№7.2025. Ринат Камал. Отверженный

Моему отцу Альтафу Зияфетдиновичу посвящаю

ФАРРАХОВ И ИНЪЯР

Чем категоричнее звучал голос Фаррахова, тем ниже опускал голову Инъяр. Да и сама комната стала напоминать скорее зал судебного заседания, нежели конференц-зал... Слушатели, ошарашенные странным известием, притихли.

Заместитель председателя радиокомитета стоял за столом и подводил итоги недельным передачам. Ко всем его привычкам и порядкам люди уже привыкли. Уж коли Фаррахов начнет критиковать, то только держись.

– Очерк Баязитова «Почет» затянут, утомляет. Диктор читает монотонно. Без единой запинки. Вот и получилась сплошная словесная каша!

Инъяр ушел в себя, замкнулся. Ссутулился, скрючился... Сидел, не издавая ни звука, даже дыханье затаил! Такое случалось с ним в первые месяцы службы в армии. Приходилось ходить на цыпочках, как артисту балета. Какое там нарушить дисциплину или ослушаться приказа! Даже стоя в строю, приходилось прятаться за впередистоящим, чтобы не схлопотать выговор.

– Обобщая, можно сказать, что герой – одинок. Вокруг него нет коллег. Создается впечатление, что он в одиночку сворачивает горы, в одиночку тащит жизненный воз…

Обычно после Фаррахова никто слова не просит. Разве что председатель радиокомитета Нафиков слово вставит, а коли нет, то на этом оперативка и завершалась.

В этот раз не успел Фаррахов сесть в свое кресло, как поднял руку Инъяр. Журналисты с удивлением обратили взоры на молодого человека.

– Хотел бы высказаться по поводу очерка… – Инъяр тщетно старался подавить волнение: губы запеклись, голос дрожит.

– Я не согласен с товарищем Фарраховым. Он придирается ко мне, а очерк здесь ни при чем.

В комнате стало так тихо, что можно было услышать, как пролетит муха. От этой тишины начинало звенеть в ушах, и участники, и председатель почувствовали некоторую неловкость. Нафиков только бормотал: «Так, так», стараясь скрыть свою растерянность.

– Уважаемый товарищ Фаррахов наговаривает на меня зря…

– Значит, Вы не согласны с заместителем председателя, так… – произнес, наконец, Нафиков, тяжело вздохнув. – Я-то сам передачу не слушал.

– Давайте все вместе послушаем снова! – подала голос самая сдержанная и уважаемая в коллективе Гульсум Миграновна.

Нафиков тут же согласился.

– Ладно, после оперативки…

Фаррахов отреагировал репликой: «Я свое сказал», – и вышел из комнаты, другие остались на своих местах.

Разбор передачи также начала Гульсум Миграновна:

– Я восприняла очерк как рассказ. Перед глазами возникал живой образ механизатора. Автору удалось создать притягательный образ.

Зубаю, то ли оттого, что он был моложе всех, не по душе были такие разборки и выступления. Опустив голову, углубился в свои думы, ушел в себя, не взял ничью сторону, перестал замечать присутствующих. Он снисходителен и к недостаткам коллег, во всяком случае, по пустякам шума не поднимает, даже и в случаях, когда дело касается его самого, приучил себя смотреть на все просто. Он был равнодушен к бытовым неурядицам, к странному поведению окружающих. Вот и сейчас нехотя поднялся, не спеша, откашлялся. Если бы не обязаловка, и не подумал бы вставать со своего места и ни слова бы не проронил. Но ведь требуют… Соответственно характеру и речь у него плавная, голос спокойный, ласкающий слух, приветливый.

– Я с самого начала старался обнаружить хоть какой-нибудь изъян, но так и не смог. – Он помолчал, как бы не понимая, что еще от него требуется. Потом добавил: – Слушал с упоеньем…

С места кто-то бросил реплику:

– Мы живем в городе, разучились и говорить-то душевно, по-человечески. Народ говорит просто, доступно. Речь течет плавно, словно вода течет, мелодично. Как бальзам на душу. Что ни говори, а написано добротно!

Инъяр более всего терялся перед единственным человеком – это была Сакина. Стоило ей только взглянуть в его сторону, как у него начинала кружиться голова, мурашки пробегали по телу. Он хмелел, как от воздуха, напоенного черемуховым духом. Становился рассеянным. В глазах темнело. Земля уходила из-под ног.

Когда, когда он впал впервые в такое состояние? Давненько это было. Воздух звенел от таинственных звуков, был как будто пропитан дурманящим ароматом. Ему казалось, что он бродил среди цветущей черемухи, пьянея от этого запаха. Все его тело, глаза, лицо обволокло медовым ароматом, запахом земли, трав. Весь мир казался сотканным из этих цветов, а в воздухе витал вкус меда.

В то далекое время мальчик Инъяр забрался на жидковатое черемуховое дерево и, собирая ягоды, поднимался все выше и выше, добрался почти до самой макушки, но все карабкался, не умея унять своего желания. В этот момент с ним произошло что-то странное: закружилась голова, соседние деревья перевернулись, небосклон покосился… Он камнем упал вниз, сильно ударяясь о ветки дерева. Ладно, вокруг дерева росла густая трава, а почва была болотистая – не пострадал сильно. Но он хорошо помнит, как лежал некоторое время, неподвижно застыв на земле.

После этого стоило ему только зайти в черемуховые заросли, как у него начиналось головокруженье, темнело в глазах. Почва ускользала из-под ног… То же самое случается, когда он посмотрит в глаза-вишенки Сакины. Они кажутся ему омутом, в котором он тонет. Он погружается все глубже и глубже, появляется опасение, что уже не сможет вынырнуть на поверхность.

Окончившая факультет журналистики, Сакина считала себя самой грамотной и образованной в коллективе: только она здесь обладает самым широким кругозором, только она самая молодая, сильная, только она знает все и вся. На каждой оперативке она начинает свои выступления с научного определения жанра передачи.

– По жанру передача полностью относится к очерку, – начала она и в этот раз. – Но не к радиоочерку, а газетному. Если бы были некоторые комментарии автора, то материал только бы выиграл.

После того как выступили все, Нафиков не стал затягивать заседание. Все было и так ясно. Перед профессионалами не пристало тянуть резину. Опять же можно опростоволоситься, сболтнув что-нибудь лишнее. Народ здесь поднаторевший в своем деле: будут потом посмеиваться над ним, мол, вон кто нами руководит. Сам-то он и не журналист, и не ученый, а партработник. Он всегда там, куда партия пошлет. Сейчас вот направили в радиокомитет, где и работает.

Нафиков ограничился лишь тем, что сказал: «Конечно, диктор иногда впадает в ложный пафос».

*  *  *

Фаррахов вышел из кабинета председателя и направился к себе. Работа валилась из рук, мысли путались, сердце ныло. А с каким энтузиазмом, светлыми надеждами он воспринял в свое время назначение на новую должность! Сколько забот ожидало его здесь, сколько идей рождалось в его голове?! И вот все разлетелось в разные стороны, как ошметки сена из копны при сильном ветре… А ведь еще только утром все казалось таким безоблачным, небо – ясным, день предвещал удачу. И откуда только свалилась на его голову такая напасть?

Фаррахов, конечно, как и все старшие по возрасту, усматривал вину в молодом человеке. Это он поступил нетактично… Легче всего заметить соломинку в чужом глазу, чем бревно – в собственном. Себя каждый считает правым, чистым. А высокомерие лишь обостряет эти чувства. А Фаррахов не воспринимал парня всерьез. Тихоня, дескать. Но ведь в тихом озере черти водятся! Совершенно неожиданно резвые кони резко развернулись, опрокинули кошевку в сугроб…

Фаррахов раскаивался, сокрушался. Почему он позволил этому сопляку унизить себя, не нашел верного хода? Ведь ему часто приходилось общаться с плохими людьми.

Он подумал о Гульсум Миграновне. Ведь он сидел опозоренный перед своей одногруппницей! Они учились в одной группе, жили в одном общежитии. А у студентов, известное дело, интересы, заботы – общие. Стоит только отдаться во власть воспоминаниям… Река памяти не перестает швырять его по своим волнам. На душе грустно и тоскливо. Только и осталось с тоской вспоминать о прошлом. Возвращаясь в прошлое, кажется, легче освобождаешься от будничной суеты, душа переполняется чувствами, жизнь и прошлое представляются более содержательными… И вот теперь так опростоволоситься!

Фаррахов всегда считался со статной красавицей Гульсум. Каждый свой поступок он мысленно согласовывал с ней: а что бы она сказала на это, что бы подумала?.. И надо же было случиться такому, что сегодняшний инцидент произошел на ее глазах!

Вскоре в коридоре стих шум шагов. Похоже, корреспонденты занялись своими делами. Интересно, какое они приняли решение? Фаррахов не мог приняться за работу, у него ныло сердце. Ощущение было такое, то его отхлестали по щекам.

Фаррахов просидел некоторое время, опустив голову, схватившись за сердце. Наконец он принял твердое решение: этого просто так не оставлять! Он должен в любом случае отомстить!

*  *  *

Он увидел Ее. На тот раз она спустилась с неба на землю, превратилась в обыкновенного человека. Так ведь она же обыкновенная земная девушка!

 – Инъяр… – Сакина, мягко ступая, вошла в кабинет, окинула парня ласковым взором, замолчала.

Инъяр, не успев опомниться, открыв от изумленья рот, смотрел на ангела.

– Фаррахов же придирается….

– Ага… – Из головы улетучились все мысли, язык стал заплетаться, а колдунья игривой походкой направилась к креслу и, не дожидаясь приглашения, расположилась в нем.

Инъяр, словно охотник, отслеживал каждый ее шаг. Себя же он ощущал как на действующем вулкане.

– Инъяр, собака лает, караван идет. Он и родился собакой… Он и меня разочаровал. Как муха, жужжит все время над ухом.

 Инъяр не верит своим ушам, своим глазам. Ее нежный голосок ласкает слух, а перед глазами снова явилось неземное существо. Сон это или явь?

– Фаррахов, он… – Сакина снова махнула рукой. – Эта многозначительность снова опустила его на землю. Ангельское существо исчезло…

– Работа кипит, Инъяр?

Парень разволновался.

– Работаю над передачей…

– Все еще возишься с этим материалом! А я вот за полдня успела подготовить получасовой репортаж. Беседа с министром просвещения. Позавчера зарисовку сделала, вчера информацию дала. Корреспондент – человек расторопный, искры должны лететь у тебя из-под ног! А у тебя как в той поговорке получается: голову вытащишь – хвост увязает…

– Моя передача построена на размышлениях.

– Не спи на ходу, Инъяр, жми на все педали. А эта Гульсум… А где Гульсум Акрамовна?

– В аппаратном цехе. Собирается в командировку в Юмагузинский район.

– Наверняка там у нее есть какой-то личный интерес…

– Нет, Сакина, она по поводу выселения одной семьи из квартиры. История запутанная.

– Хи, – Сакина опять махнула рукой.

– Ты знаешь или я? Из прошлой командировки она привезла себе доху, мы-то знаем. Плутоватая баба. О пенсии не заикалась?

– Я сам попросил ее поработать еще. Пусть работает. Опыт у нее большой, человек она деликатный.

– Хи, тоже мне, умно поступил. Она не думает уходить вовсе не потому, что ты ее упросил, а из-за того, что сама не хочет…

– …

– Не уйдет, не уйдет! И не поверю. Вон у нас была старушка Ермилова. Эти пенсионеры…

Красавица поднялась. Выпрямившись во весь рост, она предстала перед ним во всей своей стройной красе. Четко обозначилась тонкая талия, блеснули округлые бедра.

– Ладно, – сказала Сакина. – И будто снова обернулась райской девой, снова взмыла в небеса. Показалось, что у нее за плечами опять проросли ангельские крылья.

– Пока, – сказала красивая женщина, – натужно улыбнувшись. – Может, доведется еще работать вместе, если выгоним этих пенсионеров…

Будто бабочка, она ослепила его на мгновенье невиданной красотой и упорхнула.

Инъяр так и остался сидеть с разинутым ртом, не будучи в состоянии что-нибудь ответить божественному созданию. Только оконфузился. Инъяр ошалел от любви.

Сакина уже успела дойти до двери и взялась за ручку, когда парень пришел в себя. Дрожь пробежала по его телу. Голова закружилась, его бросило в жар. В голову ударила мысль: если сейчас он промедлит, потом будет поздно!

Инъяру надо было бы немедленно приподняться, пойти ей наперерез, преградить путь: дескать, не выпущу, от себя не отпущу! Ан нет. Парень так и остался сидеть, будто прилип к своему креслу. Он даже не шевельнулся, взмок от пота, тяжело дышал. Сейчас он навсегда потеряет свою ослепительно красивую бабочку. Сейчас его мечты рассеются в прах… Интересно, как бы поступила Сакина, наткнувшись на долговязого молодого человека? Улыбнулась ли бы она, как воспитанный человек, взяв себя в руки, не изменилась бы в лице, не изогнула бы удивленно брови, не обожгла бы его искрами своих глаз? Кто-кто, а Сакина-то поняла бы наивность его натуры и причину столь внезапного волнения коллеги!

Сакина чуть заметно (очень ласково) улыбнулась. Инъяр не мог взять в толк, как это все расценивать: может быть, это означает, что она его поняла… От этой мысли сердце его неистово заколотилось, в голове зашумело, внутренне он весь напрягся.

– Пока… – только и смог вымолвить молодой человек.

– Пока, – повторила красавица и в мгновенье ока выскользнула за дверь.

ХАНА МАХМУТОВНА И ИНЪЯР

Он всегда первым выходил на остановку. Шофер первым видел его. Фаррахов первым заходил в автобус, садился на первое сиденье. На остановке подсаживались его коллеги, салон автобуса постепенно заполнялся. Если Фаррахов был не в духе, он ехал молча. Так они доезжали до здания радиокомитета. Поток людей двигался вперед. Фаррахов, разумеется, шел впереди, прокладывал путь.

И так повторялось изо дня в день. Фаррахов, растопырив пальцы правой руки, вялыми движениями приветствовал всех. Левая рука у него всегда была в кармане.

И так каждый день. Однажды установленный порядок не нарушался уже много лет.

Когда автобус останавливается около здания радиокомитета, будь уверен – в дверях первой увидишь голову Фаррахова. Так оно и есть: автобус останавливается – Фаррахов...

И в редакцию он заходит первым. Раздевшись и повесив одежду на вешалку, настежь распахивает дверь кабинета. Пусть знают, что он рано приходит на работу, пусть берут с него пример! А если опаздывает кто-либо из подчиненных, ему опять-таки все видно.

Фаррахов рьяно принимается за дело.

Кто на работе, кто опаздывает – все у него перед глазами. Без него никто и пальцем пошевелить не посмеет. На радио рабочий день без него не начинается. А у кого ошибочка выйдет – Фаррахов всегда наготове: уж он-то обнаружит виноватого, и сам воздаст ему должное! Фаррахов собаку на этом съел… Сам же он никогда не оступится, с пути не сойдет. Он всегда подберет правильные слова, сделает все, как подобает. Уличить сотрудника в проступке, пригвоздить его к позорному столбу – это уж его хлеб!

Фаррахов – крепкий орешек, его на кривой козе не объедешь, он видит на два аршина под землей… О состоянии дел в редакции, о чем пишут журналисты, о чем они думают – он один только знает обо всем этом и докладывает руководству.

Фаррахов, поинтересовавшись, на месте ли корреспондент отдела промышленности Зубай, направился в отдел советского строительства. Сюда он обычно заходит в последнюю очередь. Этот кабинет для него своего рода Мекка.

Когда-то и он был влюбленным юношей. В мечтах он плавал в облаках, переносился с облака на облако, возносился на седьмое небо, а потом долго не мог опуститься на землю. Все напрасно… Гульсум его и близко не подпускала. Хоть бы улыбнулась разок. Как за семью замками. Загадочна, замкнута. Посмотрит – ледяной водой окатит. Мучает, все ранить норовить. От истины «насильно мил не будешь» Харрасову хоть лопни, да не уйти, и лопнуть не может. Высокомерная Гульсум – его любимая птаха, – ввергая всех в изумление, продолжала вести себя все по-прежнему.

Фаррахов частенько вспоминает про себя эпизоды студенческих лет. Если выпадают неудачные дни, он просто злобствует. Если не идут дела, ходит мрачнее тучи. До сих предмет его давних вожделений находится рядом. Уже в зрелом возрасте их пути неожиданно пересеклись снова…

Фаррахов, стиснув зубы, резко дернул ручку двери. К счастью, в кабинете находился только Инъяр.

– А где Гульсум Акрамовна?

– В Юмагузино в командировку уехала.

– А-а!.. – Фаррахов выложил бумаги на стол перед Инъяром. – Небось любопытствуешь узнать, какого качества твой продукт. Ну, что, годится?

Инъяр пожал плечами. У заместителя председателя в удивлении изогнулись брови.

– Молчишь! А скажи-ка, как называется журнал?

– «Советы и жизнь».

– «Советы и жизнь». Совет. Само названье-то какое громкое: работа Советов. А представлена работа Советов в твоем журнале? Каждодневные заботы Советов, их будни?

Заместитель председателя, склонившись над столом, начал перелистывать журнал. Казалось, он перелопачивает листы, как кучу пожухлых листьев, так, что они разлетаются в стороны.

– Вот этот твой сюжет – сплошные дифирамбы киномеханику, этот про клуб, этот посвящен кружку художественной самодеятельности. А где Советы? Депутат? Наказы избирателей? Смакуешь такие темы, как грязь, магазин, клуб. А где же Советы?

Инъяр безмолвствовал.

– Советами здесь и не пахнет... и следа от них здесь нет! Нет, это не журнал!

Новая напасть на голову Инъяра.

*  *  *

Незадолго до этого молодого сотрудника приглашал к себе и сам Нафиков. Летом тот проводил отпуск в деревне, наслаждался в родительском доме, купался, ходил на рыбалку с удочкой, работал с народом на сенокосе. Первым человеком, с кем он встретился на улице, была Хана Махмутовна. Беседа была долгой. Бывшая учительница подробно расспрашивала его о житье-бытье.

– Значит, журналистом стал, хорошо. Добился-таки своего. – Учительница, по обыкновению, прищурила припухлые веки. – Не бросил дело, которым занимался еще в школе. А хорошо ли платят, посылают ли в дальние командировки?

Инъяр рассказывал все, как есть, излагал во всех подробностях, а учительница пронизывала его испытывающим взглядом. И раньше Хана Махмутовна производила на Инъяра впечатление человека знающего, с широким кругозором. Да и сейчас она остра на язык.

На сабантуе Инъяр собирал подписи под воззванием «Башкортостану – статус союзной республики!». Момент подходящий: сюда съехались представители многих окрестных деревень. Инъяр пребывал в возвышенном состоянии духа, раззадорился. Многие ставили свои подписи, но было достаточно и таких, кто отказывался подписывать бумагу. Особую покладистость проявляла молодежь – эти подписывали обращение с нескрываемой готовностью. Тут откуда ни возьмись – Хана Махмутовна.

– Зачем пустым делом занимаешься? – спросила она, как обухом по голове ударила. Как гром среди ясного неба! Инъяр растерялся, Хана продолжала:

– Если станем союзной республикой, выйдем из состава России – это уж точно. Самостоятельно жить не сможем, останемся в изоляции! Отделяться от России – смерти подобно!

И пошла, и поехала училка. Ладно еще, люди не обращали внимания, шум стоял вокруг сплошной, рядом бились мешками на перекладине – а двоих спорщиков никто и не слышит, никому дела до них нет. Учительница приводила убедительные аргументы: живем в могучей стране, как сыр в масле катаемся, нам ли сравнивать себя с Россией, разве мы сможем жить самостоятельно…

Инъяр уже давно забыл об этом эпизоде, отпуск завершился, он уехал из деревни. А Хана-ханум вслед за Инъяром отправила в столицу на имя главного редактора жалобу о том, что их корреспондент собирал подписи, занимался подстрекательской деятельностью!

Нафикову было отчего схватиться за голову.

– Что за ерунда?! Что за безобразие? Кто поручал, кто разрешил?

– …

– Молодой человек, ты до сих пор так и не понял, что представляешь радио, ведешь себя среди народа, как шалопай… – У главного появилась хрипота в голосе, глаза навыкате выпучились еще больше.

– Ты – работник радио! Народ о нас по тебе судит. Сбор подписей – это сутяжничество. Придумал тоже – статус союзной республики. Ишь ты! А то без тебя не знают. Нужно будет, так и без тебя предоставят… А собирать на улице подписи какой прок? Статус Союзной республики, видите ли. – Руководитель не унимался. – Никто не знает, с чем его едят. Не приведи господь, если это дойдет до обкома, КГБ!.. Тебя же с потрохами…

Хозяин радио, сделав строгое внушенье корреспонденту, выпроводил его.

Оставшись один, Инъяр вспомнил эпизод из далекого детства.

Его будто ледяной водой окатили: бросало то в жар, то в холод. У него, бедняги, от этой новости закружилась голова, по спине поползли мурашки, душу охватила непонятная тревога. Он боится! А этой новости следовало бы только радоваться. Мыслимое ли дело: его направляют за тридевять земель, за Кавказский хребет – в пионерский лагерь «Артек». В сказочную страну, можно сказать. Прямо в рай!

Мать тоже встревожилась: привезти в столицу, дать в дорогу восемьдесят рублей! В голове не укладывается. Растерянная женщина отправилась за советом к Хане-ханум. Инъяр тоже сомневается, боится дальнего путешествия. Даже вообразить трудно: он собирается за тридевять земель на Кавказ!

– Ладно, не сомневайтесь: хотя бы разок Инъяр по-настоящему отдохнет. Такое счастье не каждый день подваливает! Съездит, на мир посмотрит.

Мягкий голос завуча действовал успокаивающе:

– Инъяр – дисциплинированный ученик, активный общественник, корреспондент к тому же. Этой путевкой мы поощряем его за активное участие в общественной жизни. Райком комсомола выделил эту путевку нашей школе, а мы отдали Инъяру… Таких, как Инъяр, в школе немало, конечно, мы могли поощрить и кого-нибудь другого, но выбор пал именно на него.

На следующий день Инъяр с вожатой отправился в райцентр. На медосмотр! Завершив дела в поликлинике, они заглянули во Дворец пионеров (времени было еще достаточно – анализы будут готовы только после обеда).

Пригласили к телефону. Звонила учительница Хана из их школы. Инъяр сразу же догадался об этом. Ее голос звучал так громко, будто говорили из соседней комнаты.

– Разыскиваю тебя с самого утра, – сказал голос по телефону. – Инъяра необходимо вернуть… Мы здесь посоветовались и…

– Как это?

– Нужно обманным путем вернуть Инъяра домой. Так договорились. Оценки у него никудышные, оказывается, и по иностранному языку у него двойки. Нельзя же такого ученика в Артек посылать! Намекни ему осторожно, мол, из дирекции звонили. Постарайся не расстраивать его, успокой, если что.

Инъяр сразу же все понял, а про себя даже обрадовался, что одной заботой меньше стало.

В Артек вместо Инъяра поехал сын секретаря парткома. Его семья очень дружила с семьей Ханы-ханум.

Во время каникул Инъяр зашел в редакцию «Пионерской правды» и там впервые услышал истину о путевке. Старшие товарищи недоуменно поинтересовались: «Почему ты не поехал? Ведь путевка была именная и на ней специально написали: «Инъяру Баязитову!» Это его удивило. Хоть плачь, хоть смейся. Оказывается, путевка предназначалась ему как «юному корреспонденту»! Хана Махмутовна же представила дело таким образом, будто путевка была выделена школе обкомом комсомола, а отдали ее Инъяру. Сам Инъяр эту путевку и в глаза не видел! Ученик седьмого класса – он сходил в райбольницу, в правление колхоза, собрал необходимые бумаги. Помнится, два или три часа торчал у дверей бухгалтерии. Народу было много, каждый решал свои вопросы, а у Инъяра тоже была своя забота… У него даже голова заболела, сердце билось учащенно. Ему все казалось, будто все взрослые только за ним и наблюдают, тычут в него пальцем. Будто они насмехаются над ним. С издевкой думают: «Подумаешь, в Артек собрался! Тоже активист нашелся, корреспондент! Недостойны такие ветрогоны в Артек ехать! Ты даже увидеть Артек не имеешь права!»

Ему казалось, что над ним смеются, укоряют, стыдят! Уже по всей деревне разнеслась весть, что Инъяр собирается в Артек. Однако ни в тот раз, ни позже так и не довелось Инъяру побывать в Артеке.

На мрачные мысли настроила Инъяра эта жалоба.

НАФИКОВ И ИНЪЯР

Нафиков, который не причислял себя к когорте маститых журналистов, внимательно следил за молодым сотрудником. Молодой человек слишком спокоен, уравновешен. Потянет ли, оправдает ли надежды? Не надорвется ли, не опрокинет ли воз и не сбежит ли? Тогда все шишки – на руководителя!

Нафиков краем уха слыхал, что Инъяр пописывает стихи. Тут же ему вспомнились слова Фаррахова: «Из поэта истинного журналиста не получится!» Как говорил Фаррахов, молодому поэту можно только посочувствовать: ни имени, ни поддержки у него еще нет. Пока еще он и не настоящий поэт, и не профессионал в другой области. Между небом и землей…

Встречая молодого человека на улице или в студии, он, видя его грустный вид, всегда приветливо улыбался ему. Таким образом он хотел морально подбодрить молодого человека, который производил впечатление забитого, растерянного юноши. Парень постоянно выглядел озабоченным, ходил как в воду опущенный. «Переживает из-за того, что работа не заладилась. Еще не обжился на новом месте, не освоился со своими обязанностями», – заключил руководитель. В такие моменты у него появлялось желание ободряюще похлопать молодого друга по спине, подобрать такие слова, которые могли бы рассеять все его тревоги. Сдерживала лишь необходимость соблюдения дистанции между начальником и подчиненным, а также опасение прослыть провинциалом в среде радиоработников. Поэтому Нафиков лишь мимоходом приветствовал молодого сотрудника равнодушным кивком головы.

У начальника забот по горло, поэтому ему не до чтения и проверки злободневных оперативных материалов. После Фаррахова можно не подметать: Фаррахов и соринки не оставит! Пропускает все, как сквозь сито, выправляет досконально, не пропускает ни малейшего огреха! Некоторые же, особенно из числа молодых, жалуются на него: дескать, «придирчивый без меры, нудный старикан» – «из моськи слона делает». Но Нафикова это не тревожило. Фаррахов – знаток своего дела! Профессионал! Фаррахов – надежная опора. Фаррахов требователен, а молодежи это не нравится. Поэтому, образно говоря, стог возводится как положено, не кособочится, не разваливается. Фаррахов – что дубовая подпорка. Глубоко корни пустил. Поэтому стог стоит крепко, сидит надежно, вписывается в окружающую среду, служит ее украшеньем.

Нафиков, хотя он в общем-то и доверяет Фаррахову, нет-нет да и почитывает материалы Инъяра для радиопередач. Он душой прикипел к молодому человеку. Было в нем нечто притягательное.

Перед ним – только что отпечатанная программа. Прочитав заголовок «Райсовет и строительство», он, довольный, улыбнулся: «Поэт, наш поэт». Он и сам удивляется своей привязанности к парню. Он инициировал разборку очерка «Почет». Не то что Гульсум Акрамовна, даже если сам черт станет умолять, он всегда будет стоять на своем. Затеял, было, дело ради шутки, а оно вон как все обернулось. Мнение Фаррахова и в грош не поставили. Безжалостный все-таки народ – журналисты. Он, видно, ослабил вожжи. Зеленая молодежь – и та пытается ерепениться. А вот теперь и новый сюрприз. «Райком и строительство». Интересно, как понимает производственную тему молодой поэт?

Начальник отказывается верить своим глазам. Фаррахов дал добро, а информация совсем сырая! Фаррахова пришлось крепенько взгреть за безответственность.

– Я, было, уже вычеркнуть твою передачу из программы собрался... Давай, поступим так: сейчас ты садишься на электричку...

– Магадей Нафикович, исключите передачу из программы...

– Как?

Инъяр повторил свои слова, после чего оба на некоторое время потеряли дар речи. Первым пришел в себя Нафиков.

– Ты что, меня круглым идиотом считаешь? Исключать или не исключать – это уж я как-нибудь сам решу. Кто же так с программой обращается? Это же документ! Наш план! – Нафиков потряс программой над головой. Фаррахов пожал плечами, делая вид, что это его не касается.

– А знаешь ли, что бывает за невыполнение плана? – Начальник брызгал слюной. – На заводе за такие дела урезают зарплату, лишают премии! У нас только прощают... А следовало бы выгнать с работы. И вас, и меня...

Нафиков после этого сказал:

– Идите!

Инъяр загрустил: как назло, и Гульсум Миграновна, зав. строительным отделом, на выезде. Она бы подсказала, что к чему, не поленилась бы все разъяснить подробно. Указала бы, на что следует обращать больше внимания.

*  *  *

Холод раннего утра вынуждал ежиться и укутываться поплотнее. Инъяр мерз на перроне, а сердце грызла тоска. На улицах города и на железнодорожном вокзале было пустынно. Охолонувшую, растревоженную душу ничто не в силах было успокоить, ни одно событие, никакая новость не могли рассеять его тревожные мысли. Войдя в вагон электрички, он сел на скамейку к окну и погрузился в свои думы. Тут его вниманье привлекли какие-то звуки. Это же пташка! Полевой воробей! Он снаружи долбит и долбит клювом промерзшее стекло вагона. Как бы просит: «Откройте, впустите меня. Глаза его блестят, перышки на загривке распушились. Обессилевшие крылья беспрерывно бьются о стекло. Сколько в нем настырности! Торопится, трепещет. Того гляди, клюв повредит или грудку поранит.

Инъяру стало жаль пташку. Она упорно хочет добиться своего, выбиваясь из сил. Бедненькая, судьба ее достойна сожаленья.

Электричка тронулась. Вспугнутый воробей вспорхнул и улетел прочь.

– Прощай, воробушек!

– Прощай, человече, счастливого пути!

– Прощай, птаха, удачного дня тебе!

Электричка мчится вперед, оставляя позади поля, леса. В неизвестность! Кто там впереди, что ждет его? Кто, с каким выраженье лица его встретит? Не отнесутся ли с неприятием к корреспонденту, который приехал в тот же район с той же задачей второй раз?

Вагоны, казалось, торопятся догнать рой мыслей Инъяра. Парень ушел в себя. Он как бы отделился от вагона и вознесся высоко в небо. И вот он уже плывет среди белых облаков, прямо по морю голубизны. Тело его осталось на скамье возле окна, а душа... Душа отделилась от тела и...

Мысленно он все еще в редакции. Из кабинета Фаррахова в кабинет Нафикова, из кабинета Нафикова в кабинет Фаррахова, потом все сначала... Обсуждает с начальником свою передачу. Фаррахов не особенно строг, к каждому слову не придирается, а Нафиков... Вот, погнал его снова в район... Нафиков – номенклатурщик, партийный деятель. Всю свою жизнь он только и занимался тем, что отдавал приказания. С подчиненными обращается, как ему заблагорассудится. Он считает, что партийный руководитель – хозяин не только самих корреспондентов, но и их мыслей и чувств, все вокруг обязаны думать только, как он, и делать все так, как он распорядится. Нафиков так смотрит на жизнь – значит, и остальные должны воспринимать ее так же! Он делает вид, что внимательно вычитывает текст передачи, для убедительности временами оценивающе произносит: «Так-так».

– «Трезвость – образ жизни», говоришь, значит, друг Инъяр. А что мы обнаруживаем в твоей передаче? Так-так...

Инъяр, затаив дыханье, ждет решенья своей участи.

– Так-так... А ведь концы с концами не сходятся. В начале у тебя все плохо, а в конце все изменяется к лучшему. И овцы целы, и волки сыты. Непонятна позиция автора, неясно, что он хочет сказать. Плохо! И эту передачу мы должны сейчас транслировать на всю республику? А народ о нас что скажет, а? Не поднимут ли нас люди на смех?

Инъяр молчал. Да и возражать смысла не было: начальник вошел в роль учителя, засыпал вопросами.

Когда они вышли из кабинета, Фаррахов стал успокаивать друга: «Не переживай, секретарь райкома, которого ты критикуешь, друг нашего председателя. – При этом он часто-часто заморгал глазами, напоминая мальчишку. – В наше время, бывало, каждую третью передачу вычеркивали».

Электричка мчалась вперед, в клочья разрывая встречные потоки ветра, отчего казалась похожей на скачущего коня с растрепанной гривой. Одна мысль тянула за собой другую, за одной историей тянулась другая.

ГУЛЬСУМ МИГРАНОВНА

Гульсум Миграновна ехала в уазике в дремотном состоянии. Дорога была расхлябана донельзя. Женщину укачивало, глаза ее сами собой слипались, тело съеживалось. Дальняя глубинка – Юмагузинские просторы. Только шофер начеку – он внимательно следил за дорогой... Доберутся до обеда или нет? Корреспонденту предстоит встретиться со многими людьми, распутывать замысловатые узлы. Едет по жалобе семьи в редакцию по поводу того, что ее выставили из квартиры на улицу в райцентре!

В машине укачивало, как в люльке. Конечно, хорошо ехать вот так, в полудреме... Глядя на Гульсум-ханум, можно было подумать, что ее перекатывает по волнам. Лишь перед выходом на пенсию довелось вот вернуться в родные края. Устроилась на работу в редакцию, надеясь на свои опыт и знания, а тут Фаррахов оказался. Еще многих подруг молодости здесь встретила.

Фуат ее буквально преследовал, как охотник, взявший след. Девушка стремилась всячески избегать встреч с ним, а молодой человек пытался встревать в любое ее дело, тем более что жили они в одном общежитии... К тому же и дружка у нее не было, который мог бы помочь, защитить ее. Она сразу же ушла с головой в учебу, безвылазно пропадала в библиотеке.

Фаррахов для нее был как соринка, попавшая в глаз. Член профкома, передовик учебы. Говорят, стишками балуется. Во все дыры встревает, куда ни кинь – везде он. А ей на дух не нужны Фуатовы преследования и порханья за ней, как бабочки.

Накануне праздника он явился с охапкой цветов и предложил: «Давай Новый год вместе встретим!» Гульсум категорически отвергла предложение. Фаррахов, оставив на столе цветы и гостинцы, демонстративно удалился. Мал, да удал... Крепкий орешек.

Не вышедшие ростом, как известно, упрямы до крайности. Своего не упустят. Когда в выходной вечер начались танцы, пришла и Гульсум с подружками. В этот раз Фуату удалось-таки ее зацепить. Будто вовсе спятил. Девушка сопротивлялась, пищала, а этот упрямец не унимался.

– Только на минуточку, Гульсум, на одно слово! – А глаза у самого масляные, голос ласковый, пытается прижаться к телу.

– Ой, отпусти руку!

– Гульсум!

– Сейчас закричу!

– Гульсум!

Ему пришлось отпустить ее, девушка бросилась в свою комнату. Парень – за ней... А в коридоре в самом разгаре танцы, кружатся пары, и никому нет дела до этих двоих. Общежитие гудит, студенты веселятся, встречают Новый год!

Девушка трепыхалась, как заяц, попавший в петлю. Гульсум только собралась запереть дверь на крючок, как парень возник на пороге. Как хищник, преследующий жертву, он запыхался.

– Гульсум, почему убегаешь?

– Немедленно выйди, сейчас же!

– Гульсум!

– Почему насильно врываешься?

– Гульсум!

– Позову милицию, напишу родителям...

– Гульсум, я хотел только сказать, что я тебя люблю.

– Не нужно!

Гульсум словно смотрела сквозь него, до нее донеслись только звуки тяжелых шагов, под которыми прогибались половицы. Как только за ним захлопнулась дверь, она поспешила закрыть ее на крючок. «Праздник завершился», – решила она про себя и начала раздеваться.

В этот момент снова постучали в дверь. Гульсум успела укрыться под одеялом.

– Ба, какими ветрами?

– Новогодними. Поздравляю вас, девушки, с праздником! Цветы вот принес.

– Спасибо!

– Что же вы не приветствуете меня словами: «Принеси в дом счастье, Дед Мороз!»?

– Ты разве Дед Мороз?

– Хо, Дед Мороз! Пустите!

– Девушки уже легли спать...

– Пусть встают, кто спит в такую ночь?

– Кого нужно?

– Гульсум...

– Гульсум спит, закрой дверь!

– Хо-о, Деда Мороза...

Возле двери затеяли возню, поднялся шум. Девушки стояли твердо.

...На пятом курсе он угрожал ей ножом.

– Если по окончании учебы за меня не выйдешь, отведаешь вот это на вкус...

Гульсум испугалась так, будто на змею наступила, но промолчала. Глаза ее загорелись, ее бросило в жар. Она изо всех сил пыталась взять себя в руки: она посмотрела прямо в зрачки Фуата.

– Вон как? Силен ‘молодец...

Парень не смутился, поигрывая кинжалом в руке, он продолжал:

– И тому долговязому скажи, чтобы больше в общежитии и глаз не казал.

– У тебя не спросили...

– Спро-си-те!

*  *  *

– Что «спросите»? – сердито спросила Гульсум Миграновна шофера. Тот лишь ухмыльнулся.

– Говорю, попросите, чтобы машину на ночь в гараж поставили, Гульсум Миграновна.

– А, в гараж? Так и скажи, а то я тут вздремнула немного. Уж прости.

– Ничего, идите. Вон райсовет. Там же и райком...

Пожилая журналистка с усилием поднялась и пошла, почти волоча ноги. Шофера удивило то, что немолодая терпеливая женщина внезапно ни с того ни с сего вскрикнула. У него это не умещалось в голове: этот крик никак не вязался с уравновешенным характером женщины. «Осторожная, немолодая женщина, оказывается, тоже может превратиться в мальчишку-шалунишку», – подумал про себя шофер.

ФАРРАХОВ И ИНЪЯР

Когда Гульсум Миграновна находилась в командировке, Инъяру пришлось пойти на планерку. Собрали всех заведующих отделениями. Те совместно работали над составлением программы передач.

Инъяру всегда были не по душе эти планерки. Каждый раз, когда он участвовал в них, не обходилось без того, чтобы ему не промывали косточки. С ним обращались, как с резаной курицей: ловко наступив на ребра, выдавливали все содержимое.

Начал Фаррахов:

– О чем думаешь? Где материал? – В присутствии Гульсум Миграновны он молчит, но зато отыгрывается на молодом сотруднике, мол, отдел не работает.

– В план не включил.

– Я и сам его не видел, наверняка он у Гульсум Миграновны...

– Вот, опять двадцать пять! Молодой, а на других сваливать научился.

Выяснилось, что материал был посвящен выборам. Собкор представил его давно, а в эфире передача еще не прозвучала.

Помнит: в тот день Фаррахов из себя выходил. Инъяр тоже не сидел сложа руки – искал. Перерыл весь отдел. А тут еще то и дело заходит Фаррахов и жужжит под ухом, как назойливая пчела. Жужжит над головой, садится на голову, начинает крутиться вокруг лампочки. Совсем из сил выбились в поисках – нет. Фаррахов уж отвел душу. С бешеными глазами он вертелся в кабинете, как юла.

– Осталось всего четыре дня, четыре дня! Выборы – это же политическая кампания. – Лицо его было бледным, глаза вот-вот вылезут из орбит. – Выборы – это... – Фаррахов из кабинета прямиком направился к Нафикову.

Нафиков вызвал и Инъяра.

– Где информация?

Инъяр смог только промямлить:

– Понятия не имею, даже в руках не держал, Гульсум Миграновна...

– Опять двадцать пять: на других сваливает.

Председатель в нерешительности: не знает, чью сторону взять.

– Поищите еще раз!

Нет, так и не обнаружилась пропажа. Фаррахов чего только ни изрыгал из себя – все напрасно.

Ладно, Инъяр – человек молодой. Терпит, все сносит. Фаррахов и собственным корреспондентам вздохнуть не дает. Это он достал того корреспондента, который подготовил материал о выборах – такая ходила молва по редакции.

Тот, оказывается, болел и находился дома. А Фаррахову вынь да положь материал о пьянстве. Собкор умолял его, просил:

– Фуат Сабгиярович...

– Нужен материал!

– Фуат Сабгиярович...

– Нужен материал!

– Фуат Сабгиярович, умоляю, потерпите немного, не в состоянии я сейчас ехать в командировку, сил нет, хвораю. Грипп, сердце...

– Нет, нет!

Когда уже надежд никаких не осталось, собкор отправился в командировку готовить нужный материал. Едва успев отправить его в редакцию, свалился в гостинице от сердечного приступа. Собкора отправили в город, но было уже поздно.

Эта весть передавалась из уст в уста в надежде, что Фаррахов поймет прозрачные намеки. Но Фаррахов сделал вид, что это его ничуть не тронуло. Он, что называется, и в ус не дул.

На планерке Инъяр дрожал всем телом, постоянно хватался рукой за сердце. Только одно вселяло в него радостную надежду: он снова увидит Ее! Она будет нежить его лучистым взором светлых глаз, приятный ее голос будет ласкать его слух... Светлый лик ее напоминал полную луну, а в звуках ее говорка ему слышались и приятный шорох ветров, и мягкий шелест набегающей на берег волны. Его ожидает новая встреча с ней. Какое счастье – его мечта сбывается!

Она все еще сидит за рабочим столом, вроде бы и не реагирует ни на что. А лицо разрумянилось, пышет жаром. То ли от волненья, то ли от жары...

Только смотреть на нее уже одно удовольствие. Черные брови, темные ресницы. Прямо идеал Инъяра! Материализация образа, который жил в душе. У Сакины худощавое личико, тонкие в ниточку губы, негустые брови. Видно, мечтательные и пылкие натуры и должны так выглядеть... В мечтах он уже сделал ее своей избранницей, осталось заслать сватов.

– Инъяр! Слышь, Инъяр! Готов ли журнал «Советы и жизнь»? – это Фаррахов. Голос его доносится откуда-то издалека, из-за скал.

– Вместо него мы включили передачу «Благодать жизни»...

– Какую еще «Благодать жизни»? Кто автор?

– Я!

– Ты? А где радиожурнал?

– Вы же сами его и завернули...

– Я спрашиваю, готов ли материал?

– Нет!

– Да ты чем занимаешься? За целую неделю даже журнала не подготовил!

– ...

– Давай журнал! – Фаррахов обращаясь к Нафикову, говорит: – А здесь вставим «Советы и жизнь». Радиожурнал.

– Написали.

Он советовался с Гульсум-апай: эта передача должна быть посвящена судьбе человека, счастливым и несчастливым семьям. Инъяр задумался. Гульсум Акрамовна свое мнение высказала, внесла некоторые коррективы. Инъяр, было, воспрял духом...

Он боялся поднять голову. Поднимет – могут угадать его мысли. А откроются тайны – все рухнуть может.

– Инъяр! Еще... Как называлась та передача?

– Не знаю.

– Вот так редактор! – развел руками Фаррахов.

– Ладно, пошли дальше. От него толку, как от козла молока. Только глаза мозолит. Вот вернется Гульсум Акрамовна...

Инъяр удивленно моргает глазами. Его особенно удручает то, что публично приходится выслушивать такие обидные слова. Другое дело, если бы Она не была свидетельницей его позора...

Сакина спокойна, красива, дышит ровно. Во всем ее облике угадываются терпеливость и нежность. Ее ничто не заботит, не гнетет. И лишь легкий румянец не сошел еще с ее лица, он распространяется на скулы, охватывает шею. Сама жизнь, сама нежность в самом соку – она несравненна. Похоже, что она старается упрятать свои чувства как можно глубже в себя. Невозмутима на вид, зато внутри – вулкан! Посторонний глаз просто не может заметить этого.

Снова до слуха Инъяра доходят звуки голоса. Тихий кабинет оглашается голосом Фаррахова:

– Я поручал Зубаю подготовить материал о товарах ширпотреба...

– А я написал о подсобном хозяйстве завода! – говорит Зубай.

– Друг мой, а что значится в твоем квартальном плане? «О снабжении товарами широкого потребления на заводе “Уфасельмаш”». Кто должен выполнять план?

– Ладно, Фуат Сабгиярович, – отреагировал наконец восседавший во главе стола Нафиков, тяжело вздохнув. – Все равно тот же завод. Пошли дальше.

ФАРРАХОВ И ЗУБАЙ

Он всегда первым выходил на остановку. Шофер первым видел его. Фаррахов первым заходил в автобус, садился на первое сиденье. Автобус мчался вперед. На остановке подсаживались его коллеги, салон автобуса постепенно заполнялся.

И в редакцию он заходит первым. Раздевшись и повесив одежду на вешалку, он настежь распахивает дверь кабинета. Пусть знают, что он рано приходит на работу, пусть берут с него пример!

Прежде всего Фаррахов принимается за материал Инъяра «Смысл нашей жизни». Парень постарался, а поэтому прочитать нужно обязательно. Очерки о счастливых и несчастливых семьях, замужних и одиноких женщинах... Инъяр в пух и прах разносит одиночек. Дескать, одиночки – все равно что птицы с обломанными крыльями. Участь их безрадостна, печальна.

Да и дети, которых они воспитывают, не могут испытывать душевного комфорта. Они растут, не ощущая душевной теплоты и ласки.

Фаррахов с этим не согласен. Неужели уж одиночки вовсе лишены душевного тепла, а их дети более ущербны, чем у остальных? Корреспондент явно несправедлив, этим самым он обижает людей. Ни вежливости, ни благовоспитанности, ни учтивости нет и в помине.

Фаррахов не завизировал материал, а взял да и отнес его самому Нафикову. Пусть председатель сам решает! Какое бы решение он ни принял, в правых окажется он, благо ему отпущено право судить.

В кабинете председателя он обнаружил Зубая, сидевшего напротив шефа. Фаррахов заметил, что эти двое нашли общий язык, сошлись друг с другом и довольны.

Зубай хотя и вырос в поселке, но обладал манерами городского жителя. Аккуратен, вежлив, всегда опрятно одет: самому еще и тридцати не исполнилось – волосы отрастил до самых плеч. Глаза часто становятся масляными, как у кошки. Взгляд его сразу завораживает, притягивает, приручает человека. Ты начинаешь забывать об окружающем, суетность отодвигается прочь, заботы и грустные мысли будто бы рукой разводит. Зубай производит на окружающих впечатление ласковой женщины. Возле него начинаешь расслабляться, тело и душа как будто начинают таять. Зубай обладает мягкой манерой речи, приветлив, улыбчив. Его даже запросто можно принять за женщину. Очень спокоен, умеет обходить острые углы, не давит и не пытается никого унизить.

Нафикову он тоже нравится. Он частенько приглашает его к себе, и они подолгу толкуют о чем-то. Зубай всегда подберет нужные слова. Говорит убедительно. Тревожные мысли рядом с ним рассеиваются, словно туман, тревога на сердце исчезает. С ним чувствуешь себя легко, комфортно. Нафиков явно приблизил к себе этого корреспондента.

– Гульсум Миграновна на пенсию собирается, – сказал он многозначительно, обращаясь к другу.

– Пусть еще немного поработает. Опыт у нее солидный, пишет гладко. И в коллективе уважением пользуется.

– Говоришь, пусть еще поработает?

– Пусть поработает, – заявил Зубай уверенно.

– А у нас тут идея одна постепенно вызревает... – Нафиков продолжал гнуть свое. – Сосватать тебя на ее место! Ведь потянешь же?

– Не знаю... – Зубай вздрогнул, волосы на загривке встали дыбом, как у бухарского кота, посмотрел по сторонам.

– Так сразу сказать...

– Ладно, коли так... – Нафиков протянул другу руку и долго не отнимал ее от мягкой женственной ладони. – Как решишь, скажи. Не тяни!

*  *  *

Выйдя из кабинета Нафикова, Фаррахов почувствовал себя униженным. Смешно же: председатель предпочел остаться наедине с неразговорчивым корреспондентом, а от него избавился, как от назойливого мальчишки. Нафиков проводил его взглядом до самой двери.

Фаррахов – заместитель председателя, правая рука Нафикова, а Зубай – простой корреспондент. Даже и не заведующий отделом. Зелен еще. Нафиков приближает его к себе, советуется с ним. Сидят вместе такие довольные. Разговорам нет конца. Зубай пронырлив: умеет втереться в доверие к начальству, прямо змея, которая тянется к теплу.

Фаррахов был опозорен. Нафиков отодвигает его в сторону! Фаррахова провели вокруг пальца, как ребенка, которого приручают игрушками.

Фаррахов схватился за сердце. От сильных переживаний оно стало пошаливать. Спокойно, сердце, успокойся, пожалуйста. Тебе, видно, нелегко переживать такое унижение, терпи...

Фаррахов закрыл глаза. Долго сидел, застыв в одной позе. А тут еще та оперативка из головы не выходит.

Разбирали очерк Инъяра. Как держится Нафиков... Нафиков тянет, наотмашь не бьет... Нафиков не защищает, а наоборот, подталкивает к пропасти.

Фаррахов так и не смог успокоиться, не в силах был освободиться от пут, которыми крепко затянули его вьюны. А те продолжали обвивать его. Душат! Нафиков не поддерживает, а шельмы, знай, нападают и нападают... Стоило ему поставить на место Инъяра, как Зубай...

...Спустя некоторое время память возвратила Фаррахова в годы юности – в далекую, оставшуюся за голубыми озерами, сказочную страну. Гульсум – гордая и красивая. Как скала, до которой просто так не доберешься. Стоишь прямо перед ней, запрокинув голову, пока не слетит шапка. Душа рвется ввысь, начинают прорастать крылья. Только взлетай, давай, устремляйся стрелой в небесные выси! Завоюй эту высоту, парень!

Эх, мечты, мечты! Эта вершина – ведь она и есть предел его мечтаний...

Фаррахов уже давненько, облизываясь, охотился за этой птичкой! Но так и не удалось подстрелить ему эту райскую птаху, взять эту скалу... В те времена, когда он на последнем курсе пригрозил ей ножом, надежда, кажется, встрепенулась в нем. Гульсум, упрямая Гульсум, тихонечко отвернулась от него и ушла. И не сопротивлялась, но и не поддалась. Да и вообще не придала значения угрозам молодого человека.

Парень раздевающим взглядом посмотрел ей вслед. Взглядом он проводил воздушное создание до самой калитки, ведущей в яблоневый сад. Девушка, горделиво подняв голову, мягко ступала по земле. Ее косы, худенькие плечи даже не шевельнулись. Она затаилась, как белая лебедушка, а затем постепенно и очень медленно исчезла за горизонтом. Впечатление создавалось такое, что она уходит навечно, исчезает из жизни молодого человека. В этот момент парня охватило желание броситься за ней, догнать и вернуть. А если и на этот раз она не согласится, то даже принести ее в жертву любви – даже такие мысли приходили ему в голову.

Голова его раскалывалась, в горле пересохло, дыханье стало прерывистым...

Наточить нож и погасить солнце! Погасив солнце, бросить судьбу в объятья темноты. И самому после этого броситься в бездонный омут. Эта мысль пронеслась у него в голове как молния, словно раскроив череп. Он вдруг растерялся, сник.

Обруч обреченности лишь постепенно отпускал его из плена. А если говорить откровенно, то он, видимо, испугался.

Гульсум, неспешно ступая, ушла от него. Будто мощная морская волна со всей силой ударила в самую грудь берега и откатилась, ушла в бездну. В самую середину моря, к тем, кто были близки ей.

Тогда Фаррахов был уверен, что навсегда потерял любимую, что она навеки исчезла из его жизни. С годами и чувства притупились, и душу его, казалось, заполонили другие заботы. На его плечи грузом легли будничные обязанности, семейные тяготы. Фаррахов отяжелел, остепенился. Чем выше он поднимался по служебной лестнице, чем солиднее были занимаемые им посты, тем больше успокаивалась его душа, а тело уже далеко немолодого человека постепенно оставляла мужская сила. Он был уверен, что уже все забыто, с прошлым покончено раз и навсегда, все былое ушло за пелену тумана.

Все ведь преходяще в этой жизни: и молодость, и любовь, и влюбленность, и печаль-тоска. И тревоги, и мученья, и сомненья исчезают, чувства стираются. А потом все забывается. И наступает время, когда все обращается в снега, в песчинки. По весне эти снега превращаются в росяные капли, увлажняют зеленые побеги, смывают те самые песчинки, и они укрепляют корни растений... Но с приближением осени зеленые ростки вновь пожелтеют...

Снова гаснет, слабеет, прерывается дыхание. Кругом – один белый снег да белая смерть.

Фаррахов думал, что он выбросил из памяти все, что было, освободил душу... А когда не думаешь об этом, и жить становится легче!

ФАРРАХОВ И ИНЪЯР

Что ты за человек, Инъяр? Что за тип? Из какой породы ты отлит? Зачем ты молодец-удалец заришься на чью-то жену, изводишь себя? На чужую законную жену... Разве это дело? Ты равнодушен ко всему, что происходит на оперативке, ты все красавиц высматриваешь, ловишь взгляды, будто петлей затягиваешь.

Хорошо Инъяру, душа оживает от теплых чувств. После некоторого времени пребывания в таком мечтательно-радужном состоянии он начинает сам себя терзать. Придя в состояние ясного сознания, он пытается трезво оценить свое состояние. Что он вытворяет, что ему нужно? У Сакины есть муж и ребенок (еще, наверное, совсем маленький), которые ждут ее дома. А он – влюбился! Тоже мне, влюбленный!.. А если люди заметят, что они скажут? А что сама Сакина подумает? «Фантазер ты, глупец, Инъяр», – так, наверное, она скажет. Как ты посмотришь тогда в глаза своим коллегам? Предательство или легкомыслие – неужели это твой девиз? Ну, дурная твоя голова! И ты считаешь это достойным поступком – заигрывать, вместо того чтобы любить, игнорировать других людей? В кого это ты пытаешься влюбиться, какое имеешь право?

Инъяр, вздрогнув, осмотрелся по сторонам. Заветные чувства уступают место тревоге. Ведь он же находится в двусмысленном положении, в самом что ни на есть смешном. А если серьезно подумать, то ведь он находится между предательством и дурачеством. Сколько себя помнит, он всегда старался быть аккуратным, учтивым, морально чистым. У него и в мыслях такого никогда не было, чтобы учинить другому подлость, напакостить. А тут же он намеревается посеять раздор, накликать на них беду... Если Сакина почует это, какова будет ее реакция? Она возненавидит его, готова будет разорвать его на части зубами, спалить его своим огненным взором. Нет, она не снесет унижения, проклянет его на веки вечные... Кто на чужое счастье посягнет, тот есть самый настоящий бродяга... Он же стремится разрушить отношения между мужем и женой. Проклянут, проклянут тебя и коллеги, отторгнут от себя, Инъяр!

Оперативка идет своим ходом, а у Инъяра лопается терпение. Он же сам дал себе слово и опять нарушил свою же клятву. Чего он добивается? Молодой парень не сводит глаз с чужой жены. Срам! А она такая загадочная. Понять ее, докопаться до ее сути невозможно. Ее щечки, волосы навевают негу, ее взоры такие страстные... Чувственная, нежная! Ее щеки, эти ямочки на кругленьком, словно яблочко, личике... Нет, ничего не нужно, трогать, прикасаться запрещено. Для него существуют только ее колдовские глаза, приветливое выражение лица. И это естественно! И это – рядом с ним. Она светлая, порядочная, в ней для него заключен целый мир. Она принадлежит этому миру. Сакина принадлежит мужу, Инъяру, Фаррахову, Зубаю! Она есть красота, принадлежащая Вселенной! Ее лицезреет весь мир, ею вправе восхищаться вся Вселенная.

Инъяра бросает то в жар, то в холод. Какая это пытка и какое сладостное чувство! Как таинственен этот мир, что за тайны сокрыты в нем?

Как обычно, ближе к концу зампред Фаррахов приподнялся с места.

Он не поленился от корки до корки прочитать материал передачи «Смысл жизни». Положительно оценивает труд молодого автора. Он говорил долго, с явным удовольствием. Имеет право: заместитель на каждой оперативке подводит итоги всем передачам. Его боятся, в комнате стоит такая тишина, что слышно, как пролетит и муха.

Тишину взрывали слова:

– Наш корреспондент начинает передачу словами великого писателя: «Все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая семья несчастлива по-своему», – Фаррахов говорит с воодушевлением. Слова вылетают одно за другим, и каждое попадает в цель. В зале стоит гробовая тишина. Кому-то она безразлична, кто-то злорадствует.

 – Смысл жизни – в семье. Автор излишне ударяется в философию: «Одиночкам труднее полноценно воспитывать детей... Дети, выросшие в таких условиях, отличаются унылостью, они более мрачны... Такие дети в жизни все равно чувствуют себя неполноценными, ущербными. В любом случае, найти своего партнера, свою вторую половину гораздо предпочтительнее». И в самом деле, семейные пары – счастливы, они являются украшеньем жизни. Спору нет. Но одиночек у нас тоже достаточно много, не счесть числа семьям, в которых безвременно умирает один из родителей... И что же – мы должны их сейчас подвергать критике по радио? После войны мы тоже росли в семьях одиночек, отцы многих детей не вернулись с фронта, а сейчас мы живем отлично, и воспитание добротное получили, и образование, словом, не хуже других...

– Простите! – прервал Нафиков Фаррахова. – Фуат Сабгиярович, я лично вычеркнул этот пассаж из очерка. Так ведь, Инъяр?

– Я говорю о том, что я лично слышал в эфире.

– Инъяр, я же велел тебе сократить эту часть, почему ты этого не сделал? Ладно, кто еще хотел бы высказаться?

Слово попросила Гульсум Миграновна. Инъяр сидел, съежившись, будто промок под проливным дождем. Видно, что Гульсум Миграновна волнуется. Лицо разрумянилось, губы побелели.

У Инъяра затекло все тело, уши заложило, как будто он попал то ли в омут, то ли находился на дне каменной темницы, зрение и слух словно отключились.

Неизвестно, сколько времени он пребывал в таком состоянии, прежде чем постепенно не стал приходить в себя.

– Зачем урезонивать, ограничивать? На нравственные проблемы у каждого свой взгляд... Абсолютных канонов не существует. Сколько людей, столько и мнений. Истина. Философия – она на то и философия: каждое живое существо видит жизнь по-своему, открывает ее для себя по-своему. Выражает свое отношение... Мысль человека не может подчиняться никаким системам, общественным установлениям, допускает отклонения от последних.

Воображению человека нет пределов.

Гульсум-ханум выступала запальчиво, однако расшевелить аудиторию не смогла.

– Фуат Сабгиярович, то, что Инъяр считает «журналистом», это не столь важно. Напротив, пусть они, молодые, таковыми себя и считают. Пускай гордятся этим. Только такие становятся достойными людьми. Наоборот, мы должны воодушевлять молодежь. Пусть Инъяр и впредь готовит такие же дискуссионные материалы!

Казалось, что Гульсум Миграновна принялась советоваться с коллегами как со своими сверстниками.

– Опять же, что касается счастья, то и у меня, и тебя, и даже у холостого Инъяра о нем свое понятие. И пусть он высказывает непривычно смелые мысли, не осторожничает, простим ему это. Пусть философствует! Мы, корреспонденты, склонны увлекаться сухой информацией. Выстраиваем факты, пишем репортажи, берем интервью, анализируем. Какие причины стоят за фактами? Ни сами их не видим, ни другим не раскрываем, не побуждаем слушателя к размышлениям, восхищению, даже к потрясениям. Радио – это же не простая фотография.

Инъяр воспринимал слова Гульсум Акрамовны как волшебную сказку. Сердце его оттаяло. Это выступление прозвучало для парня благозвучной поэмой.

*  *  *

На самом деле, Инъяр не сократил ту часть, о которой упомянул Нафиков, – сделал по-своему. И в эфире передача прошла в оригинальном варианте. Инъяр стал ждать, когда его вызовет председатель. На воре шапка горит: он признает свою вину. Нафиков тянет. Инъяр мучается: ведь ждать хуже всего.

ДЕТИ

Их причастность к коллективу обнаружилась неожиданно. В один из вечеров, когда сыпала снежная пороша, они обходили улицы вечернего города. Нынче радиожурналисты – дружинники. Группа разделилась на две половины, но Зубай и Сакина остались вместе. Зубай был командиром дружины: ежегодно он принимает на себя эту общественную обязанность. Идет в отделение милиции, получает повестки, составляет список. Вот и сегодня он проявил такую инициативу, а сам пошел впереди. У командира и чувство гордости оживает, и авторитет повышается: может быть, поэтому и молодая женщина от него не отстает. Они вместе, в одной группе.

Инъяру кажется, будто идут они, взявшись под ручку... Оба бесконечно довольны, им приветливо улыбаются все дома, весь окружающий мир приветствует их. На груди, на отворотах пальто сверкают белые звездочки, в волосах запутались жемчужинки инея. Сакина, как сельские девушки, накинула на себя пуховую шаль. Возможно, поэтому и кажется она совсем молоденькой. Улыбается, радуясь то ли падающим снежинкам, то ли свежему воздуху. И хотя она испытывает чувство некоторой неловкости от бросаемых на нее нежных взглядов, не перестает улыбаться. Рядом с ней ревнивые женщины, разрумянившееся от нахлынувших чувств лицо молодого человека – но все это ее ничуть не смущает. Она испытывает приятные ощущения от осознания своего счастья, своего звездного часа, от лучезарного вечера, свежего воздуха. Знай себе улыбается. Забыв о будничной суете, она наслаждается открывающимися перед ней картинами, готова заключить в объятья и небо над головой, и бесконечный этот мир, и этот задумчивый город.

Инъяр заметил, что она еще больше похорошела. В эти минуты в душе его не было ни враждебности, ни зависти, а жили только мечты о счастье, неизъяснимое ощущение радости. Они бродили по заснеженным улицам, утопая в нежных ощущениях, взявшись под ручку. Где-то около десяти часов они дошли до автобусной остановки и стали ждать. В этот момент Сакина воскликнула:

– Товарищи, это мой автобус! – Тут же оживился и Зубай:

– Мне тоже в ту сторону! Сдайте повестки в отделение милиции и по домам!.. – успел он крикнуть, уже запрыгнув на подножку автобуса. Из группы кто-то в шутку крикнул:

– Ясное дело, вам в одну сторону! – Все рассмеялись. А Инъяр, не будучи уверен и не зная, на самом ли деле этим двоим по пути, не успел даже очухаться.

– Пока!

– Пока!

Автобус отошел, группа, оставшись без командира, рассыпалась в разные стороны. Дружинники исчезли в мгновенье ока. И только Инъяр сиротливо остался торчать на пустынной улице.

Они, проехав две остановки, сошли с автобуса. Снег падал не переставая. Игривые, шаловливые снежинки, собираясь стайками, приближались к земле. Можно принять их за озорных девчат-танцовщиц. Они и тебя завлекают, манят за собой в круг. Ах, озорницы! Ведут себя совершенно неуправляемо. Они заполонили весь небосвод, всю молчаливую Вселенную и устремляются оттуда все ниже и ниже, к земле. Издали подмигивают тебе, танцуют вокруг тебя, кружатся, задирая юбчонки. Они совершают свои круженья под звуки только им ведомых мелодий, соединяются друг с другом. Девицы-красавицы, вошедшие в плясовой круг, да и только! В белоснежных нарядах, со светлыми лицами. Кружатся, кружатся и кружатся...

– Я поймала, я поймала, – верещит Сакина.

– Я тоже!.. – вторит ей Зубай.

– Вот, посмотри, как их нужно ловить! Вот! – Зубай гоняется за снежинками. Они же ускользают, уворачиваются. Но все же ему, кажется, удалось зацепить одну из этих стройняшек. Ох и шустры!

– Ты лови их ладонями! – мудро советует Сакина. – Вот так! – Она протягивает светлую звездочку на своей варежке Зубаю. Ее спутник, взяв ее за варежку, на некоторое время замирает. Затем вместе со звездой прижимает ее к своему лицу. Сакина хохочет. Ей приятно, они забывают обо всем на свете.

Видно, приятно было находиться в объятьях сильного мужчины: от нахлынувших нежных чувств она не переставала хохотать:

– Ха-ха-ха... Хи-хи-хи...

 Дрожь пробежала по телу Зубая, руки его тряслись. Он все крепче прижимал к себе драгоценную подругу, находившуюся в его объятьях. Голова его закружилась, глаза закрылись. Он словно захмелел от сока, который он высасывал из ее сочных губ. Его уносило куда-то в безбрежные дали. Почему-то глаза его закрылись, разум помутился, в ноги вступила слабость, он еле удерживался на ногах. Но не мог никак оторваться от губ, источавших ягодный вкус. Этот вкус пронизывал всю его суть, переворачивал всю его судьбу. Он позабыл о приличии, а поскольку молодая женщина не сопротивлялась, все в нем воспрянуло, он просто ошалел. Всем телом он отдался во власть нежных и таинственных чувств.

Легкость и сладостные чувства охватили парочку. Мягкое, как вата, податливое тело еще крепче прильнуло к Зубаю. В этот миг весь окружающий мир, вся бездонная Вселенная стала его собственностью; она уменьшилась в размерах до такой степени, что вся уместилась в его объятьях.

Сакина тоже чувствовала себя счастливой. Казалось, что их тела, пышущие жаром губы слились воедино. Это ощущение было одновременно и сладким, и мучительным, оно влекло их в какую-то неизвестность.

В этой неподвижной позе они превратились в единое существо, облаченное в белые одеянья. Снежный покров укутал Снегурочку поверх пуховой шали еще одним покрывалом, как бы накинул на нее второе пальто. И молодой мужчина напоминал истинного Деда Мороза! Безбрежный белый мир все больше и больше утопал в белых снегах.

В полной отрешенности от мира, они напоминали две сросшиеся березки посреди белоснежной Вселенной. Время остановилось для них, отодвинулись и исчезли мелочи, будничные заботы, все тревоги и переживания ушли в небытие: остались только безграничный белый простор да страна светлой мечты.

*  *  *

Поведение Сакины во время дежурства повергло Инъяра в настоящий шок. Его возлюбленная, не стесняясь никого, взяла под ручку Зубая и уехала вместе с ним домой!

Инъяр не находил себе места в этот вечер, не знал, куда приткнуть голову. Всю ночь он бредил, не мог заснуть. В голову лезли всякие мысли, рисовались странные картины. Будто Сакина и Зубай спешат на вечеринку, заходят на квартиру знакомых и уединяются там, запершись на замок. Будто Зубай осыпает Сакину ласками, как свою собственную жену... Ладно, один Бог свидетель тем событиям! Инъяр тяжело переживает, Инъяр в полной растерянности ходит взад-вперед по комнате. То к двери подойдет, то к окну прислонится.

Молодой человек едва дождался утра.

*  *  *

Любовники стали часто встречаться и после этого случая; Сакина знала, чего хочет, Зубай – мужчина деловой: уж он найдет и повод, и возможность. Бывало, даже во время обеденного перерыва они встречались тайком на квартире. Два молодых сердца уже не могли обходиться без свиданий, взаимных ласк и нежностей. У Зубая в городе знакомых и друзей много, найти место для любовных встреч – это его обязанность. Сакина самым важным считала умение уйти от «хвоста». Она обладала исключительно тонким чутьем: «Чтобы и комар носу не подточил!» – таков был ее девиз.

Тем не менее после того дежурства в коллективе пошли разные толки. Стоило только теплому течению тронуть только что затянувшийся ледок, как образовалась небольшая полынья. Она стала увеличиваться в размерах по направлению ветра. У людей ни стыда ни совести, не боятся ни бога, ни черта, знай себе пережевывают сплетни. И хотя видели-то их вместе, может быть, краем глаза, за руки, ноги, как говориться, не держали, а историю раздули так, будто сами были свидетелями и застали их на месте преступления. На каждый роток не накинешь платок: язык без костей – мелет и мелет, что ни попадя. Правда ли, нет ли – знай косточки перемывают. Естественно, что слух окольными путями дошел до мужа Сакины.

Сакине пришлось объясняться, доказывать, что в ее коллективе нашли приют такие подлые твари, «которые умирают от зависти, и оттого всячески стремятся разрушить размеренный ход нашей семейной жизни». Муж ее – богатырского сложения мужчина – не придал данному факту ни малейшего значения, не стал поднимать шум, ни один мускул на его лице не дрогнул.

«Чего уж там, было – прошло», – такова была его реакция, и этим бы все и ограничилось, если бы после этого про Зубая и Сакину не поползли совсем уж зловещие слухи. Мол, между Сакиной и Зубаем завязались интимные отношения, мол, они встречаются и милуются на тайной квартире.

Как говорят, ложка дегтя портит бочку меда. Эти слухи нарушали мирное, спокойное течение жизни молодого поэта, отравляли его светлые дни. Среди белых облачков не бывает дымовых пятен, даже какой-нибудь темной соринки. Мир прозрачен и светел, как стеклышко.

На душе у Инъяра всегда царили чистота и размеренность – а тут словно его облили из помойного ведра, бросили в эту чистоту комок грязи и взбаламутили ее, эту чистую заводь. Любая хула в адрес Сакины стала будоражить, тревожить его душу. Он-то, дуралей, верил в ее чистоту, ангельскую искренность, честность, возвышал ее, а безжалостные, алчные людишки своими грязными лапами пытаются тискать ее, насильно утопить, унизить! Молодое сердце всячески сопротивляется, не хочет сносить унижения: трепещет, задыхается. Душа в растерянности, вянет, пропадает. «Куда же смотрит муж Сакины, о чем он думает?» – эти вопросы не давали ему покоя. Он не знал, верить ему или не верить этим странным слухам. Его любовь все время рядом с ним, она дорога ему, он счастлив тем, что имеет возможность видеть ее. Он следил за каждым ее шагом, ловил каждое ее слово. А шлейф сплетен...

На душе его скребли кошки: будто в бочку меда бросили ложку дегтя. А деготь начал растворяться в бочке.

(Окончание в следующем номере)