовать, восседая во главе стола. Его трубный голос сотрясал всю комнату. Даже воздух дробился.

– Пей! Пей! Пей!

Кабинет пропитался водочным духом и табачным запахом. Настоящая поэтическая страна истинных поэтов.

В то время Фаррахов именно так и думал, так все и воспринимал. Для молодой души не было ничего более святого, чем поэзия, ничего волшебнее ее. Секция поэзии. Народу много. Каждый встает и произносит речь. Дошла очередь до Поэта. Духовный отец Фарраха! По своему обыкновению, он прошел вперед, под тяжестью его тела скрипели, прогибаясь, толстенные половицы. Он откашлялся так, что все присутствующие содрогнулись от этих звуков. После чего, заполняя собой всю комнату, раздался звук голоса, напоминающего грохот падающих с горы камней.

Молодой поэт не поверил своим ушам. Впечатление создавалось такое, что Учителя все глубже засасывало в глубины болота. Чем глубже он погружался, тем явственнее распространялась зловещая болотная вонь. Казалось, затрещали стены, комната треснула пополам. Воздух заполнился пылью, слышны были крики, стоны. Жизнь опрокинулась. Небосвод трещит по швам, рушатся дома... Только они оставались еще в живых. Молодой человек не почувствовал никакой боли. Все конечности были целы, потолочные доски на голову не обрушились, только комната раскололась надвое.

Молодой человек позабыл даже, где он сидит. Он как бы завис между небом и землей. Нет, это не только комната развалилась пополам, а вся его жизнь дала трещину. В тот момент он почувствовал, что его изгнали из поэтического мира. Он остался совершенно голый: с него содрали всю одежду, лишили его всякой надежды и мечты. Его прогнали в степь, где обитали лишь голодные волки.

Учитель, с безобразной мощной фигурой, темным лицом, черным нутром, с непотребными манерами, безжалостно стегал его кнутом так, что тот свистел в воздухе. Сколько горьких слов изрыгнул он в адрес молодого автора, сколько грязных обвинений! Он распалился так, что не мог остановиться. Сколько горечи пришлось испытать поэту, какой несчастливый день выпал на его долю!

Фаррахов не помнил даже, чем завершилось заседание, как он ушел оттуда. Одно врезалось в его память: его губы беззвучно шептали, не переставая: «Предатель, предатель!»

После этого случая Фаррахов не написал ни единой стихотворной строчки, обходил поэтов за пять верст. Стал работать как вол. Этот период как раз совпал с моментом открытия телецентра. Набирали штаты для новой студии. У Фаррахова и мысли не было пускать там корни. Но, видно, судьба, он стал редактором, потом старшим редактором, а там и главным редактором. Можно сказать, что он безвылазно находился в телецентре, а в редакции газет и журналов и вовсе даже ногой не ступал. Он затаил месть, мусолил обиды, нанесенные ему, работал до седьмого пота, старался не поддаваться, не издавал и звука жалобы. Но внутри него все пылало, в нем все ныло, заплечные мышцы болели. Однако он не стонал, стискивал кулаки, укреплял свой дух. Да разве только это... Он не встречался не только с поэтами, но и чурался всех, кто приносил стихи на телевидение, не знакомился с ними, избегал с ними встреч и даже не здоровался. «Ни есть рядом с ними не сяду, ни могилы моей рядом с их могилами не будет!» – убеждал он себя.

Если кто-либо из поэтов приходил устраиваться на работу на телевидение, он старался таких не замечать, а если таковой попадал под его начало, то житья бедолаге не было. «Из поэта никогда не получится истинный журналист!» – таково было его твердое убеждение. Это стало крылатым выражением среди журналистов, превратилось в мощное оружие против поэтов.

Из поэта истинный журналист не получится! Поэты рядом с ним подолгу не задерживались: он либо сживал их со света, либо отправлял в другой отдел. Без них ему было спокойней, удобнее, а главное, некому было бередить старые раны.

Дальше – больше, с течением времени он освободился от мечтательности, превратился в раба разума, как он сам выражался, в настоящего прагматика. Поэтические мечты юности, лунные вечера сгинули бесследно. Он даже стал сомневаться в том, что все это могло трогать, приводить в трепет его душу. Он вовсе перестал всерьез воспринимать такие понятия, как мечты, поэтическое настроение! Это все пустышки, воздух, туман. Северное сияние.

С опытом он стал склоняться к тому, чтобы объяснять все жизненные события и явления рациональными аргументами. «Мечты – это дурачество и больше ничего», – убежденно заявлял он. С его точки зрения, поэтические натуры – это просто лодыри, никчемные пустомели. Фаррахов, как правило, и близко не допускал их до серьезных дел, унижал их при каждом удобном случае, буквально уничтожал их. Сводить их на нет, преследовать, мстить! Издеваться над ними, пригвождать к позорному столбу! Тыкать в них пальцем!

Фаррахов не жалел ни сил, ни времени. Он не знал жалости. Обращался с ними, как с цыплятами, заставлял их пищать, давил их, как тараканов, превращал их в пыль.

Если бы это было в его власти, он бы ни одного из них на порог телевидения не пустил.

Один Бог знает, откуда и что за чувство мести свило гнездо в его душе, что за черная кровь бьет ключом из его сердца.

Фаррахов, что называется, собаку съел на том, как расстроить отношения между людьми, как изводить их. Его хоть хлебом не корми, но дай снять человека с работы, унизить публично. Он и сам удивляется этому своему «таланту» вплоть до полной растерянности. Но главное в том, что все, кто его окружает, боятся его! Трепещут перед ним, обходят стороной – а Фаррахову хорошо. Фаррахов любуется Фарраховым, Фаррахов берет пример с Фаррахова. Фаррахов знает, что люди боятся его. Он будоражит их, как стадо овец, гоняет их безжалостно по всей степи... Фаррахов – Аллах! Он выше всех и со своего пьедестала вершит правосудие!.. В такие моменты ему кажется, что чувство его мести, наконец, удовлетворено. Он торжествует: цель достигнута! Это он судит мечтателей, всякое поэтическое отродье! Фаррахов – бог, а они крутятся вокруг него, как дервиши.

Нет, Фаррахов так просто не сдался. Фаррахова так просто с пути не сбросить. Фаррахов – крепкий орешек, его голыми руками не взять. Фаррахов ни в огне не горит, ни в воде не тонет! Нет, брат, так просто от него не отделаешься. Это он с треском закрыл двери, закрыл двери перед поэзией – и на этом поставил точку... Не радуйтесь особо-то!

Разные мысли лезли в голову заместителю. От собственных мыслей ему даже самому стало страшно. Сам никак не поймет, с чего это он так горячится, на кого держит зло и кому хочет отомстить. Голова у него раскалывалась от этих мыслей, набухли вены, сердце неистово стучало. Он пробовал по-всякому успокаивать себя. «Спокойно, сердце», – говорит он сам себе. «Успокойся! Хватит, плюнь на все! Нельзя». Сжимал губы, стискивал суставы... Удивительно: что это с ним сегодня происходит? Это же он переживает за того паренька. Бедняга, целый день только об этом и думает.

Фаррахов глубоко вздохнул. Вроде легче стало.

Он сжал руки в кулаки, снова разжал ладони. Ломал пальцы. Эх, если бы он мог справиться с этими мыслями! Если бы можно было управлять душой с помощью вожжей! Мысли и чувства разрушают человека: терзают душу, выводят из себя, истощают силы. Из-за них выпадают волосы, крошатся зубы, они поедают сердце.

В Фаррахове сейчас только и горит жажда мести по отношению к виновному. Причина его злоключений, источник всех его бед – этот молодой поэт! И только он!.. Он должен быть подвергнут мучительным пыткам! Виновного ждет Судный день, День отмщенья.

Фаррахов пришел к твердому решению: не отпускать это поэтическое отродье далеко от себя, держать на коротком поводке! Пусть-ка он пишет не только стихи, но и проявляет заботу о редакционных делах. Опытный Фаррахов теперь знает: наваливать на него задание за заданием. Пусть готовит передачу за передачей... Пусть голова его будет в работе, пусть у него не остается времени для мечтаний. Пусть не думает, что здесь он может заниматься только стихоплетством, пусть не бегает рысцой, как лошадь, запряженная в воз, который нагружен легкими щепками. Легкость – легкомыслие, безделье не идут на пользу душе. Пусть у него не будет поводов предаваться мечтаньям! Только заданиями и только заданиями загружать его! Окунуть с головой в суету сует, в мелочи этого рысачка, нагружать его телегу доверху, доводить до изнеможения.

Фаррахов на другой же день вызвал к себе Инъяра.

– Освещает ли отдел советского строительства тему Советов?

– Да...

– Странно. – Фаррахов пожал недоуменно плечами. – Отдел советского строительства не поднимает тему Советов!

– ...

– Странно, но оно так и есть! Посмотри, все какое-то мелкотемье гоните – то про клуб, то про женсовет... «Дом быта», ашхана, гостиница, а где же Советы?

– ...

– Лежа здесь, в Уфе, много не настряпаешь – езжай в деревню! Уфу и без того часто даем в эфир – возьмись за жизнь сельских Советов!

– ...

– Отдел мышей не ловит...

– Товарищ Фаррахов!..

– Не надо! Мне не нужны ни очки, ни адвокат – я все и так вижу.

– Да мы без дела не слоняемся...

– Коли без дела не сидите, вот и поезжай в Дюмаево! Сходи в Сельсовет, посмотри, поговори! На селе столько проблем!

– ...

– Возьми любой сельский Совет! Изучай, размышляй, а потом поднимай проблему! Под лежачий камень вода не течет.

Молодой человек понуро опустил голову, прикусил губу и вышел. Фаррахов позвонил в Дюмаево заведующему орготделом райкома партии.

 

 

ОТЦЫ И ДЕТИ

 

– Зачем так зачастили к нам? – ответил строгий мужской голос на другом конце провода. – Нас только недавно критиковали на Пленуме. Говорят, мол, восхваляете да возвышаете Дюмаево. Мы не нуждаемся в дифирамбах, мы привыкли вкалывать. Алло! Алло! Товарищ корреспондент!

– Слушаю.

– Почему молчите? Зачастили, к нам, говорю.

– Я приехал не с целью восхвалять вас, – сказал корреспондент.

– Недавно только из газеты были, теперь – вы... Зайдите к нам, в райком! – приказным тоном сказали по телефону.

– Почему игнорируете райком? Все сначала должны зайти в райком, таков порядок.

– Я по делу в райсовет, не хочу вас беспокоить, – пытался было оправдаться Инъяр перед заведующим отделом Янбухтиным.

– Так это или не так, но прежде – в райком, райсовет потом... – Так поучал Инъяра, как непослушного ученика, заведующий отделом. – Вы знаете, все дела в районе вершатся здесь, в райкоме! Партия, райком партии отвечает за все!

Зав говорил много, долго, от хриплого голоса у корреспондента заложило уши.

Инъяр собирался посетить сельсовет, что располагался возле реки Базы. Вдоль берегов речки росли старые тополя, в воде плавали жирные утки. Подворья были устланы утиным и тополиным пухом, клочками сена. Через улицу то там, то здесь, переваливаясь, переходили утки. «Должно быть, живут здесь в довольстве и достатке, – подумалось корреспонденту. – В земле народ копошится, живность разводят – так и живут неспешно и размеренно на селе». Да, Инъяр ведь и сам выходец из села.

Председатель исполкома поделился заботами, которые волновали сельчан.

– Когда въезжали в Базы, не обратили внимания на левую сторону? Нефтяники издеваются наглым образом: разрыли всю землю, залили все кругом мазутом, нефтью. Семь гектаров угодий – как псу под хвост – не восстановили, так и уехали, бросив, а мы весной не смогли засеять участок.

Они осмотрели участок, обезображенный нефтяниками. Инъяр пообещал провести расследование этой истории. Вернувшись в Дюмаево, прямиком направился в комитет народного контроля. При этом он испытывал чувство приятного волнения: «Отличный материал для передачи “Сатирический микрофон”! Надо же: на волка и зверь бежит!» А в ушах все еще звенела просьба председателя исполкома райсовета: «Дорогой, не вздумай в райкоме сослаться на меня и назвать мою фамилию!» Инъяр пообещал.

Не успел он записать на магнитофон беседу с председателем комитета народного контроля, как позвонила секретарша: «Вас приглашает товарищ Янбухтин!»

Инъяр же после обеда намеревался съездить в другую деревню. Значит, поездка откладывается.

– Товарищ корреспондент, нам ваше поведение не нравится! – Первые же слова будто острые стрелы вонзаются прямо в сердце. Строгий начальник сразу же входит в раж, так и норовит схватить за горло:

– Вы ведете себя странно, недостойно.

– Не понял. – Инъяр недоуменно пожимает плечами.

– Мы вас тоже не понимаем.

– Как так?

– «Как так»? Вы плюете в лицо райкома, вот как! С самого начала вы послали райком куда подальше! А в деревне занимаетесь сбором мелкого компромата на него, ищете грязь под ногтями.

– Где?

– Мы обо всем информированы, товарищ. Вы настроены против партии. Не успели приехать в район, как уже начали действовать против него! – Начальствующий чин не давал Инъяру даже слова вставить. – Кто дал вам право наводить тень на район, на райком? Кто? Кто вел разговоры о нефтяниках?

У Инъяра в ушах еще звенела та просьба... Инъяр же дал слово…

– Колхозные трактористы...

– Кто? Назовите фамилии!

У Инъяра иссякло терпение.

– Товарищ заведующий, где я нахожусь: в райкоме или в суде?

– Опять навет...

– Вы завотделом или следователь?

– Опять навет! Опять очернение партии! Минуя райком, вы прямиком проскакиваете в комитет народного контроля – кто дал вам право?

– Это дело корреспондента, товарищ начальник, именно это мое дело! А вы занимайтесь своим делом! – Инъяр резко повернулся и направился к выходу.

Вслед ему полетели вопросы, аргументы, обвинения:

– У вас на руках нет ни одного документа, ни письма, собираете что попало, на улице – в этом состоит ваша задача? – Завотделом, продолжая выкрикивать какие-то слова, потянулся к трубке телефона: – Сейчас я позвоню Магадею Нафиковичу, доведу до его сведения о вашем поведении...

– Звоните хоть в Москву и еще дальше!

Как раз в это время в редакции шла очередная оперативка. В кабинете Нафикова царила холодная торжественность. Души в смятенном состоянии, все зажаты. Чрезвычайная деловитость, официальность обстановки еще больше нагнетает напряженность. Каждый изображал на лице предельно серьезное выражение. Сакина, которая делала обзор недельных передач, как всегда, деловита и, как она выражается, ставит вопросы проблемно.

– Я все еще придерживаюсь мнения, что многие наши передачи не совсем соответствуют уровню радиопередач. Вот пример: две информации отдела сельского хозяйства. Автор одной из них – корреспондент газеты. Нет никаких комментариев, передача безликая. Диктор просто зачитывает текст на одном дыхании. Товарищи, мы совсем не солим пищу или, наоборот, пересаливаем. А некоторые отделы выдают совершенно сухие выступления за радиопередачи. Нет ни репортажей, ни рейдов, ни «круглых столов»... Возьмем, к примеру, отдел советского строительства. Ведь было же согласовано, что в рубрику «Трудовое утро» будем давать зарисовки, очерки. Гульсум Миграновна подготовила выступление. Председатель колхоза высказывает смелые идеи, но у автора его образ получился схематичным, его трудно себе представить, разговорить его она не сумела. А выступление длится четырнадцать минут! Название передачи совершенно не соответствует ее сути. Гульсум Миграновна пошла по наилегчайшему пути...

Голос Сакины обретал все более твердые нотки, в глазах загорелись искорки. Создавалось впечатление, что она, встрепенувшись, устремилась в заоблачные выси и покоряет одну высоту за другой. Все выше и выше! Вся сверкает, лучится. Становится объемной, наполняется светом.

Гульсум Миграновна старается поглубже вдавиться в кресло, спрятаться. Пусть никто не замечает ее позора, не узнает об этом! В столь почтенном возрасте – это же позор на весь мир! Тело ее сжимается подобно мехам гармошки и застывает в одной позе. Сакина – молодая и зеленая – будто пощечины отвешивает опытной многомудрой коллеге. Бьет наотмашь... Гульсум-ханум остается только терпеть, не поддаваться; она силится делать вид перед сотрудниками, будто ничего особенного не произошло. На лице же ее по-прежнему застыло каменное выражение, а крупные слезинки, не подчиняясь ее воле, сбегают вниз по щекам.

В этот момент, взрывая тишину зала, заставив всех встрепенуться, зазвонил телефон.

– Алло!.. Нафиков! Да, да, слушаю. Это Дюмаево?.. Да, Баязитов... Как?.. Не нравится... Ладно, ладно, разберемся!..

Пока Нафиков разговаривал по телефону, Гульсум Миграновна незаметно поднялась и, тихо ступая, вышла из кабинета. На нее никто не обратил внимания, все взоры были устремлены на Нафикова.

– Это Дюмаево, – сказал руководитель, обращаясь к аудитории.

...Нафиков и сам такого не допустит, он действует по принципу «куй железо, пока горячо». По вопросу, поднятому из Дюмаево, Нафиков пригласил в кабинет Инъяра вместе с заместителем.

– У нас установилась тенденция, что еще до возвращения нашего корреспондента от него до нас доходит привет. Интересно, а! – Руководитель наморщил лоб, глаза зажглись искрами.

– Нашего корреспондента из района, можно сказать, турнули. Баязитову-то ладно... А в глазах народа авторитет нашего радио падает...

– Нафиков-агай, а что, корреспондент теперь и права не имеет заходить в комитет народного контроля? – Инъяр покраснел как рак, заведующие тоже изобразили смущенный вид: не задирает ли нос молодой журналист?

– Право у тебя есть, но прежде изволь показаться в райкоме, посоветуйся. Побеседуй с людьми, не выпендривайся, не бей себя в грудь, ссылаясь на то, что ты – журналист.

– Да заходил я в райком, Магадей Нафикович.

– Заходил – хорошо, но ты не должен вести себя там в качестве инспектора Республиканского комитета народного контроля. Запомни, заруби себе на носу: мы – работники партии, мы не действуем отдельно от райкомов.

– Магадей Нафикович, в голове не укладывается. – Фаррахов, подобно мулле, совершающему намаз, воздел обе руки к небу. – Как можно, находясь на стороне, запятнать честь своего коллектива!

– Я и в мыслях не держал, чтобы позорить!..

– Допустить, чтобы выставить радио на посмешище... – Нафиков пытался подобрать более мягкое выражение, чтобы сформулировать свою мысль.

– Журналист – образец для подражания для других! А зав. отделом райкома что говорит...

– Это он первым начал унижать меня, стал навешивать на меня всякие небылицы...

– Баязитов, ты расстроил отношения радиокомитета не только с товарищем Янбухтиным, но и со всем райкомом партии, уронил авторитет радиокомитета перед всем районом. – Фаррахов снова вскочил.

– На твоем месте я бы побеседовал с ним аккуратно, объяснился бы, – сказал Нафиков озабоченно. – А если нужно, то и извинился бы...

– Магадей Нафикович, скажите: может ли корреспондент собирать материал для критики?..

– Да хватит тебе! – встрял снова Фаррахов. – Сидит и прерывает председателя. Неэтично получается...

– Я задаю вопрос, товарищ Фаррахов! – Инъяр, стиснув зубы, выдавливал каждое слово, что напоминало шипенье змеи.

Снова возник Фаррахов:

– Магадей Нафикович, по-моему, этот вопрос просто так закрыть будет невозможно. Предлагаю вынести его на обсуждение коллегии.

– Я тоже такого же мнения. Мы не можем скрывать такие факты, умалчивать их. Тот же сотрудник товарища Янбухтина из Дюмаево пригрозил, что если мы не рассмотрим вопрос в коллективе, то он напишет в обком докладную. А уж коли дело до них дойдет, ни по твоей, ни по моей, ни по головке Инъяра не погладят.

– На мне никакой вины нет! – взволнованно воскликнул молодой человек.

– Коллегия разберется, – сказал Нафиков, тяжело вздохнув.

 

 

*  *  *

 

Коллегия и проверила, и разобралась: виноват Инъяр! Вел себя неподобающим образом. Он нетактичен, ославил радиокомитет на весь район. Если говорить словами официального документа, то это звучало так: «Находясь в командировке в Дюмаево, товарищ Баязитов проявил нетактичность, вошел в конфликт с райкомом партии. Объявить И. Баязитову выговор».

Излишне жестоким, безжалостным показалось Инъяру это постановление. А Фаррахов в этот день торжествовал победу. Умная голова – претворил-таки свою идею в жизнь!

Завотделом в Дюмаево был давнишним другом Фаррахова. Именно он по просьбе Фаррахова отправил Инъяра домой с «козлиным билетом».

Так-то вот, надо знать, что с Фарраховым шутить опасно!

 

 

*  *  *

 

После заседания коллегии Инъяр вышел на улицу. Голова у него кружилась, сдавило грудь – он тяжело дышал. Только на свежий воздух, на свежий воздух!

Парень бродил по холодным улицам. И на душе у него было неуютно, беспросветно. И ему было все равно, куда, в каком направлении идти. Лишь бы обрести спасенье, бежать, бежать подальше! Он беспечно шагал, не вынимая рук из карманов. Взгляд его ни на чем не останавливался, все ему было безразлично. Он даже пресытился самой жизнью.

Настроение подсказало строчки стихотворенья:

 

Бедную головушку мотает так и сяк,

Сам виноват – вел себя не так;

Что же теперь делать, кто бы мне помог,

Подскажите, люди, помоги, о Боже, и ты, ветерок!

Но ласковый ветер – и тот вдруг замолк...

 

Он пошел куда глаза глядят. Одет легко: резкий ветер продувал насквозь, пробирал до мозга костей. На улице и на душе пустынно. Идет назойливый мокрый снег. И не поймешь – дождь это или снег. Спереди и сзади – кирпичные дома, бездушные мрачные стены. Внешний вид их неопрятен. По краям тротуара, на площади – обрывки бумаг. Задира-ветер и с ними обращается небрежно: гоняет вдоль по улицам. То сбивает клочья в клубок, то разметает их, рвет, раздирает... Бесстыжий ветер будто вершит правосудие над всем, что ему попадается.

Он поднял голову, а перед ним – Хана Махмутовна. Его бывшая учительница. Лучше бы он сидел где-нибудь, склонив голову. Спрятал было лицо, да поздно. Они чуть не столкнулись лбами.

– Инъяр, это ты?

– Я, Хана Махмутовна!

– Как живешь-можешь?

– Да ничего особенного...

– Слышала, стихи ты пишешь...

– На радио работаю.

– Ну, и как, успешно ли идут дела?

– Нормально.

– Только что вспомнила, Инъяр, приходилось слушать тебя по радио... Не наскучила городская жизнь? Не тянет в деревню?

– Не знаю. Попутно поэзией занимаюсь...

– Попутный поэт... – Хана-ханум откашлялась. – Все писаниной грешишь, бросать не думаешь?

– Так ведь учился этому...

– И до сих пор этим занимаешься?

– А что делать!.. – Инъяр замялся. Думал вначале, что и говорить не о чем будет. А тут слова откуда-то находятся. У учительницы тоже язык развязался.

Инъяр старался скрыть свое душевное состояние. И Хана Махмутовна довольна: ученик ее не забыл!

– Значит, так и не бросил ты свое писательство. Ты же еще в школе пописывал. Я тогда была завучем, помнишь?

– Да.

Хана-ханум, оказывается, переехала в город.

– Сноса ждем, сноса, – продолжала учительница.

– Ты, наверное, слышал, что мы купили дом. Дети разлетелись из гнезда в разные стороны. А вдвоем со стариком доживать дни в деревне смысла не было. Здесь хотя бы не приходится думать о дровах, сене, скотине... И хлеб самой выпекать не нужно, вышел из дома да купил. Стали городскими жителями, на всем готовеньком и горя не знаем.

Долго еще длилась беседа с учительницей, которая оказалась такой словоохотливой. Видно, давно хотела излить душу подвернувшемуся слушателю. Делала она это с явным удовольствием. Слушатель же промерз основательно, весь съежился, бедняга. Сама Хана-ханум была укутана в одежды, как капуста, а каково было ему, и не замечала... Вдобавок ко всему, она его еще как бы околдовала. Она самым настоящим образом вытягивала из него жизненные силы!

Хана Махмутовна вытягивала и вытягивала. Вытягивала и вытягивала. А молодой человек все больше и больше съеживался, сжимался в комок, уже дрожал всем телом. Тем не менее он старался не показать ей, что творилось у него на душе... Хотя это стоило ему больших усилий, он только крепче сжимал кулаки в карманах, держался прямо, как на экзамене в школе. Он еще мог противостоять испытывающему взгляду. Вроде как они меряются силами, а он все еще сопротивляется! Честолюбие и страдание соединились в нем в этот момент вместе. Кровь в жилах застыла, безутешное сердце ныло. «После заседания коллегии, видно, сама судьба свела меня с ней», – подумалось человеку с охолонувшей душой.

Они сдержанно попрощались. У истязательницы на душе полегчало, настроение поднялось. Ее жилы стали наливаться энергией и бодростью. Лицо просветлело, в теле появилась легкость, она почувствовала, что помолодела на несколько лет. И все за счет того, что лишила парня последних сил. Подобно шмелю, который, вцепившись в цветок, высасывает нектар, она встрепенулась и пошла прочь легкой походкой, едва касаясь земли ногами... Эти женщины... А мученик устал от этой встречи, обессилел вконец. Ссутулился, голова его склонилась долу, суставы окоченели, ноги не слушались. Он еле-еле, шатаясь из стороны в сторону, тащился по улице: словно постарел за столь короткое время на несколько лет, сгорбился, как старик.

 

 

ОТЦЫ

 

Хотя передача о семье, которую выселили из квартиры, и прошла по радио, Гульсум Миграновна еще не успела направить материалы в соответствующие органы. А от пострадавшей стороны пришло еще одно письмо: районный нарсуд признал выселение из квартиры законным.

Опытная журналистка в состоянии крайнего волнения направилась в кабинет председателя. В руках она держала документы...

– Магадей Нафикович, я на имя обкома по содержанию передачи отношение написала, отправим? Давайте поможем этой семье!

– Садитесь, Гульсум Миграновна, успокойтесь.

Нафиков сам старался держаться как можно спокойнее:

– Урагана, кажется, нет, землетрясения тоже, возьмите себя в руки.

– Магадей Нафикович, ведь на улицу выбросили...

– Не на улицу, а, по-моему, в рабочее общежитие...

– Да, но... – Гульсум-ханум поперхнулась.

– Гульсум Миграновна, я все понимаю. Во-первых, передача ведь прошла? Прошла... – Нафиков загнул один палец. – Во-вторых...

– Районные руководители распоясались: что хотят, то и творят. Для них нет ни суда, ни черта. А мы, журналисты, не можем разоблачить обман, восстановить справедливость. Не можем защитить людей...

– Гульсум Миграновна, еще раз прошу – успокойтесь!

– Конечно, передачу мы озвучили... Но наш голос оказался гласом вопиющего в пустыне. А слезы ушли в песок.

– Я бы не считал авторитет радио столь низким, Гульсум Миграновна.

– Простите, Магадей Нафикович, но душа болит...

– «Душа болит»... Так... – Председатель внимательно посмотрел на сотрудницу. Взгляд его пробуравливал насквозь, в глазах вспыхнули искорки. – Знаете, Гульсум Миграновна, вы пустым делом занимаетесь. Послушайте меня: не нужно! Мы превышаем свои полномочия. Остальное дело райкома, прокуратуры! Для этого есть райсовет. Он и отвечает. – Председатель радиокомитета тяжко вздохнул. – Гульсум Миграновна, давайте не будем вмешиваться в компетенцию других органов.

Растерянная Гульсум-ханум еще раз попросила отпечатать письмо и зашла к Фаррахову. Пусть письмо будет отправлено за подписью заместителя председателя! Фаррахов при виде своей сверстницы смутился, разговаривал мягко. Соглашался со всеми доводами. «Хорошо, – сказал он. – Я поговорю с Магадеем Нафиковичем!»

Узнав, что Нафиков отказался подписывать бумагу, Фаррахов сник и сидел некоторое время, впав в задумчивость. Внезапно ему вспомнились молодые годы, то, как он пытался ухаживать за красивой девушкой. Перед глазами промелькнула сцена той оперативки. Гульсум-ханум тогда выступила в защиту молодого поэта!

– Фуат, давай же поможем этой семье! Доброе дело сделаем.

– «Доброе дело», «Доброе...» – повторил несколько раз заместитель председателя. Наконец он выпрямился в кресле. – Ха, сейчас тебе Магадей Нафикович так и подпишет! Он сейчас не то чтобы в обком, а в Совмин только по вызову ходит, а ты – письмо... Ты...

Гульсум-ханум замолчала. Пожалела, что пришла к нему. Пустые хлопоты!

А заместителю в это время снова вспомнились студенческие годы, перед глазами снова возникла стройная, как газель, девушка. «Да-а... – протянул он про себя. – Были времена!» – чуть было не воскликнул он вслух. Но вовремя успел прикусить язык

– Давай, Гульсум, поставим точку на этом деле, – сказал он. – Не нужно, не нужно! С наших плеч этот груз долой: мы озвучили материал в эфире.

– Любая жалоба подлежит проверке! Тут бояться нечего, ставь подпись, Фуат!

– Гульсум... – Фаррахов потянулся к сверстнице. Глаза его часто-часто заморгали. – Не нужно, не нужно! – Постепенно в глазах снова появились озорные блестки. Вспыхнули искорки во взоре. Теперь он смотрел на прежнюю красавицу улыбчиво, с довольным выражением лица. Гордая женщина почувствовала это, поняла. Забрала свои бумаги, но задержалась.

– Фуат, давай отправим не в обком, а в Министерство сельского хозяйства.

– Опять двадцать пять! Что обком, что министерство – одно и то же! – Фаррахов, довольный, продолжал рассуждать. Наставлял, читал нотации. Душа его переполнялась радостью. Внутренне он торжествовал. Наконец-то он оказался сверху. Слава тебе, Фаррахов! Сумел укротить строптивую!

Печальная женщина медленно шла по коридору. Она даже не смотрела по сторонам, не замечала никого вокруг. Коридор казался ей бесконечно длинным, такими же тягостными и нескончаемыми были ее мысли, переживания, воспоминания.

Казалось, мир перевернулся перед ней, опрокинулся. А он остановился и застыл. Преследует ее. Хочет приворожить. Уставился прямо в глаза и молчит. Испытывает, стремится подчинить себе. «Будь моей, отдайся!» – слышится ей. К тому же вытаскивает длинный кинжал...

 

 

ДЕТИ

 

Через некоторое время после заседания коллегии, на котором обсуждался поступок Инъяра в Дюмаево, Гульсум Миграновна уволилась с работы. Она достигла как раз пенсионного возраста. Ее уговаривали остаться хотя бы еще на год, но она отказалась. Пробовал уговаривать ее и Инъяр, но и его Гульсум Миграновна не послушалась. Он слышал, что на прошлой оперативке Сакина довела ее до слез. Инъяра удивило поведение Сакины. Гульсум Миграновна – добрая душа, обвинять ее в чем бы то ни было – грех. А Сакина... Тогда Инъяр вспомнил, как однажды его возлюбленная сказала: «Если удастся проводить эту старуху на пенсию, то поработали бы вместе». Теперь все стало понятно.

На освободившуюся должность заведующего утвердили сотрудника промышленного отдела Зубая. Инъяра это особо не удивило, но Сакину ввергло в отчаяние. То, чего она ждала столько лет, буквально молилась, чтобы это произошло, опять ускользнуло от нее. Как тут не подумать, что старая греховодница уже столько лет сбивает ее с пути истинного, с пути к цели. Это же надо такому быть: прямо чертово проклятье на ее голову.

Никак в толк не может взять. Она самая способная журналистка на радио, считает себя единственным профессионалом. Разбирается во всех жанрах от и до. Может взяться за любую тему. Чем же ее перещеголял Зубай?.. Ну, хорошо, приветливый человек, радушный. Но какое это имеет отношение к творчеству? Ну, с Нафиковым нашел общий язык, подход к нему, приручил его, как баба!

Сакина рвала и метала. Ущемленное чувство достоинства, унижение терзали ее. По ее мнению, во главе такого ответственного отдела по всем статьям подходит она! И не сказать чтобы к Нафикову она не заходила по этому поводу. Еще сколько раз заходила! Начальник каждый раз усыплял ее бдительность красивыми фразами, и все, а вот сейчас обнаружилось, что он мягко стелет, да жестко спать.

У Сакины все пылало внутри. Ведь с каких пор она вынашивала надежду занять место Гульсум Миграновны. Гульсум Миграновну заменит Сакина. Наконец-то Сакина сможет реализовать себя! Чего она только она не предпринимала, какие только хитрые капканы она не расставляла ради достижения своей цели!

Фаррахов принял ее приветливо. Как и все мужчины, он был неравнодушен к симпатичным женщинам. Красавицы еще ласкают его взор, заставляют волноваться его сердце. При одном их виде губы его расплываются в улыбке, невыразительные глаза начинают отсвечивать лучами. Тело охватывает сладостно-томное ощущенье, взыгрывает кровь. Его начинает бросать то в жар, то в холод, начинает заплетаться язык, мысли рассеиваются. Как и все мужчины, он тоже скисает, становится податливым. В такие моменты из него можно лепить что угодно, как из глины. Он гнется, как ветка тальника, речи его становятся сладкими, как мед, взгляд – чувственным, манящим. Он забывает обо всем на свете, готов положить к ногам женщины все свои богатства, весь свой авторитет. Он парит над землей, машет крыльями. Превращается во влюбленного мечтателя, начинает ощущать себя поэтом. Как и все мужчины, он становится моложе, возвращается в свои семнадцать лет. Его охватывает игривое настроение, он отпускает двусмысленные шуточки. Забывает о возрасте и о должности.

Сакина пораскинула мозгами и решила поиграть на этих струнах души заместителя председателя. Она решила использовать самое сильное и безжалостное оружие женщин. Против него ни один мужчина не устоит!

И, действительно: Фаррахова не оставили равнодушными и приветливый лик прелестницы, и ласковые взгляды, ямочки на пухленьких щечках. Теперь он – раб, любая твоя просьба будет выполнена, любой вопрос будет решен!

Сакина, учуяв его счастливое состояние, осмелела. Они с Фарраховым легко поняли друг друга. То ли взгляды, то ли приветливые улыбки сделали его податливым. Фаррахов ее понимает, Фаррахов ее поймет непременно! Фаррахов – это не Нафиков!

– Заходи, заходи, красавица! Милости прошу, что-то на глаза перестала показываться последнее время.

– Ой, Фаррахов-агай, я же всегда рядом с Вами хожу. Если душа не чует, то ведь есть еще третий, духовный глаз...

– Хи-хи-хи... – Они долго, от души смеялись. Им было хорошо. Со стороны можно было подумать, что они где-то устраивают любовные свидания, воркуют, как голубки.

– Вижу, вижу, красавица. Как говорят, близок локоток, да не укусишь. Конечно, хочется порой, хи-хи-хи. Стареем. Мы усыхаем, а вы, молодые, поднимаетесь, как грибы.

– Хи-хи-хи... – Счастливые, они смеялись искренне. Теперь ведь, и в самом деле, молодица куда захочет, туда и нагнет ветку тала. Все, что угодно, можно лепить сейчас из этой податливой красной глины. Как хочет, так и может она месить это тесто. Да, собственно, вины Фаррахова тут и нет: мужики – они мужики и есть. Губы непроизвольно расплываются в улыбке, самые стылые льды способны растаять под теплыми лучами этих взглядов. А старого греховодника, известное дело, завести ничего не стоит, как прогнившее дерево, которое безо всяких усилий поддается пиле.

Сакина выворачивала перед ним душу и остановиться уже не могла. Фаррахов только с серьезным видом согласно кивал головой. Он близко принимал к сердцу озабоченность бывшей подружки-красавицы. Сакина болеет душой за состояние дел на радио.

– У кого еще жива душа, тот такого дальше терпеть не сможет: серьезный отдел у кого в руках останется, Фуат Сабгиярович? Зубай – жидковат, а об Инъяре я уже не говорю.

– Оно так, именно так... – только и повторял Фаррахов: он был удивлен и озабочен; не знал, какой найти выход из создавшегося положения. Решение не приходило.

– Зубай разве поднимет отдел? Где только его раскопали? Фаррахов-агай, хотя бы Вы заикнулись об этом!

– Нет, нет, только не я! Все решает Нафиков, Нафиков...

– Ох ты, боже мой! Он хотя бы краем уха способен прислушиваться к мнению людей?

– Все решает он сам, лично...

– Фуат Сабгиярович, неужели Вы ему не подсказали?

– Он решает сам, лично сам...

– Вы тоже руководитель, Фаррахов-агай, заместитель председателя...

– Как же не говорил, подсказывал. Нафиков сам решает, лично.

– А вы более решительно скажите, Фуат Сабгиярович.

– Почему-то он приблизил к себе этого Зубая.

– Знаю: он из его кабинета не выходит.

– Нафиков к нему прикипел душой.

– Жене, наверное, так не доверяет...

– Верно, Сакина, верно!

– Чем же он его взял, чем подкупил? Как околдовал?

– Не знаю, не знаю... Нафиков решает сам.

Фаррахов продолжал соглашаться со всеми доводами прелестницы:

– Я в душе был против кандидатуры Зубая. Я, милая моя, если хочешь знать, тебя имел в виду.

– Не может быть, Фуат Сабгиярович. Правда?

– Клянусь хлебом и солнцем, видит Аллах! – В этот момент (вместо того чтобы провести ладонями по лицу, как обычно принято после молитвы) он молниеносно ухватил молодицу за запястье и звонко чмокнул ее в губы, оттопырив усы. – Только о тебе и думал, только о тебе, милая Сакина.

– Эй, Фаррахов-агай, оставьте. Хи-хи-хи... – Сакина рассмеялась от души звонким хохотком, напоминающим журчанье ручейка, выбивающегося из родника.

– Истинно говорю, красавица моя! Луна и Солнце – свидетели тому! – Фаррахов снова потянулся к молодой женщине.

Сакина, словно чего-то испугавшись, шустро отпрянула в сторону.

– Спасибо, Фаррахов-агай, спасибо. За доверие спасибо... – Фаррахов все еще не отпускал ее руку. Сакина только и знала, что повторяла: «Спасибо, спасибо», пытаясь высвободить свою руку из его волосатых нахальных ладоней. Фаррахов продолжал наступать. Даже рванулся к ней. Сакина, еле освободившись из цепких рук, оттолкнула ладони и обернулась к заместителю спиной.

– Ладно, Фаррахов-агай, поговорим в другой раз.

– Ладно, красавица, поговорим... – Пальцы Фаррахова задрожали, суставы расслабились, глаза затуманились, он скрипнул зубами, губы его сжались, язык заплетался, он только и смог вымолвить:

– Заходи в любое время, не стесняйся...

– Ладно, Фаррахов-агай, – Сакина потянула на себя ручку двери.

– За-хо-ди! – успел еще сказать старый ловелас вслед молодице, но та уже не услышала слова, произнесенные открытым текстом и с явным намеком.

 

*  *  *

 

Внезапно ударили холода. Как та стрекоза, которая не позаботилась летом о зимнем жилище, так и Инъяр не успел запастись сезонной одеждой. Теперь он страдал от этого: на нем легкое осеннее пальто. Это все идет от неспособности разумно строить жизнь, от того, что он витает в облаках, не опускаясь на землю. Вот и вчера он не приготовил шарф, а пока утром шарил по комнате в поисках, уже и на работу опоздал. Он знает: Фаррахов будет только рад этому! Кошке смех, а мышке – слезы.

...Он всегда первым выходил на остановку. Шофер редакции первым видел здесь его. Фаррахов первым заходил в автобус, садился на первое сиденье. Автобус мчался дальше. На остановках подсаживались его коллеги, салон автобуса постепенно заполнялся. Если Фаррахов был не в духе, он ехал молча. Так они доезжали до здания радиокомитета. Поток людей, словно весеннее половодье, устремлялся к зданию редакции. Впереди – Фаррахов. И так повторялось изо дня в день. Фаррахов, растопырив пальцы правой руки, вялыми движениями приветствовал всех. Левая рука у него всегда была в кармане.

И в редакцию Фаррахов заходил первым. Сняв и повесив пальто с собольим воротником на вешалку, он настежь распахивал дверь кабинета. Ему все видно: кто на работе, кто опаздывает. Фаррахов наблюдает за всеми, на нем держится радиокомитет.

Зафиксировав, что Инъяр опоздал, он безмерно обрадовался. Вчерашний разговор по душам был еще свеж в памяти, согревал душу. Какое бы ему придумать наказанье?

...У молодого журналиста защемило сердце. Всего две-три минуты пролетело-то, как здесь прошел Фаррахов. Походка у него была широкая, уверенная. Он умел жить, не зная сомнений и страха, рационально. Он всегда поступал правильно, правда была всегда на его стороне... Ему еще раз представился случай показать лишний раз, что он здесь выше всех – и по рангу, и по уровню мышления!

Он помнил все. На прошлой неделе за пять минут опоздания заместитель уже устраивал ему бучу.

Инъяр оправдывается.

– Поздно домой пришел.

– А я должен сказать: рано! Вчера ты уже в пять часов удрал из редакции. Вчерашний день тебе табелировать не будем! Прогул!

– Фуат Сабгиярович, в пять я из студии принес рулоны. Еще в половине шестого я был на месте...

– Здорово! Вчера с работы раньше смылся, сегодня на работу опоздал! Что за порядки? Скользким ты стал! – У самого лицо побледнело, глаза, как у бешеного, сужаются и сужаются: – Больше терпеть такого не намерен. Напишу докладную на имя Нафикова. Хватит!

Заместитель разошелся вовсю. На кресле усидеть не может, временами аж подскакивает: будто отделяется от кресла, превращается в осу и начинает, жужжа, кружить над головой. То об оконное стекло ударится, то зудит прямо под ухом Инъяра, то снова обращается в Фаррахова. Инъяр часто-часто моргает. Оса снова превратилась в Фаррахова, который оказался в своем кресле, но продолжал как бы летать и брызгать слюной.

Инъяр кошачьей походкой быстро проскочил мимо. К счастью, кабинет заместителя был закрыт. Фаррахов, может быть, сегодня и вовсе не фиксирует приход сотрудников. Вон и Зубая все еще нет.

Он было уже успокоился, сидел тихо, как вдруг дверь распахнулась. Фаррахов!

– Где Зубай? Нет, нет, ошиблись мы в нем. До сих пор план свой не представил. – Фаррахов начинал свирепеть. – Нет, нет, ошиблись мы, назначив его заведующим! После Гульсум Миграновны дела не идут. Нет материалов о трудовых буднях, о коммунальном хозяйстве, совершенно преданы забвенью торговля, социальное обеспечение. Куда ни кинь – везде клин, как говорится, работа Советов не отражается... – Фаррахов энергично жестикулировал, рубил воздух руками направо и налево. – Где он, этот Зубай, куда запропастился? Только и шастает по овощным базам, базарам, магазинам. Где план? Развалился отдел!

Зубаю нагорело крепко. Инъяр застыл, боясь пошевелиться, будто тело его было перетянуто в несколько рядов бечевкой. У него то пропадал слух, то снова появлялся.

– Бездельничаете, не работаете. Поручили вам ответственный отдел – не оправдали доверия. Инъяр, ты ведь университет окончил. А знаешь, что означает слово «социология»? Это наука об обществе! Вы изучаете именно эту науку...

Избавившись от Фаррахова, Инъяр стал думать о Зубае. О Зубае и Сакине. Когда Зубай перешел в его отдел, Сакина перестала к ним заходить. Вот здорово! Теперь-то их отношения наверняка охладятся... Сейчас они в самом деле, кажется, стали встречаться реже. Лед тронулся. От этих мыслей у парня полегчало на душе.

 

 

*  *  *

 

В тот самый момент, когда Фаррахов искал Зубая, влюбленные устроили тайное свидание. И когда заместитель председателя распекал его отдел в пух и прах, они нежились, ласкали друг друга, испытывая наслаждение, были одурманены счастьем.

– Эх, и почему ты такой сладкий, нежный, как девушка?

Зубай утром не смог предупредить своего помощника Инъяра. Надо было сказать ему: «Я на базе!» На случай, если Фаррахов начнет его выпытывать, было бы чем заткнуть ему рот... Сакина, кстати, сама назначила это свиданье. Ладно, она хоть не боится Фаррахова.

К тому же ей не нравилось место свиданья, о котором договорился Зубай. За последнее время они стали встречаться реже. Появилось некоторое отчуждение. Изменилась Сакина: будто черная кошка между ними пробежала! Она придиралась к нему по мелочам, стала ворчливой, все ей что-нибудь не хватало – и, как ему казалось, чего-то не хватало. Зубай же не может вот так резко покончить с их отношениями!

Мужчина старается проявлять терпенье, успокаивает подружку. А та как с цепи сорвалась.

– Мне кажется, что ты задрал нос после того, как тебя повысили в должности. Другой раз и не посмотришь в нашу сторону. Смотри у меня!..

– Сакина...

– Раньше ты таким не был...

– Сакина!

– Высоко себя возносишь, авторитетом злоупотребляешь. Начальнику, оно, конечно, серьезность к лицу!

– Ну, ты уж скажешь...

– Вот и говорю, а женщине худо приходится. Того гляди и бросишь меня.

– Ни в жизнь, Сакина!

– Я поверила тебе, отдалась, а ты... Предаешь!

Прелестница зарыдала, уткнувшись лицом в подушку. Зубай не знал, как успокоить ее: гладил ее худые плечи, ласкал ее полные мягкие груди. У женщины дрожали плечи от всхлипов, она вздрагивала всем телом. А фигурка у нее – что тебе молодая кобылица. И не подумаешь, что она рожавшая женщина, мать: у нее тонкий стан, как у пчелы. Влюбленный мужчина шалеет от обуревающих его чувств: ему хочется еще крепче прижать к себе это дорогое существо, ласкать его до изнеможения. Кровь бурлит в нем. Ему хочется сходить с ума от наслажденья, страстно обнимать ее, ласкать-мять нежное тело! В безумной страсти он бросается на нее раз за разом!

Зубай обнимает очаровательную фигуру, белоснежное тело, входит в транс, млеет от счастья и тут снова слышит обиженный и требовательный голос:

– Ты меня, как деревенскую бабу, только и используешь во время тайных свиданий.

– Сакина!

– Ты меня не любишь!

– Сакина!

Красавица вспыхнула, сбросила с себя одеяло, предстала перед ним, в чем мать родила. Она не может замолчать; крутит, вертит своим стройным телом, успокоиться не может. Ее бедра отсвечивают таким блеском, что сводит глаза. Затем она наклоняется над Зубаем:

– Я, я...

– Сакина, уймись, Сакина!.. – Ласковый мужчина достает гладкую плитку. – Угощайся! Шоколад «Птичье молоко»!

– О! «Я тебе даже “Птичье молоко” могу достать», – хочешь ты сказать, а! Здорово! – У симпатичной соблазнительницы проясняется лицо. Губы ее набухают, растягиваются в улыбке, обнажая ровные ряды зубов! – Иди ко мне. – Красавица взасос целует приятного мужчину, забирается на него верхом. А сама легкая, будто перышко! Мужчина не заставляет себя упрашивать, крепко прижимает ее к себе...

Шторм проходит, волны улеглись. В мире наступает затишье. Заколдованная влюбленная парочка, как воедино сросшиеся березы, лежит, тесно прижавшись друг к другу. Они притихли, угомонились, со стороны их можно было принять за одно целое. И мужчина, и женщина сейчас – одно целое, так подошли друг к другу. Сердца их успокоились, тела расслабились в нежной истоме. И кровь, и сердца пульсируют в них в одном ритме.

Зубаю даже почудилось, что тело его растаяло, исчезло, ан нет – он жив. Может пошевельнуться, ощупать себя. В голове появляются мысли. До этого дня он очень переживал, что Сакина охладела к нему. Она особенно изменилась после утверждения его в новой должности. Вместо того чтобы радоваться, старается уязвить его, обижается.

Сегодняшнее любовное свидание и ее поведение ему – как бальзам на сердце. Странно: одна плитка шоколада совершила чудеса, райская птица – у него в руках. Чужая душа – что податливая глина. Много ли ей нужно!

Красавица спит. Разомлев, раскинула руки. Нет, это сон какой-то, прямо слетевшая с небес райская птица. «Бывает же такая неописуемая красота», – думает про себя молодой человек. Его возлюбленная спит безмятежным сном, дыхание ее ровное. Горячие ее щеки обжигают его своим жаром, крутые груди плавно поднимаются и опускаются. Разомлев после такого удовольствия, она забылась во сне, как безмятежное дитя.

А какое ласковое, красивое, умное личико у нее во сне!

Нежному мужчине так и хочется прижаться к этому белоснежному телу и забыться навечно. Уткнувшись в бархатистое тело, он испытывает истинное блаженство, закрывает глаза. Оказывается, что Сакина не спит.

– Зубай.

– Подожди, полежим еще немножко...

– Сон уже улетучился.

– И у меня на душе тревожно, Сакина.

– Почему? Фаррахова боишься?

– Прямо в точку попала. – Зубай обрадовался: его любимая подружка умела входить в его положение.

– Что делать с этим Фарраховым? Обнаглел совсем, ведет себя вызывающе, – сказала Сакина, глубоко и протяжно вздохнув.

– Да...

– Не сказать чтобы он вовсе выходит за рамки приличия. Ему нужно только одно от меня. Неужели думает, что Бог все это не видит?

Сакина остра на язык.

– Уж он – человек, конечно, своеобразный.

– Прилипчивый тип! – Сакина продолжала свое. – Если никого не зацепит, то чувствует себя плохо. Постоянно огрызается, словно пес. Он у меня уже в печенках сидит.

– Только так донимает: мол, после Гульсум Миграновны дела не идут у нас, прямо за глотку хватает.

– Эта Миграновна так у него с языка и не сходит. О сдохшей корове всегда говорят, что она много молока давала....

Зубай воодушевился.

– Куда уж мне до нее! Он меня с ней постоянно сравнивает и бесится.

– Миграновна, между прочим, тоже не готовила безукоризненные передачи, уж знаем, – Сакина махнула рукой.

– Не отстает, и все тут...

– Если бы только это, он же о каждом шаге Нафикову докладывает.

– Это на него похоже. – Зубай соглашается. – Допек уже, с тех пор как я перешел в отдел, с шеи не слезает.

– Тебе, по-моему, нельзя было соглашаться с его советами. Ты ведь знаешь – Фаррахов тот еще пес. Телевизионщики вон, избавившись от него, не могут нарадоваться. Он – опасный человек! Но все равно – не поддаваться! Стой, как скала, пусть отскакивает от тебя, как от стенки горох.

– Легко сказать, – Зубай развел руками, выражая свою беспомощность. А Сакина и в ус не дула: ее замысел удался и волноваться ей было нечего. Она знала, что Фаррахов подстерегает Зубая: она сама специально назначила сегодняшнее свиданье, заранее намекнув Харрасову: «Завтра Зубай опоздает, будьте начеку», – бросила она мимоходом, подмигнув своему многоопытному другу.

 

 

ФАРРАХОВ ПЛЮС САКИНА

 

Хотя и не так часто, но, воспользовавшись каким-нибудь незначительным предлогом, Сакина заглядывает к своему старому другу Фаррахову якобы для согласования какого-то вопроса. Фаррахов встречает ее весьма радушно, словно блудливый кот, он придает своим желтоватым глазам маслянистый блеск, заигрывает с ней, как бы тянется к сладкому, широко улыбается. Сакина – особа чуткая. Уже за несколько километров она чует желание мужчины, насквозь видит его и наизусть знает, что у него на уме. Старому ловеласу, как говорится, седина в бороду, бес в ребро, только и облизываться. Но Сакина и вида не подает, тоже отвечает ему улыбкой... Так, уставившись друг на друга, они подолгу ощупывают взглядами один другого в его кабинете. Устав от напряжения, они снова улыбаются друг другу. Фаррахов, как учуявшая сладкий запах скотина, кивает головой.

Если бы это было в его воле, он бы съел ее глазами, проглотил бы, уместив в столовую ложку. Осилить такое он уже не в силах. Как ни хочется ему объять всю ширь жизни, да силенки уже не те. Ладно, еще глаза есть. Ладно, что красота – общее достояние, хотя бы глазами можно пощупать, поласкать возлюбленную. И на том получить удовольствие. Эх, человеческие желания и страсти! Все во власти божьей.

– Ну, какие новости, красавица? – спросил заместитель председателя, придавая тону голоса серьезные, начальственные нотки.

Если бы его не сдерживало довольно затруднительное положение, он взял бы предмет своего влечения за руку, поцеловал бы. Но нежные холеные пальчики упрятаны под столом. – Ну, что происходит в жизни?

– Фаррахов-агай, это я должна спросить у вас: «Как успехи?»

– Хитрющая бестия! – Фаррахов слегка улыбнулся.

– Незнайкой прикидывается, хи-хи-хи... Дай-ка я тебя разок чмокну! – Молодая женщина молниеносно вскакивает и бросается к заместителю. В мгновенье ока она успевает поцеловать его в шею взасос. – Хи-хи-хи... – Теперь они радостно смеются.

– Смотри, след от помады остался! Ха-ха... Как говорят, бог троицу любит, ну-ка еще! – Сакина смачно целует Фаррахова в обе щеки.

– Ха-ха-ха... – Их звонким смехом наполняется кабинет. Сакина щебечет без умолку, воркует, а старый ловелас силится прийти в себя. Он только и смог произнести: «Сакина...» и не в силах был довести свою мысль до конца, язык не слушался его.

– Да, да, Фаррахов-агай. Слушаю, слушаю, хи-хи-хи...

– Са-ки-на?

– Как успехи?

– «Успехи»?

– Никому же не секрет, Фаррахов-агай, что Зубаю воз не под силу. Вы об этом Нафикову говорили? – Теперь Сакина грызла семечки, лузгала их.

– Ясно, ясно, как же не говорить!?

– Ну и ?..

– Что «ну и»? Думаешь, Нафиков так меня и послушался? Тот тип сумел-таки подмазаться к нему... – Ловелас только успевал отвечать на вопросы, которыми засыпала его подруга.

– Нафиков, дурная голова, глаза ему пелена застлала, что ли? – Молодуха не в силах была скрыть свою ярость, выражений не выбирала: – Этого мямлю руководителем поставил, курам на смех...

– Уж и не говори, не говори...

– Ни ростом, ни умом не вышел ведь он. А до поста руководителя ему еще расти – не дорасти. Своей профессией-то как следует не владеет, ни одной стоящей передачи не подготовил.

– Верно, верно.

– Ведь не по плечу ему это дело.

– Я уж устал за ним бегать, – сказал Фаррахов. – Пропадает куда-то, выйдет – и с концом. Ищи ветра в поле!

– Пьет?

• Когда сюда перешел, друзей много стало, вот он за ними, как хвост, и увязался – то на базе, то в магазине застрянет. Дело даже не в том, что Нафиков ему покровительствует!

– Фаррахов-агай, за отдел душа болит... Я ведь еще и как секретарь первичной партийной организации переживаю...

– Понимаю, красавица, понимаю. – Фаррахов теперь не возражал, только соглашался. Одобрял, строил ловушку в виде сруба. Она подбрасывала бревнышки, а он их складывал одно к одному.

– По-моему, Фуат Сабгиярович, этому должен быть положен конец!

– Да, да... – Фаррахов только и знает, что соглашается.

– Нужно найти удобный повод. Мы не можем бросить отдел на произвол судьбы, Фуат Сабгиярович!

– Верно, верно...

 

 

*  *  *

 

На другой день Сакина зашла к заместителю председателя Фаррахову с еще более конкретным предложением: необходимо проверить работу отдела советского строительства и вынести на обсуждение открытого партийного собрания.

– Фуат Сабгиярович, всякому терпению есть предел.

– Да, да, их нужно проверить. – Фаррахов согласился с этим сразу. – Я уже устал подсказывать и предупреждать Зубая с Инъяром – им как мертвому припарка. Горбатого, как говорится, могила исправит...

Заместитель председателя и секретарь первичной парторганизации не откладывая в долгий ящик договорились вместе зайти к председателю радиокомитета Нафикову для согласования вопроса о партсобрании.

Нафиков терпеливо, не прерывая, выслушал их. Своих мыслей не высказывал. Лицо его помрачнело, пошло пятнами. Он не был доволен предложением, сомневался, что доставляло ему немало переживаний.

Можно было подумать, что Фаррахов и Сакина говорили вовсе не о работе в отделе, а разбирали его ошибки и промахи. Они будут проверять не Инъяра и Зубая, а его. И Зубай, и Инъяр отодвинулись на задний план, потерялись, ушли в тень – на авансцену перед всем народом выдвинулся он. Это его судят коллеги, бросают камушки в его огород!

Нафиков виноват сам! Зубая выдвинул и утвердил в должности заведующего отделом он, он не посчитался с мнением Фаррахова! Он – не слепой, все видел, не глухой – все слышал, с памятью у него все в порядке. Он вспоминает: Фаррахов не соглашался с его решением, надул губы, как обиженный ребенок. Крутился возле него, но его и близко не подпускали с его советами и предложениями. Лицо его обрело кислое выражение, блеск в глазах погас, волос на затылке встал дыбом, как на загривке у кота. Нафиков тогда и вида не подал, и вот она – расплата.

Тяжело сейчас Нафикову между двух огней, если он, по предложению Фаррахова, даст добро на проведение собрания, уволит Зубая с дожности, то сам себе не простит этого никогда; если не уволит, опять начнут возникать Фаррахов и его сторонники, мол, кого он поддерживает! Они будут, не переставая, жужжать под ухом. Да и коллектив их поддержит.

По мнению председателя, журналисты – безжалостный народ, ничего не спустят, ничего не простят.

– Товарищи, давайте поступим так, – сказал Нафиков, устав, наконец, от тяжких раздумий. – Освободим Зубая от должности заведующего отделом, ладно, пусть он возвращается в свой прежний отдел в качестве простого корреспондента… А собрание проводить необходимости нет. Не нужно, Фуат Сабгиярович, выносить сор из избы, из-за пустого дела не стоит будоражить коллектив.

– Ладно, – согласился заместитель председателя. – Мы – за! – повторил он, высказываясь и за Сакину. – Магадей Нафикович, у меня было еще одно предложение: утвердить вместо Зубая заведующим отделом Сакину.

– Фуат Сабгиярович, я в общем-то не против кандидатуры Сакины, но это не тот случай, когда нужно торопиться… Не будем спешить… Я не против Сакины, ни в коем случае, но дайте немного времени подумать.

Посетителей удовлетворила и сама беседа, и предложенный вариант решения.

 

 

…И ИНЪЯР

 

Будучи в командировках, молодой журналист Инъяр Баязитов никогда не минует комитет народного контроля – так уж он привык. И хотя райкомы недовольны этим, тем более еще не улеглись пересуды по поводу дюмаевской истории, он иначе не может, ноги сами несут туда. Милиция, отдел советского строительства – под опекой комитета народного контроля. Он готовит для радиожурнала более мелкие сюжеты, а если натыкается на содержательные и любопытные факты, то дело доходит до работы над самостоятельными передачами. За последнее время он что-то увлекся критическими передачами.

Многие материалы молодого журналиста отличаются резкостью, проблемны. Это почувствовал и сам Фаррахов. Он стал говорить: «Радио должно быть зубастым и острым на язык!..» Инъяр стремился к тому, чтобы его передачи имели определенное воздействие и шли на пользу людям, обществу. Иначе какой же смысл поднимать бурю в стакане воды! Пусть и радио включается в борьбу, пусть, как сказал поэт, перо приравняется к штыку!

Острые материалы, смелые выступления имеют успех. «Может быть, и Нафиков после дюмаевской истории стал посмелее?» – подумал молодой человек. Председатель комитета призывает журналистов на оперативках давать побольше критических передач, поднимать проблемные вопросы.

Из комитета народного контроля пригородного района до него довели срочную новость: в самом передовом колхозе «Луч» под угрозой срыва оказалась вечерняя дойка коров! А председатель колхоза – человек авторитетный, уже в годах, оказывается, депутат Верховного Совета. Инъяр на машине в срочном порядке мотнулся туда.

Факты подтвердились: все рабочие фермы перепились, коровы остались без силоса и фуражного зерна. Скотники устроили драку, доярки скандалили между собой. Отец не признает сына, мать – дочь. В это время подъехал и председатель колхоза – немолодой, низкорослый человек с жестким взглядом. Глазами, кажется, он ел всех поедом, взглядом вполне мог шибануть и с ног. Ликом черный, как смоль. То на одного накинется, то на другого, а кому-то достается и по зуботычине.

– Бардак развели, большими деньгами избалованы… Где зав? – Пожилой коротышка строго посмотрел в сторону Инъяра. – А это еще кто такой? – Вид у председателя был как у племенного бугая, который вот-вот, пригнув голову, бросится на врага.

Инъяр к тому времени уже сделать пару записей на магнитофон – дело было сделано, а потому он и стоял с довольным видом.

– Я – радиокорреспондент! Из Уфы! Инъяр Баязитов! – Торжественный тон голоса уфимского гостя, похоже, не вызвал особого восторга у руководителя.

– Из Уфы, корреспондент… Чего ты здесь околачиваешься? Кто разрешил? – Хозяин напыжился: дескать, будь ты хоть корреспондент, хоть сам черт, а под горячую руку попал и под ногами путаешься! – Кто дал разрешение ходить по территории колхоза? У председателя, то бишь вот у меня, вы разрешения спросили? – Начальник выпятил грудь.

– Я был в райкоме, в райсовете! И в Комитете народного контроля тоже… Вот мои документы!

– Плевать я хотел на твой комитет!

– Не торопитесь плеваться, агай!

– Молокосос!!!

– И это я записал на магнитофон.

– Плевал я на твои записи и на тебя заодно!

– Не плюйте против ветра, в вас же и отлетит. – Сказав так, Инъяр повернулся и отправился прочь.

Председателю стало не по себе, он разъярился. Это надо же так унизить самого передового председателя во всем районе! Хозяин шепнул что-то на ухо застывшему возле него пьяному бродяге. Тот шеметом отправился выполнять указание.

Тем временем Инъяр шел к складским помещениям, где осталась машина. В этот момент двое изрядно подвыпивших типа перекрыли ему путь, вдвоем набросились на одного, сшибли с ног.

Инъяр, конечно, пытался сопротивляться, но силы были слишком неравны. Пьяные мужики безжалостно испинали лежачего ногами. На шум прибежал шофер. Увидев распластанного на снегу своего спутника, он остолбенел. А преступников уже и след простыл.

В районной больнице Инъяру зашили разбитый подбородок. Обнаружилось, что от побоев он получил сотрясение мозга.

Через четыре-пять дней явился тот пожилой тип – председатель передового колхоза. Поинтересовался состоянием здоровья.

– Поправляюсь, – ответил Инъяр невозмутимо.

– Мы там посовещались, привлекли милицию, – начал говорить депутат-председатель. – Подозреваемые, конечно, установлены, но схватить их пока не удалось…

– …

– Что думаете относительно суда или еще каких мер?

– Не знаю…

– Ладно, дорогой, там по-свойски мы с ними разберемся. Они у меня кровью харкать будут! Не поддавайся, выздоравливай!

Председатель удалился, а еще через неделю корреспондента отправили домой.

Инъяр, несмотря ни на что, передачу подготовил. Он же не сумасшедший, чтобы выбрасывать собранный материал. Журналист всегда пустит в дело то, что он заготовил впрок, пропустив через свое сердце, никогда не выпустит из рук сенсационный критический материал, не выбросит новость на ветер.

 

 

ОТЦЫ И ДЕТИ

 

На оперативке по подведению итогов недели материал Инъяра Баязитова «Сатирический микрофон» был признан лучшим. Инъяра поздравляли, расхваливали, сам Фаррахов не жалел одобрительных оценок в его адрес, дескать, «Сатирический микрофон» – истинный спектакль… Однако через пару дней Нафиков вернулся из обкома мрачнее тучи.

Конечно, он прежде всего посоветовался со своей правой рукой – Фарраховым. Если тот его поддержит, авось не поскользнется.

– В обком на нас поступила жалоба.

– На какую передачу?

– Ясно, что на «Сатирический микрофон», на что же еще…

– Опять этот Баязитов… – Фаррахов подвигал желваками. – Кто написал?

– Председатель колхоза «Луч». Ветеран, известный депутат. Написал прямо в обком. На имя «первого»!

– …

– На ковер вызывали. На раскаленную сковородку.

– Ну, Баязитов!.. – Фаррахов аж застонал.

– Непотопляемым оказался этот Баязитов. В огне не горит, в воде не тонет… Все в какую-нибудь историю да вляпается. Во все бочки затычка, во все дыры лезет.

– Вот именно, вот именно… – согласился Нафиков с заместителем.

– И кашу испортит, и соринкой в глаз влезет. Слепая муха!

– …

– Этого просто так оставлять нельзя, Магадей Нафикович! – Фаррахов с надеждой устремил взор на шефа.

– В обкоме велели проверить факты и обсудить жалобу в коллективе на партийном собрании!

Нафиков тяжело вздохнул:

– По-моему, Фуат Сабгиярович, надо бы до «Луча» доехать.

– Снова командируем Баязитова?

– Нет, нет…

– Я сам поеду Магадей Нафикович.

– Договорились, Фуат Сабгиярович. Вы – старый журналист, опытный человек. Разберетесь на месте, думаю, что найдете общий язык с председателем-депутатом.

– Я тоже так думаю, Магадей Нафикович.

– А сейчас позови-ка сюда самого Баязитова!

Нафиков беседовал с молодым журналистом с глазу на глаз.

– Ну что, – спросил он, – поправляется ли наш боец?

– Поправился, – сказал Инъяр.

Нафиков, в свою очередь, не смог ответить на усмешку журналиста шуткой. Он только подобрал губы, откашлялся.

– На тебя в обком жалоба поступила, боец. – Председатель зачитал вслух лежащую перед ним бумагу. – Ну, что скажешь?

– Это насквозь фальшиво, Магадей Нафикович. Только это я смогу сказать! – резко ответил Инъяр.

– Тогда пиши объяснительную!

Молодой человек замялся.

– Пиши, пиши, не тяни. Вот ручка!

– Магадей Нафикович, с чего это я должен писать объяснительную? Я не совершал никаких порочащих поступков, лишь передачу…

– Тут вот что написано: «Разъезжал без разрешения по территории колхоза, брал интервью у людей…»

– У кого я должен испрашивать разрешения, чтобы попасть на территорию колхоза? В райкоме, в райсовете, в комитете народного контроля я был…

– Опять ты мне с этим контролем…

– Кто он такой вообще, чтобы не пускать на территорию колхоза? Может быть, хан, помещик?

– Инъяр, братишка, вот представь себе: допустим, кто-то залез без спроса и твоего разрешенья в твой дом… Тебе бы это понравилось?

– Магадей Нафикович…

– Погоди. Представь себе. Кто-то чужой проник в твой двор и начал шарить по твоим амбарам, закромам, допустим. В баню зашел, в погреб спустился. Как? Нравится? Вот и ты без ведома председателя ходишь по фермам, мастерским. Каково?

– Я же корреспондент, Магадей Нафикович.

– Да…

– Я в председательский дом не проникал.

– Читаю дальше: «Корреспондент обзывал председателя последними словами. Не месть ли это корреспондента за то, что по пути два неизвестных хулигана побили его? С больной головы валит на здоровую! Точно: Баязитов мстил рабочим, злоупотреблял своим положением в личных целях. За это ведь даже статья предусмотрена».

– Магадей Нафикович, если бы я мстил, то был бы подсуден…

– Ладно, спорить не станем, сынок. Обком обязал обсудить жалобу в коллективе. Сначала Фаррахов съездит в «Луч», разберется на месте – потом продолжим спор!

Нафиков поднялся с кресла, давая понять, что разговор окончен. Инъяр тоже направился к выходу.

 

 

*  *  *

 

Нафиков любит следовать поговорке «Куй железо, пока горячо». Вот и в этот раз он вызвал своего заместителя, только что вернувшегося из колхоза «Луч».

– Фуат Сабгиярович, Вы привезли выступление председателя колхоза?

– Да. Он говорит о достигнутых успехах, проблемах, которые предстоит решать.

– Очень хорошо. Он же и сам депутат.

– Да…

– В таком случае поступим так: мы выпустим в эфир большое выступление председателя. Думаю, он с нами согласится… Это и будет ответом на его жалобу.

– Да, Магадей Нафикович, в этом случае он снимет свои претензии к радиопередаче и вынужден будет дать положительный ответ. Я с ним договорился.

– Хорошо.

– А у себя будем проводить партсобрание, Магадей Нафикович? – Фаррахов с нетерпеньем ждал ответа.

– Обком же обязал, Фуат Сабгиярович, не можем не проводить. По жалобе придется писать ответ в обком партии! – пояснил Нафиков. – Пусть Сакина вывесит объявление о предстоящем открытом партсобрании.

…На открытом партсобрании первым выступил заместитель председателя и поделился с журналистами впечатлениями от поездки в колхоз «Луч».

– Зимний сезон долог, скота много, с кормами туговато. Плюс ко всему – тяжелый физический труд: с рассвета до темна. Представьте себе только. В один из дней наш журналист является на ферму и начинает разносить всех и вся в пух и прах. Кавалерист размахивает саблей, не разбирая, где право, где лево, рубит с плеча, только головы летят. Дескать, из рук вон плохо организована вечерняя дойка коров, скотники пьянствуют, доярки перессорились между собой. Пьянствуют да дерутся – только этим и занимаются. Баязитов сам выходец из деревни, не может не знать: ферма – это не теплое здание редакции. Там приходится вкалывать от темна и до темна… Нам просто: приехал из города и проверяй. Пьют, дебоширят – это не секрет, что на производстве не случается! А мы с легкой руки заключаем: колхозник пьянствует, срывает дойку… А рабочий не пьет, не дебоширит? Еще как пьет и дебоширит! Долгий рабочий день, зарплата…

Фаррахов разошелся не на шутку и уже не мог остановиться.

– А что до факта пьянки, то она имела место, но дойка-то состоялась. Вовремя на месте оказался председатель колхоза, угомонил пьяниц, организовал дойку. Он был разгневан, разговаривал грубовато, даже наорал на Баязитова – что правда, то правда. К тому же он не узнал корреспондента – откуда ему знать, кто такой Баязитов? Баязитов же никому не представлялся, в правление колхоза не зашел, разрешения у председателя не спрашивал. По территории колхоза он расхаживал самовольно… Дескать, такие мы смелые, оригинально же совать свой нос во все дыры и углы хозяйства, дескать, он первым прибыл на место «ЧП»! Сенсация получается!

– В журналистике сенсация – характерный и важный фактор, Фуат Сабгиярович! – вставила Сакина.

– Важный фактор, но не самоцель же, подруга Сакина, – парировал оратор. – Мы ради сенсации не вправе делать из мухи слона, вмешиваться в обычный ход событий. А Баязитов наглым образом вторгся в размеренную жизнь колхоза, из пальца высосал сенсацию. Из мухи слона выдул!

– Так ведь едва дойку не сорвали, Фуат Сабгиярович!

– Не сорвали же! Председатель предотвратил, товарищ Инъяр! Ну и что, что дойка была на грани срыва – такое встречается на каждом шагу. Возьми любой колхоз… По-твоему, только в «Луче» случаются пьянки-драки?

– В колхозе «Луч», где я был, скотники пьянствовали, коровы были не кормлены…

– Фуат Сабгиярович, Вы закончили свое выступление? – Нафиков опасался, как бы собрание не превратилось в пустые словопрения, и поэтому попытался удержать бразды правления в своих руках.

– Завершаю, Магадей Нафикович. По-моему, наш молодой коллега потерял чувство меры…

– Какая еще мера? Кто ее потерял, Фуат Сабгиярович?

– Прошу меня не прерывать, Баязитов! Здесь – не базар! – Фаррахов, по обыкновению, назидательно поднял указательный палец. – Обобщая, скажу, товарищи, командировка открыла мне глаза вот на что: Баязитов подготовил передачу «Сатирический микрофон», чтобы отомстить председателю колхоза!

– Какая месть?! – Инъяр вскочил с места. Нафиков приструнил его:

– Сядь, сядь, Баязитов!

– Председатель колхоза на тебя орал? Орал! Обозвал тебя «молокососом»? Обозвал! Ты же путался там у пьяных под ногами… По дороге домой на тебя напали хулиганы? Напали! Ты подготовил передачу «Сатирический микрофон» им в отместку? Подготовил!

После таких безжалостных обвинений аудитория оцепенела. Воспользовавшись наступившей тишиной, слова попросила Гульсум Миграновна.

Коммунисты пенсионного возраста состоят на учете в парторганизации редакции. Гульсум Миграновна хотя и без особого энтузиазма, но пришла на партсобрание, поскольку дело касалось руководимого ей прежде отдела. Но сейчас она не выдержала.

– Как и любой коллектив, наше семейство тоже обновляется: кто-то приходит, кто-то уходит. Поэтому хотя и не с распростертыми объятиями мы встречаем молодежь, но будем же снисходительны к ним. Как бы такими резкими движеньями, битьем не сломать их. Задень молодой цветок – он завянет. – Гульсум-ханум немного замялась. – Умный поймет, но все же я выражусь яснее. У нас же все наоборот. Как только замечаем, что на нашем небосклоне вспыхнула искорка надежды, мы бросаемся ее потушить… Она совсем еще беспомощна, едва-едва и глазу заметна. Вместо того, чтобы помочь разгореться искорке… Давайте, коллеги, остерегаться того, как бы не убить надежду, как бы не заклеймить позором искренние чувства! Давайте будем беречь людей с тонкими душами, в которых проклевываются росточки искренности. Легко погасить искорку, легко погубить надежду, ничего не стоит публично осудить человека мечтательного – а вот заронить в души благодатные семена, пестовать зеленые ростки… Потом будет поздно – от грехов, принятых на душу, уже нельзя будет освободиться! Давайте остерегаться этого, друзья!

Люди уже порядком притомились от собрания, от спертого воздуха, а потому обращение к ним и боль старшего товарища не доходили до их слуха и сознания. А те, кто и слушал, находились в полудреме, сидели с кислыми минами. Они думали только о том, как бы скорее закончился этот поток слов, это собрание, поэтому голосовали за любое предложение председателя и за решение в целом.

 

 

 

*  *  *

 

Открытое партийное собрание постановило рекомендовать администрации объявить Баязитову строгий выговор.

Председатель намеревался было уже объявить собрание закрытым, как с места поднялся Инъяр Баязитов.

– Товарищи! – произнес он срывающимся от волнения голосом. – Я вношу предложение освободить Фаррахова от занимаемой должности…

Все в едином порыве выдохнули: «Ах!» Обсуждают Баязитова, а Баязитов ставит вопрос об освобождении Фаррахова от занимаемой должности!

– Товарищи, я вношу предложение партийному собранию освободить Фаррахова от занимаемой должности, – повторил молодой человек. – Кто за это предложение? Ну? Ведь не секрет: Фаррахов придирается к каждому из нас, впивается, как оса, поэтому дела на радио и не идут!

От неожиданного предложения люди словно оцепенели. В зале воцарилась тишина, люди затаили дыханье. Фаррахов тоже вздрогнул, словно его ужалила пчела. Странные воспоминания пронеслись у него в голове. Когда-то Гульсум обозвала его так же: «Ты – оса, Фуат. Ты впиваешься в людей, как оса».

– Это еще что за дела? – Фаррахов резко приподнялся. – Мы кого здесь обсуждаем: меня или Баязитова?

Фаррахов вспыхнул, как костер, на который плеснули керосин. Он брызгал слюной, наговорил с три короба. Но момент был упущен. Напряжение в зале росло.

– Я настаиваю, чтобы мое предложение было поставлено на голосование! – Инъяр не унимался, продолжал упорствовать. Зал гудел, как пчелиный улей, мнения разделились поровну: вспыхивали спонтанные споры, слышались выкрики с мест. Нафиков старался успокоить аудиторию:

– Товарищи, существует же определенный порядок: на этом собрании мы не можем провести расследование по предложению Баязитова.

Снова взял слово Фаррахов. Его опять понесло. Ни дать ни взять – швейная машинка. Он так представлял дело, что виновата только одна сторона. Сыплет обвинениями, как из рога изобилия... Наговорил кучу всякой всячины заместитель председателя. Создавалось впечатление, что многословие Фаррахова не могло затмить краткость молодого человека. Фаррахов пытался потоком слов затмить одно слово парня, затушевать его предложение. Многословие входило в одно ухо, а в другое вылетало, а краткая формулировка застряла в мозгах.

Завершилось открытое партийное собрание. Будто в мгновенье ока перед всем миром вспыхнул и сгорел обветшалый дом. В мгновенье ока. Никто ничего не смог поделать.

Подтаивало. Шел снежок. У молодого человека хотя и спала пелена с глаз, но на душе лежала печать озабоченности. Всего-то душная атмосфера зала сменилась свежим дыханьем снега. Снежинки тоже больше не напоминали прежних озорных танцовщиц. Они падали безмолвно, не кружась, на сверкающую гладь асфальта; да и воздух не казался, как прежде, освежающе чистым. Пасмурно, зябко. Снежинки мелкие-мелкие, они вонзаются в лицо, в лоб, не водят хороводы.

Снежинки сродни звездам, а эти... Падают редко, гонимые ветром, они сразу устремляются к земле. Не поймешь: то ли идет снег, то ли моросит дождь. И это в день, когда под ноги должен стелиться снег, а воздух должен быть украшен гирляндами звездочек.

Сумрачная погода. Парню все равно, куда идти. Он сунул руки в карманы пальто, поднял воротник. Лишь бы с кем-нибудь из знакомых не столкнуться... Он глубже зарылся в воротник, спрятал голову, съежился всем телом...

Какой-либо определенной цели у него не было, никто его нигде не ждал. Он никого не замечал, не узнавал. Если бы он не шевелился, то его, право же, можно было бы принять за статую или за безмолвный тополь.

Стволы тополей покрыты ледяной коростой. Сколько веков они хранят молчанье! Все мечтают. Углублены в свои думы, тайны... Видно, что они совершенно равнодушны к окружающему миру, безучастны к будничной суете.

Мысли его далеко-далеко. Он заблудился здесь, по ошибке забрел в этот безмолвный мир...

Он расслабился. Его волненья, переживанья остались позади. В небытие ушли и Фаррахов, и Нафиков, и Сакина. Отступили все невзгоды, напасти. Свобода! С чем еще можно сравнить ее на этом свете! Теперь отпала надобность наводить критику ни на коммунальное хозяйство, ни на службу быта, ни на сферу торговли, ни на Советы (они и без него обойдутся), даже нытье заместителя председателя не тревожит его слух, не жужжит оса над головой. Благодать!

 

 

*  *  *

 

Как он теперь посмотрит ей в глаза? Как простит? Нет, нет, такая подлость! Далее он не сможет встречаться с ней даже взглядом.

Даже когда вся редакция гудела, что, мол, Сакина путается с Зубаем, он не придавал этому никакого значения, махнул с отвращением рукой на сплетни. Он поклонялся чистоте, был выше мелочей. Солнце все равно выше, светлее, птица мечты ведь тоже устремляется в недосягаемые выси!

А сплетни, будто отростки хмеля, опутали всю редакцию. И тянутся все выше и выше, стараясь опутать весь окружающий мир. А любимая его, его дорогая так близко. Они будто бы единое целое. Сердце его жжет будто израненное кинжалом. Оно ведет себя безжалостно, шарахается то влево, вправо. Словно кто-то режет его на кусочки... Теперь в его груди только раскромсанное сердце – куда ему идти, что делать? Перед кем излить душу, у кого просить помощи? Что предпринять? Впору головой об стенку биться...

 

 

*  *  *

 

Подобно ястребу, птенец которого попался в сети, в комнату ворвался Зубай. Он ничего не видел перед собой, глаза его метали искры (чего за ним никогда не наблюдалось). Лицо было бледным, как будто случилась великая беда, послушные обычно волосы растрепались, он прерывисто дышал.

– Слышал?

– О чем?

– Руководителем твоего отдела назначена Сакина, – сообщил он Инъяру. – Вот так тихоня!

Зубай отходит так же быстро, как и зажигается. С безнадежным видом он затих и опустился в свое кресло. Похоже, он смирился со своей долей, притерпелся.

Инъяр хотя и молчал, но был крайне удивлен: Сакина, которая на собрании унижала его хлесткими эпитетами, будет им командовать! Женщина будет над ним!

Инъяр ближе к обеду снова вышел на улицу. На волю, на свежий воздух.

Дойдя до перекрестка, он остановился в нерешительности: пойти к гастроному, что ли? Ветер бесцеремонно распахивал полы его легкого пальто. Забирался за пазуху. Снег набивался под одежду, добирался до плеч, налипал на спину. В голове бродили неясные мысли. Хотелось уйти неизвестно куда, хотелось делать неизвестно что – за что взяться, с чего начать? Ветер яростно набрасывался на него, на душе скребли кошки. Что же делать?

Молодому человеку захотелось забыть обо всем, что происходило с ним до сегодняшнего дня, всю свою предшествующую жизнь. От всего отдохнуть, очиститься! Пусть остаются в прошлом и придирки Фаррахова, и предательство Сакины, все прожитое! Забыть! Изменить все, начать жизнь сначала! Пусть она откроется перед ним с новой стороны, пусть солнце светит по-новому! Пусть весь мир будет пронизан лучами, пусть щебечут птицы, смеются девчата, пусть резвятся дети! Хочется жить по-новому, сменить жизненную среду. Прощайте, прожитые годы, прощай, радио!

Стало жарко. Он расстегнул пуговицы пальто, снял перчатки. И так пекло нещадно!

Первый раз он решительно вошел в гастроном. С сегодняшнего дня он – свободный казак!

После обеда, «загрузившись», Инъяр на работу не вернулся. На следующий день Нафиков вызвал его к себе. Он поставил его в известность, что заведующим отделом утверждена Сакина. Инъяр промолчал.

– Ну что, Инъяр? Ничего не говоришь...

– Магадей Нафикович, я против вашего решения!

– Как так?

– Я не могу согласиться с таким решеньем!

– Как...

– Так!

И председатель, и молодой журналист враз смолкли.

– А ты бы согласился стать заведующим отделом?

– Да.

Нафиков не поверил своим ушам, но вида не показал.

– Фаррахов против твоей кандидатуры – вы бы все равно не сработались.

– А он за кого?

– Он одобрил кандидатуру Сакины...

– А я против!

Спустя некоторое время, нагруженная своими вещами, в отдел советского строительства явилась сама Сакина, а Инъяр, словно только этого и ждавший, вышел вон из кабинета. Больше он не зайдет сюда! Он даже не посмотрел в глаза молодой красивой женщины, да и желанья такого не было.

– Инъяр! – в сердцах крикнула ему вслед Сакина.

Инъяр только махнул рукой.

Он зашел в кабинет председателя радиокомитета и, положив перед Нафиковым заявление с просьбой об увольнении с работы, стремительно выскочил на улицу.

 

 

*  *  *

 

По пути домой он вновь встретил Хану Махмутовну. Односельчанку. Она хотя и огрузла, но еще не поддавалась годам. Такой же испытующий взгляд. Острые искристые глаза пронзают человека насквозь. Она как бы интересуется: «Как дела, не приключилась ли какая беда, не оступился ли еще? Душа моя чуяла: ты так долго в полном здравии не проработаешь. Судьбой было предначертано тебе скатиться вниз с завоеванной высоты. На лбу было написано, я духом чувствовала это. Я ведь не ошибаюсь?»

– Почему такой потерянный вид, Инъяр?

– А... Немного в голову вступило, Хана Махмутовна.

– То-то совсем не в настроении, думала – прихворнул ты. – Хана-ханум ткнула перстом в сторону. – Мне кресло-диван нужно. В магазине заняла очередь – вот и караулю: продавцы, пес бы их побрал, все норовят сбыть из-под полы. Ты – корреспондент, поприжал бы их немножко. Вот адреса – улица Бикбая, магазин...

– Знаю, апай...

– Ну, коли знаешь... А то ведь, как в поговорке «Отец дочку не признает», обнаглели торговцы. Да и народ охамел, забыли о мере-совести. Гляди-ка, с лица сошел, или по работе неприятности? Взгрели, что ли?

– Нет, Хана Махмутовна.

– Нет, нет, что-то не то!

– Да нет же, просто голова болит.

– Пе-ре-у-том-ле-ние! И у меня переутомление. Врачи склероз ставят. Целыми днями только об этом и думаю. Даже диван – и тот оказался никудышным. Хотелось на старости лет на мягком понежиться. – Хана-ханум говорила и говорила, не отпускала от себя молодого человека. – Сейчас молодежь испортилась, воспитанности, учтивости нет и в помине, слово мораль забыто. Народ злой, народ испортился. Молодые нахраписто лезут на тебя, уважения к старшим забыто вовсе. Говорю же, отец дочь...

– ...

– Я, Инъяр, ты, конечно, помнишь, чему учила раньше в школе? Ну! Добру! Скромности! Что хотелось пожелать: будь честен. Честность – самая великая ценность. Друга, отца, учительницу не обманывай! Ложь рано или поздно откроется. Сколько веревочке ни виться, а все конец видать. Помнишь?

– Помню, помню, Хана-апай. Все живо в памяти. – Парню ничего не оставалось делать, как только соглашаться. Он торопился: скорее бы добраться до дома, свалиться на постель, скорее бы уж она отвязалась.

– Инъяр, ты меня слышишь?

– Слышу, слышу, апай... – У учительницы глаза колючие, лучше не натыкаться на испытующие взгляды ее глаз. Они тебя проверяют, видят насквозь. Если посмотрит, считай, ты околдован. Как колдунья. Нет, не поддаваться, не раскрывать перед ней душу! А если раскроет, Хана-ханум обрадуется. Сбросит еще с десяток лет и пойдет домой с гордо выпрямленной осанкой. Не показывать и вида!

– Инъяр, памятью я стала слабеть. Бессовестные. Бросили меня одну на произвол судьбы. Детей имею в виду... Когда еще отец жив был, на порог не ступали, здоровьем не интересовались. – Хана-ханум и не думала останавливаться.

Инъяр слышал об этом, а учительница повторяется, все тянет. Он, не зная, что делать, вынужден был слушать, улыбаться, на каждое слово отвечать утвердительными кивками головы, соглашаться... Хотя и спешит, но не может набраться храбрости, прервать беседу и отправиться восвояси. Демонстрирует воспитанность. А учительница находит все новые темы для разговора, знай себе льет воду.

Хана-ханум языком лопочет, а глаза неотрывно смотрят на молодого человека. Сама говорит, а глазами сверлит парня, хочет наизнанку вывернуть его душу, проникнуть в его потаенные мысли. Ведь он так до конца и не открылся перед ней! Его что-то гнетет. Точно: дела не идут! Все скрывает!

– Инъяр, не заболел ли ты?

– Нет, апай, голова раскалывается, это пройдет.

– Или попало от кого крепко? Словами нехорошими обложили?

– Нет, апай, ничего такого не случилось...

– Ой ли, вероятно, хворь какая прицепилась?

– Нет, апай.

– Скажи, Инъяр, скажи! Может, я чем смогу пособить, советом подмогнуть. – Хана-ханум продолжала настаивать.

– Нет!

– Эх... – выдохнула с душевной болью Хана-ханум. Она едва сдержалась, чтобы не ополчиться на односельчанина с бранью.

«Эх...» – только и выдохнула она, наконец, достаточно громко. Молодой человек уже перестал обращать внимания на нее, углубившись в свои мысли.

– Инъяр!.. – Хана-ханум, напрягшись всем телом, сжавшись в комок, направила стрелы своих взглядов на собеседника. Она стремилась вырвать из него тайну, вытянуть из него все вдохновенье, всю его силу и энергию. Она еще более пристально вперила в него свой пронзительный взгляд. Широко раскрыв рот, она выкачивала из него все, что только было возможно. Парень сопротивлялся изо всех сил, предчувствуя, а может быть, смутно ощущая свою погибель, старался устоять.

– Инъяр!!!

– Довольно! Хватит! – заорал парень на всю улицу, вложив в этот крик всю свою ярость. Встрепенулись люди, вздрогнули дома. Хана-ханум стояла как оглушенная.

Инъяр с дикими воплями помчался вдоль по улице.