№8.2025. Андрей Баранов. Путями сердца своего

Казалось, время в «Погребке» остановилось. Всё те же пять ступенек вниз, всё тот же вечный полумрак, всё тот же кофе, до сих пор приготовляемый по старинке в турке без всех этих новомодных кофейных аппаратов, даже музыка та же – «АББА», «Джой», «Битлз» – только теперь это воспринималось не как западный шик, а как милое советское ретро.

Когда глаза Марка привыкли к полумраку зала, он увидел Назара, сидящего за столиком в углу. Внешность друга диссонировала с застывшим временем ретро-бара. Марк поймал себя на глупой мысли, что это несправедливо: всё вокруг осталось таким же, как тридцать лет назад, а его друг изменился, он как будто ожидал встретить здесь не седого грузного мужчину под пятьдесят с тщательно скрываемой лысиной и глубокими морщинами на лице, а всё того же смуглого черноволосого юношу с восторженно горящими глазами и открытой улыбкой.

Наверное, примерно то же самое подумал Назар, заметив подходящего к столику Марка, потому что его улыбка была слишком печальной, а в глазах затаился немой вопрос.

Они заказали бутылку водки «Русский стандарт» под острые холодные закуски и начали свой неторопливый мужской разговор, как будто расстались только вчера.

Дружба – поразительное явление! Люди могут не видеться годами, но стоит им встретиться – как сразу короста, наросшая на душах за эти годы, начинает трескаться и ломаться, сквозь неё прорастают давние чувства, мысли и мечты, и вот уже они видят перед собой не убогую потрёпанную оболочку, а саму душу, такой, как она была задумана Богом и какую они полюбили всем сердцем на взлёте своей жизни, когда им ещё казалось, что весь мир создан для них, а впереди ждут одни победы и великие свершения.

– Ну, рассказывай, как ты сам? – задал вопрос Назар после первой.

В самом вопросе, в тоне, котором он был задан, в сочувствующем взгляде назаровых глаз Марк почувствовал, что тому уже всё известно.

– Ты что, уже в курсе? – ответил он вопросом на вопрос.

– Звонила Инга, плакалась Лизе. Они же теперь почти подружки.

– Да, угораздило меня на старости лет, – глубоко вздохнул Марк.

– А может, не стоит пороть горячку? Тётки тётками, а семья семьёй? – попытался ободрить его старый друг.

– Легко тебе говорить, Назар. Это ты у нас донжуан – можешь любить всех женщин одновременно и внушать каждой, что она единственная и неповторимая. Как тебе это удаётся? Ведь ни одна брошенная тобой женщина не считает себя обиженной и сохраняет к тебе самые тёплые чувства! Вы даже дружить умудряетесь! А Лиза, неужели она ничего не знает? Ведь это невозможно! Догадывается наверное – а всё равно любит и живёт с тобой! И дети у вас замечательные! В чём твой секрет, Назар? Поделись! Может быть, и я научусь так жить?

– Нет, брат, не научишься. Это врождённое. Я и сам не знаю, как у меня это получается. Не поверишь, но я до сих пор люблю свою жену больше всех женщин на свете. Может быть, она и не знает ничего, а может быть, просто не хочет знать, а может, прощает меня, дурака. Но, понимаешь, я за неё что угодно отдам, даже жизнь. Не задумываясь.

– Жизнь отдашь, а верность сохранить не можешь.

– Вот такой я уродился. Ничего не могу с собой поделать. Я ведь специально ни одну женщину не завоёвываю, но, когда они начинают вдруг смотреть на меня особенным взглядом, который я замечаю мгновенно, я уже не могу остановиться, пока не добьюсь своего, причём никаких обещаний я никому не даю с самого начала, поэтому отношений хватает ровно настолько, насколько женщина продолжает смотреть на меня этим взглядом. И когда он потухает, а он обязательно потухает рано или поздно, я замечаю это в ту же минуту, и, знаешь, главное – вовремя уйти – это ещё важнее, чем вовремя остаться.

– А вот у меня так не получается. Наверное, я окончательно влип, как муха в яблочный сироп. Не могу выпутаться. Да и не хочу. Я люблю обеих своих женщин, люблю с одинаковой силой и не могу расстаться ни с одной из них.

– Да, брателло, ситуация у тебя патовая, – искренне посочувствовал Назар. Он ощущал боль своего друга почти как свою, и ему всем сердцем хотелось помочь, но он не знал, как это сделать.

К этому моменту бутылка, которую они заказали, уже опустела наполовину, и разговор становился всё более задушевным и доверительным.

Наконец, Назар посмотрел на часы, присвистнул и сказал:

– Уже половина двенадцатого! Мои, наверное, меня потеряли!

Час назад он звонил Лизе и сказал, что сидит с Марком и скоро приедет, и сейчас очень удивился, что прошёл уже целый час. Они вызвали такси. Назар вышел у своего дома, а Марк направился к ненавистной ему гостинице.

Он не помнил, как поднялся в номер, как добрался до кровати. Тяжёлый алкогольный сон потащил его из кошмара настоящего в сложные и запутанные лабиринты прошлого.

 

14

 

На доходы от бизнеса Марк смог купить себе трёхкомнатную квартиру в неплохом районе, сделал евроремонт, обставил комнаты современной мебелью в стиле hi-tech. Марк был холост, и потому оба женатых друга с удовольствием приезжали к нему в гости по вечерам, чаще всего прямо из офиса, не заходя домой. Забегали на огонёк не только старые, но и многочисленные новые приятели и знакомые, приносили с собой выпивку и деликатесы, редкие лицензионные диски и видеозаписи последних голливудских боевиков. В Марковой квартире их привлекал установившийся тут дух свободы. Гости слушали музыку, смотрели фильмы, непринуждённо общались. Попутно возникали новые планы и бизнес-идеи, но не это было главным содержанием вечеров – мужчины, утомлённые своими семейными и профессиональными обязанностями, приходили сюда скорее отдохнуть, чем продолжать трудиться в нерабочее время.

В этом своеобразном мужском клубе постоянно присутствовали девушки, только жёнам вход сюда был закрыт. Друзья называли квартиру конспиративной и не горели желанием видеть спутниц жизни ещё и здесь. Это получилось как-то само собой. Непонятно, как возникают между людьми обычаи и табу, но, раз установившись, они не меняются потом годами. Никто из друзей не договаривался между собой не приводить в Маркову квартиру своих благоверных, но эта традиция ни разу не была нарушена ни одним членом клуба за все годы его существования, а просуществовал клуб без малого пять лет!

Девушки играли в жизни мужского клуба важную роль. Они оживляли долгие зимние вечера в Марковой квартире летними красками своих нарядов и косметики, весенними запахами духов и милым птичьим щебетанием. Одним своим присутствием они заставляли мужчин быть элегантными, подтянутыми, остроумными и тактичными. Они добавляли вечерам веселья, романтики и атмосферы лёгкого эротизма, без которого клубные вечеринки потеряли бы половину своего очарования. Кроме того, они заведовали столом и уборкой. Как по волшебству, из продуктов, принесённых членами клуба, возникали сэндвичи, канапе, тортинки и прочие кулинарные изыски, заменявшие отсутствие нормальной еды, а проснувшись утром после веселья, продолжавшегося далеко за полночь, Марк с удивлением заставал столы протёртыми, пепельницы чистыми, посуду помытой и убранной в шкаф, а мусор упакованным в мешок, который оставалось только донести до контейнера во дворе.

Когда дни становились длинными и тёплыми, а в городских парках и скверах зацветала сирень, заседания переносились на берег Волги в яхт-клуб, где друзья приобрели в складчину лёгкую парусную яхту с древнегреческим и одновременно космическим названием «Кассиопея». Яхта была не просто судном, а религией и образом жизни. Сначала «Кассиопея» долго приводилась в чувство после зимы: подкрашивалась и просмаливалась, заново оснащалась такелажем и навигационными приборами, потом торжественно спускалась на воду, потом отправлялась в первое плавание, всё лето исправно ходила в дальние и ближние походы и, наконец, осенью извлекалась из воды, тщательно осматривалась и консервировалась на зиму. Всё это время вокруг яхты и на ней самой кипела жизнь, в которой принимали самое активное участие все члены мужского клуба со своими спутницами: кто-то уходил «в море», кто-то дожидался на берегу, на выходные устраивались длительные походы с ночёвками где-нибудь на островах. Все участники походов немилосердно глушили спирт, как заправские морские волки, но при этом на удивление оставались трезвыми, видимо, опьяняющий эффект от спирта уравновешивался постоянной качкой. Дожидавшимся на берегу спирт не полагался – они пробавлялись кто чем: кто водочкой, кто коньячком, кто пивом, кто сухими винами. Мужчины гордо ввинчивали в свои разговоры мудрёные шкиперские словечки – «бак», «камбуз», «шпангоут», а девушки зачарованно смотрели на них и восхищались своими героями.

И это счастливое время продолжалось до нудных осенних дождей, когда день снова становился коротким, а длинные осенние вечера было гораздо приятней коротать в тёплой Марковой квартире, чем на холодном волжском ветру. Тогда вся мужская компания вместе с девушками, окружавшими их шумной весёлой стайкой, закутывала извлечённую из воды яхту в брезент, запирала рундук с такелажем на пудовый амбарный замок и на всю зиму перебиралась в город до следующей навигации.

К Марку девушки клуба проявляли повышенное внимание – их приятно волновали его достаток, холостое состояние, привлекательная внешность, а также душевные качества. Короче, он был завидный жених, что заставляло учащённо биться девичьи сердца. Но Марк не торопился вступать в новые отношения, поэтому к девушкам относился легко и несерьёзно, не раздавая ненужных обещаний. То одна, то другая время от времени оставалась у него ночевать, но он старался не превращать это в привычку, и как девушки ни пытались закрепить успех, он вёл себя с ними после близости так же просто и непринуждённо, как и до, не отдавая ни одной из них предпочтения перед всеми остальными. Марк научился этому нелёгкому умению у Марии и теперь часто с благодарностью вспоминал её, когда очередная пассия начинала предъявлять на него права.

Девушки пытались манипулировать им: обижались, надували губки, истерили, всем видом демонстрировали своё «фи», но на Марка это не действовало. И, немного пообижавшись, девушки соглашались принять его таким, какой он есть. Благо вокруг было много других женихов.

В этой пёстрой и шумной круговерти Марк упустил момент, когда одна из девушек по имени Инга заняла совершенно особое место в его жизни. Он даже не мог вспомнить её первое появление в клубе. Когда она пришла? С кем? Где это произошло: в квартире или на яхте? Даже год её проникновения в клуб он с точностью установил только постфактум, когда они вспоминали одну забавную историю, произошедшую с их друзьями. «Как ты можешь это помнить, ведь тебя ещё с нами не было!» – удивился Марк. «Нет, мой милый, к тому времени я уже полгода как была рядом».

 

15

 

Инга была обладательницей редких по красоте густо-синих глаз. В остальном её внешность была достаточно обычной: средний рост, лёгкие пушистые волосы, крупный рот, чуть вздёрнутый носик – девушка как девушка. Её появление в многолюдной Марковой компании не произвело фурора. Впервые её привела с собой на один из вечеров тогдашняя подружка Назара. Подружку звали Татьяна, а фамилия у неё была Король. В тот момент в компании одновременно оказалось три Татьяны, поэтому, чтобы как-то их различить, одну стали называть Таня, вторую – Танюшка, а к Назаровой подружке стали обращаться не иначе как по фамилии – Король, или ласково – Королёк. Когда же она привела с собой Ингу, к подружкам прилепилось общее прозвище Королинги, сложенное из фамилии одной и имени другой подруги.

Сперва их так и воспринимали – парой, но вскоре Назар расстался со своей подругой, а Инга продолжала приходить на клубные вечера. Свободные кавалеры оказывали Инге знаки внимания, пытаясь завязать с ней лёгкие романтические отношения, но в планы Инги это явно не входило. Она мило, но решительно отвергала их домогательства. Единственным человеком, который привлекал её внимание, был Марк. Она всегда старалась быть рядом с ним, тихая и незаметная, но упорная и настойчивая.

Шаг за шагом она отвоёвывала себе особое место рядом с Марком. Это был не внезапный ночной штурм, которым обычно пользовались девушки до неё, а правильная осада, организованная по всем законам военного искусства. Она постепенно взяла на себя всю техническую работу по организации клубных вечеров: распределяла между гостями покупку необходимых продуктов, включала в подготовку стола девушек, сама во всём участвовала и следила, чтобы всё было сделано как надо. Благодаря её стараниям в рационе клубных вечеров появились горячие блюда, которые она на скорую руку готовила в духовке или в микроволновой печи. Она постоянно экспериментировала: смешивала диковинные коктейли, варила грог и глинтвейн, изобретала рецепты холодных и горячих закусок. Клуб приобрёл новое дыхание. Теперь друзья собирались не только отдохнуть после напряжённого дня в обществе красивых девушек за стаканом виски, но и с нетерпением ожидали, чем на этот раз побалует их Хозяюшка.

Это прозвище прикрепилось к ней настолько прочно, что новые гости клуба часто уже не знали её настоящего имени, обращаясь к ней просто: «Хозяюшка». Она не обижалась. Наоборот, считала признанием. Со временем Хозяюшка взяла в свои нежные, но сильные руки и другие стороны жизни клуба: ввела порядок, по которому курить можно было только на лоджии, а в особенно холодные вечера – на кухне, по её невидимому знаку гости начинали прощаться и расходились домой, девушки, признавая её авторитет, не рисковали оставаться у Марка ночевать.

Надо сказать, Марк нормально отнёсся к нововведениям. За несколько лет разгульной жизни он успел от неё устать. Девушки с их легко читаемыми мечтами и надеждами поднадоели. Обладая мягкой и деликатной натурой, он не хотел огорчать друзей ограничениями и запретами – и с радостью уступил эту функцию Инге. С его разрешения Инга оповестила всех членов клуба, что ежедневные посиделки прекращаются. Теперь вечеринки собирались по вторникам и пятницам, зато стали они более интересными и содержательными: каждая посвящалась какой-нибудь теме, например, просмотру нашумевшего фильма или знакомству с новым диском известной группы. Клуб стал более закрытым: сюда уже не забредали с улицы мутные подозрительные личности с накрашенными шалавами, прекратились недоразумения с соседями, ушли в прошлое пьянки до утра.

Клуб стал собираться реже, но подготовка к каждому новому заседанию только возросла. Инга продумывала меню и напитки, закупала всё необходимое, накануне делала необходимые заготовки, в день заседания занималась приготовлением блюд и сервировкой стола. Откуда она брала на это время – для Марка так и осталось загадкой. Она училась на последнем курсе иняза, но каким-то образом умудрялась совмещать добровольно взваленные на себя обязанности с учёбой.

По необходимости ей приходилось общаться с Марком ежедневно и почти каждый день бывать в его квартире. Ради удобства Марк заказал для неё полный комплект ключей, и теперь после работы он возвращался не в пустую квартиру, а почти наверняка зная, что застанет там Ингу, и, как ни странно, ему это нравилось. А, собственно, почему странно? К этому времени он разменял уже четвёртый десяток, и его всё больше тянуло к душевному покою и домашнему уюту.

Когда гости расходились, Инга оставалась, чтобы прибраться в квартире. Она относила посуду на кухню, сгребала в мусорный пакет остатки пищи, ополаскивала тарелки и бокалы и укладывала их в посудомоечную машину. Марк, который в последнее время перестал сильно напиваться, помогал ей в этом нехитром, но муторном и утомительном занятии. При этом они мирно беседовали, обсуждая прошедший вечер, услышанные новости, строя планы на следующие встречи их теперь уже общего клуба. Потом Марк вызывал Инге такси, и она уезжала домой на другой конец города, где жила в трёхкомнатной хрущёвской квартире с родителями и младшими сёстрами.

Марк поражался тому, как эта девушка, постоянно находясь рядом с ним, умудряется ему не надоесть, не вызывает раздражения глупой трескотнёй или бессмысленными капризами. Казалось, она ни на что не претендовала и не стремилась его окрутить. Делая вид, что разбирается с перепутанными дисками, он следил за её плавными волнующими движениями. Он любовался этим произведением человеческой природы и с каждой минутой хотел её всё больше, хотя и боялся себе в этом признаться. Образ Марии, долго саднивший в его груди незаживающей раной, незаметно поблёк, и боль немного поутихла.

 

16

 

Как-то вечером, когда настало время вызывать Инге такси, Марк неожиданно для самого себя вдруг предложил:

– Может быть, останешься?

Инга взглянула на него настороженно, в глубине её синих глаз таилось глубоко запрятанное недоверие.

– Зачем? – спросила она.

– Не зачем, а почему, – поправил её Марк.

– Ну и почему же?

– Потому что я этого хочу. А ты?

– Если я останусь, тебе будет трудно меня отсюда выгнать.

– Да я вроде и не собираюсь.

Начиная с этого вечера, Инга стала часто оставаться у Марка на ночь. В постели она была то послушной одалиской, то властной госпожой; то нежной кошечкой, то хищной тигрицей.

Ингины вещи потихоньку перекочёвывали в Маркову квартиру, и как-то так получилось, что она поселилась у него: готовила завтраки и ужины, вечером встречала с работы. Примерно через полгода совместной жизни Инга призналась, что ждёт ребёнка. Марк не очень обрадовался этой новости, но, поразмыслив, решил, что всё равно пора заводить семью, а Инга – не худший вариант. Они расписались.

В положенный срок родился мальчик, его назвали Матвей. В ожидании рождения сына Инга переоборудовала всю квартиру: накупила тысячу всяких диковинных вещей, без которых Марк прежде как-то обходился, но, оказывается, они были совершенно необходимы. На окнах появились нарядные занавески, на полах – мягкие ковры, на диванах и креслах – живописные группы разнокалиберных подушек. Множество незаменимых агрегатов и посудин завелось на кухне. Одна комната превратилась в детскую, где были полностью заменены обои, закуплена вся необходимая детская мебель, а также бессчётное количество игрушек и хитрых приспособлений для выращивания и воспитания ребёнка. Холостяцкая квартира за несколько месяцев преобразовалась в уютное семейное гнёздышко. Какое-то время друзья по инерции продолжали приходить сюда, удивляясь нововведениям и не зная, как себя вести, но, к счастью, вскоре наступили тёплые и светлые майские дни – и жизнь клуба перекочевала на Волгу. В конце лета родился Матвей, поэтому осенью клубные вечера не возобновились. Мужской клуб прекратил своё существование. Теперь ребёнок безраздельно царствовал в квартире. Весь жизненный уклад был подчинён его биологическим ритмам. Кормления, прогулки, купания стали смыслом бытия. Ночью приходилось просыпаться по несколько раз, чтобы успокоить малыша.

Марка не только не напрягал новый уклад жизни, но в каком-то смысле он был даже счастлив. Ему уже перевалило за тридцать, и, наверное, он созрел для отцовства. Каждую свободную минуту он старался быть рядом с сыном. Купал его, гулял с ним, вставал к нему по ночам. Работать приходилось много, но, придя с работы, он помогал Инге. Наверное, в жизни нет большего удовольствия, чем следить за растущим на твоих глазах человеком, отмечать каждое его новое умение, радоваться каждому новому звуку и слову, держать его на руках, прижимать к сердцу. Разумеется, было много неприятных переживаний – капризы, болезни, чудовищная усталость, но потом, вспоминая то время, Марк всегда почему-то помнил только хорошее.

Семейная жизнь была для Марка в новинку. За многие годы холостого существования он привык быть сам себе хозяином. Захотел – пошёл в ночной клуб, захотел – познакомился с красивой девушкой, захотел – кутишь где-нибудь ночь напролёт, или уходишь в ночную Волгу на яхте навстречу огням проплывающих фарватером теплоходов, или просто несёшься куда-нибудь по ночному шоссе на своём «бумере», выхватывая светом фар дорожные знаки да километровые столбы.

Было чувство свободы и одновременно внутренней пустоты, которую не могли заполнить интересы бизнеса, друзья и мимолётные любовные связи. Жизнь казалась скорлупой ореха, крепкого и здорового снаружи, но высохшего изнутри. Семья спасла от высасывающей душу пустоты. Но вместе с обретённым смыслом пришла и несвобода. Теперь он не мог уже распоряжаться нерабочим временем по своему усмотрению. Из офиса он ехал домой, где на него сразу наваливались тысячи мелких, но крайне необходимых обязанностей, а главное, где его ждал сын, который безраздельно завладел всем его существом.

 

17

 

Его разбудил телефонный звонок. Это была Инга.

Марк долго не мог прорваться сквозь тяжёлую завесу сна, не в силах понять где он находится и который сейчас час: ещё ночь, уже утро или вообще следующий вечер? Серо-бурая ноябрьская мгла, едва угадывающаяся за задёрнутыми занавесками, не подсказывала ответа.

Голос Инги в динамике смартфона звучал ласково и нежно. Это был снова тот голос, которым она разговаривала с ним когда-то давно, в пору их романтических отношений, но Марк помнил, что этим же голосом она совсем недавно выманила у него роковое признание, поэтому теперь был начеку, ожидая очередного подвоха.

– Доброе утро! – поприветствовала его Инга. – Не разбудила?

– Нет, я уже вставал, – ответил Марк и поразился тому, как хрипло и незнакомо звучит его собственный голос.

– Что у тебя с голосом? – встревожилась жена.

– Так ничего, вчера посидели с Назаром.

– Судя по всему, хорошо посидели, – в голосе Инги послышались весёлые нотки.

– Да, неплохо, – согласился Марк и подумал, что игривое настроение Инги – это хороший знак, но следующий вопрос поставил его в тупик:

– А ты помнишь, какой сегодня день?

Марк не смог бы с точностью определить не только, какой сегодня день, но и какое время года, да и вообще какой год от рождества Христова – так ему было не по себе.

– Какой? – на всякий случай переспросил он.

– Семнадцать лет назад в этот день я впервые пришла в твой клуб. С Танюшкой Король, ты помнишь?

– Ничего себе – неужели мы уже такие старые?

– Не знаю, как ты, а я ещё женщина в полном расцвете сил, – продолжала в иронично-примирительном тоне Инга, и этот взятый ею тон с каждой минутой вселял всё больше уверенности, что звонок не случаен и не может не закончиться чем-нибудь хорошим.

– И зачем же звонит мне женщина в полном расцвете сил? – включился в игру Марк.

– А женщина звонит тебе, чтобы сказать, что она соскучилась и хотела бы тебя увидеть.

– Матвей что-нибудь знает о нашей ситуации?

– Нет, ничего. Я сказала ему, что ты уехал в командировку.

– Спасибо. Я немного приведу себя в божеский вид и приеду. Сколько сейчас времени?

– Десять часов.

– Утра или вечера?

– Очень смешно.

– Если я буду к четырём – нормально?

– Дня или ночи?

– Значит договорились.

Звонок Инги взволновал Марка. Инга оставалась ему дорога, несмотря на все перипетии последних дней, ведь она была его женой и матерью его сына, много лет они прожили вместе, они срослись, привыкли друг к другу, стали почти одним организмом. Конечно, большой любви к Инге он не испытывал, но нужна ли она – эта любовь? Что хорошего принесла ему любовь к Лизе, к Марии, к Алёне, в конце концов? Одни только несчастья.

Правы были древние греки, различая разные виды любви. Любовь-эрос для греков – сила страшная и разрушительная, а вот семейная любовь – агапе – созидательная и добрая. Вот такую любовь, наверное, и испытывал Марк к своей жене. Именно поэтому он так тщательно выбривался сегодня, сходил в парикмахерскую, купил новый галстук и с огромным букетом белых роз ровно в четыре стоял у дверей своей квартиры.

Инга тоже, судя по всему, тщательно готовилась к встрече супруга: она была в лёгком летнем платье, подчёркивающем её хорошо сохранившуюся фигуру, она явно много поработала над лицом и причёской, от неё шёл насыщенный цветочный аромат духов.

– Ну, проходи, блудный муж! – сказала она, нарочито холодно принимая букет.

Он прошёл. Вид покинутой им неделю назад квартиры всколыхнул в душе ностальгические воспоминания. Ему показалось, что он не был дома много лет и только-только вернулся из дальнего океанского плавания.

– Где Матвей? – спросил он, чтобы как-то начать разговор.

– А где он может быть – как будто ты не знаешь?

– Да, действительно, глупый вопрос… Ну, тогда, может, пройдём, выпьем чего-нибудь по случаю встречи?

– Ладно, проходи, – милостиво согласилась Инга и направилась в гостиную. Марк пошёл следом.

– Ну, и как будем дальше жить? – спросила Инга, когда они расположились в креслах вокруг низкого стеклянного столика, на который Марк водрузил бутылку коньяку, а Инга нарезала лимон и поставила коробку шоколадных конфет, белые розы благоухали в отдалении на большом обеденном столе.

– Что ты имеешь в виду?

– Я имею в виду твою Алёну. Так и будем жить втроём? – в голосе Инги слышалась язвительность и ущемлённая женская гордость.

– Нет, конечно. У неё семья, и она дорожит ей не меньше, чем я нашей. С Алёной всё кончено.

– Тоже мне дорожильщик! А если бы у неё не было семьи – так бы и побежал за ней, задрав штаны?

– Инга, пойми – это была роковая ошибка, это получилось как-то само собой, помимо моей воли.

– Ну, и как я смогу доверять тебе в будущем, если такие вещи происходят помимо твоей воли?

– Дай мне хотя бы шанс. За одного битого двух небитых дают. Я восемнадцать лет не изменял тебе…

– Так уж не изменял?

– Клянусь, это чистая правда. Я, может быть, и дальше не изменял бы, если бы ты вдруг не начала мучить меня беспричинной ревностью.

– А, так это я во всём виновата!

– Да не виновата ты! Я совсем не это хотел сказать, – Марк замолчал, смутившись.

– Ладно, – смилостивилась Инга, которая тоже много передумала за эту одинокую неделю, – давай попробуем ещё разок. Может быть, действительно что-нибудь получится.

Они выпили по рюмке коньяку, и Инга как-то оттаяла, спрятала свои иголки, и дальше общение шло уже достаточно откровенно и даже, можно сказать, душевно. Супруги поделились, наконец, накопившимися за восемнадцать лет обидами и недомолвками и пришли к выводу, что в случившемся есть доля вины обоих.

Соскучившись за неделю по мужу, после третьей рюмки Инга пересела к нему в кресло и стала ластиться, как мягкая пушистая кошечка. Прямо здесь в кресле, потом на столе, потом на ковре гостиной у них случился взрывной потрясающий секс, какого не случалось между ними уже лет десять.

– Грех говорить, но пусть бы ты иногда уходил, если после твоих уходов будет происходить такое, – блаженно промурлыкала Инга, когда они лежали на ковре, приходя в себя.

– Перестань, больше этого никогда не повторится! – возразил Марк.

– Такого секса? – притворно ужаснулась Инга.

– Ты знаешь чего.

Неожиданно из прихожей послышался звук поворачиваемого ключа, они вскочили и начали лихорадочно одеваться и оправлять друг на друге одежду, чтобы встретить сына в приличном виде, как и положено добропорядочным родителям.

 

18

 

Видеть Алёну каждый день на работе было мучительно.

Чувства и воспоминания переполняли его, когда она заходила к нему в кабинет. Он не мог внутренне смириться с тем, что эти глаза цвета тёмного янтаря, эти густые, падающие на плечи волосы, эти губы тонкого изящного рисунка, эта упругая, выпирающая из-под строгой блузки и делового жакета грудь – больше ему не принадлежат, что он не может прикоснуться к ним, ощутить губами и кожей. Но самое страшное было даже не это, а то, что от него закрылась Алёнина душа. Ещё вчера её глаза открывали вход в её внутренний мир: он читал в них любовь и привязанность, доверие и сострадание; звук её голоса кроме смысла слов доносил до него мельчайшие движения её чувств, по тону и тембру, по едва уловимым оттенкам и полутонам он понимал расстроена она или счастлива, озабочена или возбуждена. И вот теперь всё это пропало. Невидимая, но непреодолимая стена выросла между ними. И это было невыносимо.

Жизнь с Ингой тоже не особенно налаживалась. Измена оставила на их союзе кровоточащую рану. Ревность Инги никуда не делась, хотя она и обещала Марку не терроризировать его своим недоверием. Внешне она следовала данному обещанию, не устраивала ему допросов в связи с поздними возвращениями, пропущенными звонками или непрочитанными сообщениями, но всем своим поведением демонстрировала, как больно её это ранит и на какие жертвы она идёт ради сохранения их брака. Марк не мог этого не замечать, и ему становилось ещё тяжелее – уж лучше бы она устраивала скандалы с битьём посуды!

Неудовлетворённость работой, женой, сыном, самим собой накапливалась с каждым днём. Просыпаясь утром, Марк с тоской думал о том, что ещё один день впереди, а вечером спешил скорее в кровать, чтобы забыться сном, но и сон, как назло, не шёл. Бесконечные нудные мысли о ничтожности и бессмысленности существования настигали его и в постели. Он пристрастился к снотворному и вскоре уже не засыпал без него. От снотворного весь день до обеда он ходил прибитый и шальной, и лишь во второй половине дня в голове немного прояснялось, и мозг начинал что-то соображать.

Тоскливое, почти растительное прозябание закончилось неожиданно и мгновенно, причём так, как он этого совершенно не ожидал.

Это случилось летом, года через полтора после их размолвки, когда на город обрушилась страшная жара и выгоревшее до белизны небо несколько недель подряд не посылало на город ни облачка, чтобы хоть как-то уменьшить удушливую безысходность. Случилось так, что их финансовый директор, обладавший слабым сердцем, не выдержал этой жары и скончался в одну из июльских раскалённых ночей.

Эта смерть самым странным образом повлияла на жизнь Марка, о чём он даже не догадывался, когда стоял перед некрологом коллеги и вместе с другими сотрудниками фирмы обсуждал неожиданную и печальную новость.

Компания приняла деятельное участие в похоронах своего топ-менеджера: на прощание с телом в городской крематорий были приглашены все сотрудники регионального офиса, а после траурной церемонии, когда гроб с телом покойного под скорбную музыку Шопена опустился в преисподнюю печи, все направились на поминки в недавно построенный специально для этой цели ресторан.

Поскольку все расселись своими дирекциями, само собой получилось так, что места Марка и Алёны оказались рядом. Сотрудники бурно обсуждали случившееся, вспоминали, каким славным человеком (о мертвецах либо хорошо, либо ничего) был покойный, и, не чокаясь, выпивали за упокой его души рюмку за рюмкой.

Поминки – траурное, почти сакральное мероприятие, дошедшее к нам из глубины тысячелетий. Совместное поедание пищи и неумеренное потребление спиртных напитков живыми как бы подводит черту под их отношениями с мёртвым: мы, мол, сидим, выпиваем и закусываем, а ты уже лишён этой возможности, а скоро и все мы будем её лишены, поэтому, пока не настал этот скорбный час – ешь и пей, и пусть эти пища и питьё напоминают тебе, что пока ты ещё жив, хотя и ненадолго.

Нечто подобное почувствовали на поминках Марк с Алёной. С каждой рюмкой их украдкой бросаемые друг на друга взгляды всё более оттаивали, в глазах затеплились отголоски былой нежности и увлечённости друг другом. Когда гости, прощаясь с родственниками, начали понемногу расходиться, откланялись и они, но в офис уже не поехали, а взяли такси и отправились в большой городской, а ещё недавно пригородный лесопарк, где можно было вдоволь нагуляться в тенистых аллеях и насладиться почти лесной прохладой в этот невыносимо душный день.

Прощание с человеком, которого они давно знали и привыкли видеть живым, как бы напомнило им: он умер, но мы-то ещё живые! Настанет час, и нас сожгут в печи, как сожгли сегодня этого славного человека, но, пока нас не сожгли, может быть, мы всё-таки успеем изменить что-то в своей бестолковой жизни?

– Как у тебя дома? – спросила Алёна.

– Всё нормально.

– Инга простила тебя?

– Мне кажется, нет, хотя старательно делает вид, что да.

– Мы ведь правильно сделали, что прекратили наши отношения, как ты думаешь? Ведь так лучше для всех?

– Не знаю. Для меня так гораздо хуже!

– Для меня тоже! – вдруг сказала Алёна, обняла его за шею своими сильными руками и прижалась к нему всем телом, как умела делать только она.

 

19

 

После ухода сына в армию Марк переселился в его комнату. Бури и ураганы, бушевавшие внутри, требовали выхода, и Марк вернулся к своим писательским опытам. Придя поздно вечером с работы, он под каким-нибудь предлогом отказывался от ужина и скорее шёл в Матвееву комнату, чтобы сесть за письменный стол, открыть ноутбук и погрузиться в свои воспоминания.

Ему всегда казалось, что написать роман – главное дело его жизни. Но на это главное дело, как назло, никогда не хватало времени. Его всё время что-то отвлекало: он учился, работал, ходил на свидания, служил в армии, зарабатывал деньги, развлекался, читал книги, пил водку, занимался сексом, разговаривал по душам, ездил в командировки, воспитывал сына, стоял в очередях, обивал пороги, копал землю, забивал гвозди, катался на велосипеде, любовался природой, летал на самолёте, ходил на яхте – и делал миллион других важных, неотложных, приятных и не очень дел, но не приступал к написанию своего романа.

Вставало солнце, и садилось солнце, он просыпался каждое утро и отходил вечером ко сну. День был насыщен разными событиями, встречами, впечатлениями, разговорами, книгами, зрелищами. Так прошли тысячи дней, а он не написал ни одной строчки. Если бы каждый день он писал всего лишь по одному коротенькому предложению, к настоящему времени их набралось бы уже много-много тысяч – и из них сложился бы роман его мечты! Это был бы роман, запечатлевший краски и запахи его жизни, лица друзей и любимых женщин, мысли, которые мучили его десять, двадцать, тридцать лет назад, чувства, которые переполняли его в юности, в молодости и в зрелости, этот роман был бы полон достоверными диалогами и описаниями различных мест, куда забрасывала его беспокойная странница-жизнь, но он бездарно профукал это время, упустил свой единственный шанс.

Теперь нужно было навёрстывать упущенное. Насколько это возможно. Он призывал на помощь память и воображение, но память и воображение подводили его. Мысленно восстанавливая события давно минувших дней, Марк видел лишь бледные тени, лишённые ярких узнаваемых черт, живых красок и неповторимых деталей.

Вот взять к примеру детство. Оно было бесконечно, как целая вселенная. День длился века и был наполнен тысячами важнейших событий: сыграть в футбол, покататься на велосипеде, поймать жука, обменяться с другом марками, прочитать несколько страниц «Острова сокровищ», поговорить с мамой, посмотреть мультфильмы, разжечь вечером костёр в лесной посадке – сейчас это просто слова, а тогда это были реальные переживания и предметы, например, жук был тяжёлый и скользкий, он смешно перебирал лапками, и от этого было щекотно; друзья вокруг были живыми и настоящими, от них пахло солнцем и потом, их носы облупились, как печёные картофелины, а на коленках коричневели запёкшиеся ссадины. А как пахли марки! Как передать этот запах клея, типографской краски и волнующую радость обладания бесценным сокровищем?! Как вообще всё это можно записать и сохранить для вечности?

То, что это нужно, Марк не сомневался ни минуты. Но вот как это сделать? Где найти нужные слова? В русском языке около четырёхсот тысяч слов, но есть ли среди них те, которые смогут точно и зримо воспроизвести его жизнь и его личность? Наверное, есть, но их нужно найти и – главное – сложить в правильном порядке.

Ещё в ранней юности Марк глубоко задумался над эпизодом из сказки Андерсена, в котором Кай во дворце Снежной королевы выкладывает из льдинок слово «вечность». Марк сразу понял, что это не обычное слово, а Слово с большой буквы – сложив льдинки в нужном порядке, Кай не просто соберёт мозаику – он обретёт подлинную вечность, станет бессмертным. Но не случайно бессмертие складывается из льдинок: льдинки мертвы, а значит, не могут умереть. Для того чтобы войти в вечность, живые существа должны сначала перестать быть живыми, превратиться в символы, знаки, слова. Человек всегда стоит на перекрестье двух миров: мира живых существ и мира неживых символов, он либо живёт полной жизнью, либо ясно мыслит в мире Снежной королевы. Жизнь быстротечна и изменчива, символы неизменны и вечны. Запечатлев жизнь, символы её убивают, но фокус в том, что иначе мгновение жизни не может остаться в веках, оно исчезает сразу, как только пройдёт.

В молодости Марк сделал выбор в пользу жизни. Он не хотел умерщвлять краски неба, запах цветов, нежные прикосновения во имя стройных рядов правильно подобранных слов. Он думал так: сейчас я буду жить взахлёб, вбирать в себя все предметы, впечатления, эмоции, яркие события, встретившихся мне людей – они отложатся в моей памяти, переработаются моим воображением, и потом, когда-нибудь, я преобразую содержание своих кладовых в точные и ясные образы и создам величайший роман из когда-либо написанных.

Годы шли, а мечта по-прежнему оставалась мечтой – Марк ничего не делал, чтобы воплотить эту мечту в реальность. Время от времени внутренний голос напоминал ему про обещание молодости. Он говорил: «А не пора ли уже садиться за роман?» – «Нет, нет, надо подождать ещё немного, мои кладовые ещё не заполнились!» – отвечал сам себе Марк и продолжал безоглядно жить.

Но вот сын вырос и живёт теперь в другом городе, жизнь перевалила через свой пик и покатилась в сторону заката, Марк одинок, несмотря на то что рядом с ним две любящих женщины, мысли и переживания, накопившиеся в душе за много лет, просятся на бумагу. «Теперь пора!» – решил Марк.

 

20

 

Работа над романом в основном протекала по выходным. Утром в субботу он обычно ездил в «Ашан» и привозил домой необходимые на неделю продукты, потом пылесосил квартиру (две святые домашние обязанности, которые остались за ним после всех перераспределений и перекроек, которыми была так богата его семейная жизнь). Потом он уходил в комнату Матвея и не показывался оттуда до вечера.

В одну из таких суббот в конце февраля он, как обычно, сидел над своим романом.

За окном начиналась метель. Снежинки сбивались в гигантские стаи или собирались в бесчисленные конные армии и носились, гонимые ветром, в пепельно-сером пространстве, состоящем из снега, неба и домов, сшибались и разлетались в разные стороны, поднимались и оседали, развевались, точно флаги, оголтело бросались на оконные стёкла, стремясь ворваться в комнату, но рамы были прочны и стёкла надёжны, снежная атака разбивалась об их бастион, лишь редкие снежинки цеплялись своими лучиками за стекло и висели там, вглядываясь внутрь помещения. Им было не понять тепла и уюта заоконного мира, ведь они – дети холода и ветра. Попади они внутрь, они тут же умерли бы, превратившись в водяные капли, но они не знали об этом и продолжали биться о стёкла со всей остервенелой силой февральской вьюги.

Незаметно смерклось. Загорелся уличный фонарь. Теперь снежные полчища носились на его фоне, словно бесплотные демоны, ежесекундно меняя своё обличие. В комнате стало совсем темно. Марк протянул руку и щёлкнул выключателем настольной лампы. Электрический свет тут же отгородил комнату от стихии вьюжного вечера – в окне вместо рассвирепевшей пурги отразилась мирная и уютная комната: книжные стеллажи, узкая кровать и платяной шкаф, люстра на потолке, письменный стол с настольной лампой, крупным планом на фоне всего этого интерьера – изображение Марка за письменным столом в стиле Рафаэля. Только сейчас на дворе стояла не эпоха Возрождения, а эпоха великого упадка, и на фоне интерьера вырисовывался не молодой, а пожилой человек с седыми висками и морщинами возле глаз.

Марк сидел и глядел в отражение комнаты на оконном стекле. Смотрел, но не видел, потому что его взгляд был повёрнут внутрь себя. Он присутствовал одновременно в двух временах и пространствах: в городской квартире в эпицентре снежного циклона и на роскошном июльском лугу рядом с Лизой в далёких восьмидесятых. Его погружение в романное время-пространство было столь глубоким, что он не сразу почувствовал присутствие в комнате другого человека.

Кресла, стоящего сбоку от стола, в окне не было видно, не было видно и вписанной в него фигуры женщины – она не попадала в отражение, оставаясь в слепой зоне. Две комнаты – реальная и отражённая в чёрном зимнем окне – смотрели друг на друга, но в одной из них – реальной – была женщина по имени Инга, в другой – отражённой – не было.

Заметив Ингу совсем рядом с собой, Марк невольно вздрогнул:

– Как ты тихо вошла, я даже не заметил!

– Это неудивительно. В последнее время ты меня совсем не замечаешь. Что происходит, Марк? Ты разлюбил меня? – тихо спросила Инга.

Вопрос застал Марка врасплох. Опять это слово – любовь! Сколько путаницы вносит оно во взаимоотношения людей! Как объяснить любящей женщине, что его чувства к ней не изменились, но эти чувства – совсем не те, что ей нужны, а то, что ей нужно, он давно и безраздельно отдал другой.

– Это опять Алёна? – продолжала свой допрос Инга, она явно на что-то решилась, и Марк почувствовал это. Наверное, настало время расставить все точки над i.

– Дело не в Алёне, – ответил Марк, – дело во мне. Мне стало тяжело жить с тобой под одной крышей. Я вдруг понял, что мы совершенно чужие люди. Матвей уехал – и нас больше ничего не связывает.

– Тебе понадобилось два десятка лет, чтобы понять это? Это жестоко, Марк! Ты даже не представляешь, как это жестоко! Я отдала тебе лучшие годы своей жизни, и с чем я теперь осталась? Сорокалетняя женщина без профессии, без работы, без семьи! Кому я теперь нужна? Уж лучше бы ты бросил меня лет десять назад!

Марк понимал, что всё, о чём говорит Инга, – правда. За что он причиняет боль этой женщине, ведь она не сделала ему ничего плохого?

– Лучше поздно, чем никогда, – сказал он, собравшись с силами, – помнишь, как в том фильме: «В сорок лет жизнь только начинается!» Ты молодая, красивая, умная. У тебя иняз за плечами. Устройся на работу! Начни новую жизнь! Ты не будешь нуждаться, потому что все наши сбережения я перепишу на тебя. Пока работаю, буду помогать тебе деньгами. Квартиру я тоже оставлю тебе, но жить я здесь больше не смогу – я задыхаюсь здесь.

– Марк, не бросай меня, – Инга произносит эти слова беспомощно, почти по-детски и вдруг начинает плакать.

Марк едва сдерживает себя, чтобы не броситься к ней и не начать её успокаивать. Он понимает: этот жест будет воспринят как согласие остаться, а он хочет совсем другого. Он понимает, что любое промедление ни к чему не приведёт: оставшись здесь, он снова будет рваться из этого дома, а агония их брака будет продолжаться, принося и ему, и Инге всё новые страдания.

– Инга, пожалуйста, не плачь! Я понимаю, как тебе плохо, но поверь мне – пройдёт пара месяцев, и тебе станет легче, а если мы будем продолжать делать вид, что ничего не происходит, то легче нам не станет никогда.

Но Инга продолжает плакать. Она говорит о том, как любит его, как подло он поступает, бросая её после стольких лет совместно прожитой жизни, обвиняет в предательстве и подлости, грозит покончить жизнь самоубийством, речи её становятся всё более бессвязными, слёзы переходят в рыдания.

Марк приносит ей успокоительного и просит выпить. Говорит, что сегодня никуда не уйдёт и заночует, как всегда, в комнате Матвея.

– Давай отложим этот разговор на завтра. Утро вечера мудренее, – предлагает он.

Поняв, что Марк не уходит прямо сейчас, Инга немного успокоилась и ушла в свою комнату.

Всю ночь он слышал за стеной её слабое поскуливание, как будто там поселился беспомощный бездомный щенок.

Разговор продолжался всё воскресенье. К вечеру оба безумно устали от бессмысленного вращения в кругу взаимных обид и на какое-то время замолчали, сидя за обеденным столом в гостиной и уставившись невидящим взором в пустоту. У Инги больше не было слёз. Глаза её пусты и сухи. Кажется, она начала осознавать неизбежность ухода Марка. Марк сложил в чемодан самые необходимые вещи, на секунду застыл у двери, сказал еле слышно: «Прости меня!» – и ушёл в февральский вечер, на этот раз навсегда.

 

21

 

Квартира, куда съехал Марк, располагалась на втором этаже старинного сталинского дома, построенного когда-то пленными немцами.

В своём уже достаточно солидном возрасте он снова начинал жизнь с нуля. Собственно, квартира нужна ему была только для ночлега, потому что целыми днями он пропадал на работе и приходил домой с единственной целью – переночевать. Выходные и праздники он теперь часто проводил у родителей. Его отец серьёзно заболел, и Марку захотелось хотя бы последние месяцы провести рядом с ним.

Заботы о стареющих родителях и продолжение работы над романом немного отвлекали Марка от главной боли его существования – отношений с Алёной. После ухода Марка из семьи их встречи стали более спокойными и обыденными. На работе они виделись каждый день, а вот их авантюрные свидания в отелях больше не повторялись. Казалось бы, в них теперь не было необходимости, ведь Марк снимал квартиру, но и на съёмную квартиру Алёна приезжала редко – не чаще раза в неделю. Приехав, она талантливо разыгрывала роль хозяйки, привозила какие-нибудь занавески или скатерть для стола, тщательно перемывала посуду, протирала пыль в местах, куда никогда не добирались руки Марка. Они устраивали себе небольшой праздник с хорошим вином и вкусными деликатесами, заканчивая его, как правило, в постели. Всё было просто чудесно, но в последнее время Марку стало не хватать этих встреч. Он ощущал внутри себя пустоту, которую пытался заполнись работой, написанием романа, визитами к родителям, но через год ушёл отец, ещё через год – мать, и пустота поглотила его целиком.

После смерти матери Марк окончательно потерял интерес к работе. Он ходил в офис просто потому, что так было заведено, он совершал все привычные и ожидаемые от него коллегами действия – проводил планёрки, звонил по телефону, участвовал в переговорах, – но не вкладывал в работу ни капли своей души. Пока дела шли неплохо, такая тактика сходила с рук, но кризис всё усиливался, продажи стагнировали, и полное отсутствие решительных действий со стороны коммерческого директора стало просто невозможно не замечать. Генеральный ждал от него новых идей, а идеи не появлялись.

Однажды шеф пригласил его к себе. Кабинет генерального был обставлен со скромным шиком: стол, кресло, мягкий уголок с журнальным столиком, аквариум, книжный шкаф, несколько светильников, разбросанных тут и там, картина на стене – вот собственно и всё, ничего особенного.

Генеральный любезно вышел из-за стола и подошёл к Марку.

– Добрый день, Марк, – в установившейся между ними односторонне фамильярной манере общения приветствовал он его и указал на мягкий уголок возле журнального столика, – присаживайся!

Сам он занял кресло напротив и замолчал, пристально глядя прямо в глаза.

Марк невольно поёжился под его тяжёлым взглядом.

– Ну, и что ты решил для себя? – спросил он после небольшой паузы.

– Простите, Валерий Александрович, – переспросил Марк, – я не очень понял, что вы имеете в виду.

– Тебя что-то не устраивает в твоей нынешней работе? – был следующий вопрос.

Марк понял, что от генерального не укрылось снижение энтузиазма коммерческого директора, он явно просчитывал новые варианты, кто сможет заменить загнанную лошадь на новом перегоне.

– Да нет, всё устраивает, – ответил Марк.

– А меня не устраивает, что продажи не растут третий квартал подряд. Чем ты можешь это объяснить?

– Кризис, снижение покупательского спроса…

– Всё это отговорки. Просто ты потерял драйв. С таким настроением слона не продашь. Мне кажется, нам пришло время расстаться по соглашению сторон. Трех окладов будет достаточно?

Марк никак не ожидал, что разговор пройдёт так просто и цинично, но ему вдруг подумалось, что так даже лучше. На самом деле, ему сильно опостылели и этот бизнес, и эта тупая офисная рутина, и эта грызня пауков в банке, которой полна жизнь любой крупной корпорации. Он давно мечтал бросить всё это, уехать в деревню и заняться, наконец, землёй и романом. И вот теперь сама судьба руками генерального директора давала ему шанс.

Генеральный ждал ответа, не сводя тяжёлого взгляда с лица Марка, но Марк и не собирался торговаться.

– Да, вполне, – ответил он и почувствовал необычную, давно забытую лёгкость на душе, – кому сдавать дела?

Генеральный ненадолго задумался, как будто именно в эту минуту делал окончательный выбор из нескольких вариантов, и произнёс имя человека, которое Марк меньше всего был готов сейчас услышать:

– Передай дела Алёне Никитиной.

Алёна вошла в кабинет необычно робко, растерянно улыбалась, виновато заглядывала в глаза. «Всё знает, – подумал Марк, – интересно, когда её поставили в курс дела?» Он вспомнил их вчерашнюю встречу. Они встретились, как обычно, у него дома, пили Terre Alte, закусывали нежным козьим сыром – ни словом не обмолвилась она о надвигающемся событии. Интересно, она уже знала о решении генерального или ещё нет?

Марк пристально посмотрел Алёне в глаза – она не выдержала его взгляда, отвела их, а потом снова быстро посмотрела на него и на выдохе выговорила:

– Марк, я сейчас от генерального. В это просто невозможно поверить.

– Ты узнала об этом только сейчас?

– Конечно! – поспешно выпалила Алёна, как бы стремясь защититься от неправедного подозрения.

– Но ведь такие решения не принимаются в секунду, неужели тебе ничего не говорили?

– Была пара встреч с генеральным, но ничего конкретного, он спрашивал меня о моих мыслях насчёт продаж, что сделать, чтобы их активизировать… Я не думала, что это так серьёзно.

– Почему ты мне ничего не сказала?

– Я правда не придала этому значения, думала – рабочий момент.

Марку не хотелось верить, что ради карьерного роста Алёна могла утаить от него важную информацию. «Наверное, у меня развивается паранойя», – тут же одёрнул он сам себя.

– Ну что ж, не придала так не придала, – примирительно сказал он, – наверно, так даже лучше – если уж рубить хвост, то сразу, а не по частям. Если честно, я даже рад этому событию. Принимай дела, преемница! С чего начнём?

 

22

 

Марк полюбил одиночество. Раньше он даже представить себе не мог, что когда-то сможет его полюбить. Вокруг всегда кружилось много людей, они все чего-то от него хотели, и он чего-то от них хотел, он постоянно был вовлечён в союзы и столкновения, сотрудничество и противоречия, встречи и расставания, но в последнее время начал от всего этого уставать. Сначала он думал, что это обычная усталость, которая проходит после выходных, но усталость от людей не проходила. Он страстно захотел в деревню. Ему казалось, что только там, где много природы и совсем мало людей, он сможет, наконец, отдохнуть от своей хронической усталости.

Вещи из родительской квартиры он перевёз в деревенский дом и сдал квартиру жильцам, чтобы иметь постоянный, пусть и небольшой, доход.

Срок его собственной аренды истекал в конце марта, он уже предупредил хозяев, что не будет продолжать договор. Все личные вещи и книги были уже упакованы, оставалось только сложить постельное бельё и можно было отправляться в деревню.

В последний городской вечер он сидел в своей съёмной квартире и смотрел на уложенные в чемоданы вещи и стопки связанных между собою книг, пытаясь сосредоточиться и вспомнить, не забыл ли он чего-нибудь. Из размышлений его вырвал звонок в прихожей. За дверью стояла Алёна. Последний месяц, который был посвящён сборам и хозяйственным делам, они совсем не встречались, лишь иногда переписываясь в мессенджере.

На Алёне был лёгкий весенний плащ тёплого абрикосового цвета, рыжие волосы немного намочил тёплый, почти апрельский дождь, пока она перебегала от машины к подъезду. Её взгляд блестел радостью встречи и тревогой, вызванной его отъездом.

– Всё-таки едешь? – спросила она, оглядывая собранные вещи и не зная проходить ей в комнату или нет.

Марк был рад её видеть, но эта была уже какая-то другая радость – не та, которую он испытывал при встречах с Алёной раньше, ему не хотелось её раздеть, зарыться в её рыжие волосы, не выпускать из своих объятий.

– Пройдёшь? – опуская ответ на вопрос, поскольку и так всё было понятно, спросил в свою очередь Марк.

– Даже не знаю. У тебя тут всё так упаковано. Может быть, сходим куда-нибудь поужинаем?

– Если не возражаешь, можно перекусить у меня. По случаю отъезда я припас бутылочку Solosole.

– Я за рулём.

– Ничего, закажем тебе такси. Дома скажешь, что была на переговорах. Ты же теперь у нас коммерческий директор!

Марк не хотел задеть Алёну своими словами, но сам, не желая того, сразу затронул две больных темы в одной фразе. Алёна именно так и поняла это – как намёк. Она сняла плащ и прошла на кухню. Здесь следов сборов не было видно, поскольку вся кухонная утварь принадлежала хозяевам и складывать здесь было нечего. Стол уже был накрыт: Марк ждал её визита, как они и договаривались.

Марк разлил вино по бокалам.

– За что выпьем? – спросила Алёна.

Марк на минутку задумался:

– Давай выпьем за нас с тобой, за ту прекрасную любовь, которая согревала нас последние годы и давала силы выжить в этом безумном мире. Пусть память о нашей любви навсегда останется с нами.

– Как-то ты грустно это сказал, как будто хоронишь нас, – запротестовала Алёна, – и почему – память? Пусть любовь будет с нами!

– Я не отказываюсь от своего тоста, – настаивал Марк, – я ведь уезжаю. Когда мы ещё увидимся!?

– Я буду к тебе приезжать!

– Восемьдесят километров туда – восемьдесят оттуда? – усмехнулся Марк.

– Ну и зачем ты забираешься в такую глушь?

– Не начинай, Алёна, по-моему, мы с тобой всё уже давно решили. Я желаю тебе успеха на новом месте и покоя в семье. Я больше не буду причиной ваших раздоров.

– Это очень жестоко.

– Прости, я не хотел тебя обидеть. Давай всё-таки выпьем за сказанное, а потом ты скажешь свой тост.

Они выпили. Марк снова разлил вино по бокалам, и Алёна подняла свой бокал.

– Марк, – начала она, – ты можешь мне верить или не верить, но я люблю тебя. Ты самый родной и близкий мне человек. Так получилось, что встретились мы слишком поздно. Я всего лишь слабая женщина и, в отличие от тебя, не могу рвать связи, которые опутывают меня по рукам и ногам – это не просто больно, это невыносимо. Ты же знаешь, что женский алкоголизм и женская наркомания не лечатся, так же не лечится и женская зависимость от семьи. Прости меня, если сможешь. И всё-таки я выпью за нашу любовь, а не за память о ней.

Эта ночь была самой счастливой и самой горькой из всех ночей, которые довелось пережить Марку. Их взаимные ласки были такими трепетными и печальными, их чувства такими острыми и обнажёнными, что не хватало воздуха, чтобы вдохнуть, а глаза невольно наполнялись слезами. Но ласки не могут длиться вечно, и, собрав свой последний урожай, их любовь полежала ещё между ними, понежилась её головой на его плече, выговорилась последними обетами и клятвами, а потом Алёна оделась, поцеловала его на прощание и ушла, а Марк остался лежать в тёмной пустынной комнате, уставив бессонный взгляд в невидимый потолок.

А назавтра была суббота, и с утра к Марку приехали Назар с Дедом, чтобы помочь ему с переездом в деревню, а заодно отметить переезд на природе. Отправились в Семёновку на трёх машинах, захватив все Марковы вещи и книги, забив багажники мясом, зеленью и алкоголем.

День был фантастически тёплым для этого времени года. Солнце сияло на лазурно-голубом небе. Летали полусонные мухи, грелись на солнышке солдатики, усердные шмели колдовали над цветами медуницы, зашуршали в сухой листве ящерицы, заплескались в канавах лягушки. Не верилось, что ещё только конец марта, а не начало мая.

Забросив вещи Марка в дом и затопив печь, друзья расположились на улице возле мангала, радуясь такому раннему в этом году теплу. Чтобы не терять времени даром, сразу же выпили по сто пятьдесят, и начался у них основательный и неспешный мужской разговор. Они даже не могли вспомнить, когда последний раз вот так по-мужски сидели, наверное, лет десять назад, когда после гибели их фирмы приехали обживать эту самую деревню.

Страшно представить, сколько они уже дружили – почти сорок лет!

– Предлагаю выпить за нашу дружбу! – сказал Дед. Недавно ему исполнилось шестьдесят, и он успел в последнюю минуту вскочить в вагон уходящего пенсионного поезда. Теперь он был официальным пенсионером, а вот Марку с Назаром в связи с новыми порядками ещё долго пенсия не светила.

– Какие мы стали старые, – вступил в разговор Назар, после того как все выпили, – у моей старшей уже дочка, то есть я уже дедушка! Не могу поверить!

– Ты просто у нас самый скорый! А вообще-то дедушка – это я! Хотя Ксения не торопится замуж, а уж рожать тем более, – продолжил тему Дед, – так и помру, не повидав внуков.

– Они сейчас все такие, – согласился с другом Марк, – мой тоже говорит: женюсь не раньше тридцати шести. Не хотят ответственности.

– Можно подумать, ты в его возрасте много ответственности на себя взвалил – гулял, как сумасшедший! – припомнил дни весёлой молодости Назар.

Шашлыки понемногу наливались горячим мясным соком, проснувшаяся бабочка ошалело шарахалась над раскалённой крышей мангала, привлечённая живительным теплом. Друзья начали вспоминать своё прошлое: «Великую благородную компанию», Мариинский двор, мужской клуб – так много было прожито и пережито вместе!

Вскоре подоспели шашлыки. Тосты следовали один за другим, и, по мере того как хмелели головы приятелей, разговор начал переходить в более возвышенную и отвлечённую область.

– Жизнь подходит к концу, – философствовал Марк, – а зачем мы жили? Я помню себя молодым: кажется, весь мир создан ради тебя и только и ждёт, чтобы ты приложил к нему свои руки, мысли и волю – а он уж наградит тебя за это: ты будешь счастлив и богат, тебя будут любить лучшие женщины, миллионы людей будут внимать твоему слову! Даже в голову не приходило, что может быть как-то по-другому! А что в итоге? Богатство прошло, как вода сквозь пальцы, женщины покинули, счастье и слава оказались химерами. И что нам осталось: болезни, смерть близких, безысходность? Для чего? Зачем всё это?

– Так, Марку больше не наливаем, – сказал Дед Назару, но в душе он был согласен с Марком. Его друг, может быть, несколько напыщенным слогом, вызванным большим количеством алкоголя, сформулировал мысли, которые мучили и его самого.

– А по мне так это всё слишком отвлечённо, – возразил Назар, – я, например, вполне доволен своей жизнью. Если б ты только видел мою внучку Настеньку, ты бы не мизантропствовал тут!

Они замолчали. Быстро накатывался скорый мартовский вечер. В воздухе резко холодало. Исчезли бабочки и шмели. Друзья собрали зарумянившиеся шашлыки и направились в натопленный дом.

Хорошо было сидеть с друзьями в жарко натопленной комнате деревенского дома, пить текилу, закусывая её долькой лимона, и есть сочные аппетитные шашлыки. Годы облетели с них, как облетает листва с могучих дубов поздней осенью – и тогда глазу открывается голая сущность дерева, каллиграфический рисунок его ветвей на фоне сердоликового неба. Сейчас друзья не замечали своих лет, не замечали всего наносного, что наросло на них за жизнь. Они видели себя такими, какими были задуманы Господом, какими грезились сами себе в юношеских мечтах, какими проявлялись в дружбе и любви. Такими глазами всю жизнь смотрит отец на своего сына, и такими глазами, наверное, смотрит на нас Бог из своего небесного чертога, если, конечно, он существует.

Но нельзя оставаться вечно пьяным, как нельзя оставаться вечно молодым. Рано или поздно наступает минута отрезвления, и мир снова прячет чуть приоткрытые секреты по тайным местам. Глаза и души снова становятся непроницаемыми, и опять на первый план выступают недвусмысленные приметы прожитых лет: седина, болезни, усталость.

 

23

 

Утром друзья уехали в город, и Марк остался один.

Его дни протекали легко и свободно, наполненные сельскохозяйственными и писательскими трудами.

Весной он посадил картошку, свёклу, капусту и морковь. Летом тщательно удобрял, поливал и пропалывал посадки, боролся с сорняками и вредителями. Осенью собирал урожай и укладывал на хранение: картошку, морковку и свёклу – в погреб, капусту – в большую деревянную кадку.

В начале июля в деревню приехало семейство Назаровых, пополнившееся зятем и внучкой. Марк наконец-то увидел Настеньку, о которой раньше только слышал от своего друга. Это оказалась бойкая и забавная трёхлетняя девица, которая ещё толком не умела говорить, но уже строила вокруг себя всё своё многочисленное семейство. Марк с радостью принимал Настеньку у себя на участке, показывал, как растут и набирают силу растения, рассказывал сказки, играл в прятки. Она удивительно напоминала ему маленького Матвея, с которым теперь он мог общаться только по телефону.

На пару недель в середине августа приехал Дед с женой, но без дочери, у которой были свои молодые интересы, не совпадавшие с желанием родителей провести отпуск в деревне. Дед со своей врождённой хозяйственной жилкой помог Марку подготовиться к зиме: сменил масло в генераторе, прочистил дымоход в печи, они вместе перестелили крышу дровяного сарая.

В конце лета друзья разъехались, и в заброшенной деревне снова стало одиноко и тихо. Из развлечений у Марка оставались только книги да еженедельная поездка в магазин за десять километров в райцентр, где можно было также постричься и заправить машину бензином.

Вечерами Марк готовил окончательную, наверное, уже шестую редакцию своего бесконечного романа. Но, как ни тянул Марк с романом, как ни переписывал по много раз одно и то же предложение, к Новому году роман всё-таки был закончен, и в жизни Марка образовалась непривычная пустота.

И тут судьба преподнесла ему неожиданный подарок. Однажды утром, в самые тёмные и тоскливые декабрьские дни, когда солнце садилось за лесом, не успев посветить и пару часов, а ночи напролёт за окнами выла метель или трещал мороз, он услышал, как кто-то скребётся в дверь. Марк с опаской выглянул в приоткрытую щель, чтобы успеть захлопнуть, если что. То, что он увидел, наполнило его сердце жалостью и состраданием. На крыльце сидела худая, заиндевевшая от холода собака неизвестной породы. Она была большой и мохнатой, серо-белого окраса с большими коричневыми пятнами и смотрела на него умными доверчивыми глазами.

На улице стояли рождественские морозы, и Марк пустил животину в дом. Они подружились. Теперь Марку было не так тоскливо коротать длинные и тёмные зимние вечера. Дружок, так назвал Марк своего нового друга, сворачивался у его ног и дремал, то и дело открывая то левый, то правый глаз, как бы проверяя, на месте ли хозяин. Несмотря на большие размеры, он был, наверное, ещё очень молодым псом, потому что радостно носился по снегу, ныряя в него с головой и лая от щенячьего восторга.

А снега в эту зиму было очень много. С Рождества шли бесконечные снегопады. Марк с утра, как на работу, выходил расчищать двор, но с каждым днём снежное кольцо всё сжималось и сжималось, пока жизненное пространство не сократилось до самых необходимых дорожек: к погребу, туалету и дровяному сараю – всё остальное поглотил один гигантский сугроб.

Дорога, ведущая к деревне от трассы, тоже утопала в снегу, и её никто не чистил, потому что власти не знали, кому принадлежит эта дорога, а у малочисленных жителей не хватало денег, чтобы сложиться на трактор. В магазин Марк наладился ходить на лыжах. Он выходил ещё затемно, а домой возвращался по предвечерним сумеркам. Дома, виляя хвостом и радостно скуля, на него бросался Дружок, пытался лизнуть его в лицо и вообще всем своим видом демонстрировал такую безграничную радость, от которой у Марка тут же теплело в груди и трудности холодного зимнего пути моментально забывались.

Несмотря на все невзгоды зимовки, на полное одиночество, постоянные перебои со связью и электричеством, тонны снега, которые он перекидал за эту зиму, кубометры дров, которые он сжёг в печи, Марк был по-настоящему счастлив. Такое полное и абсолютное счастье он испытывал, наверное, только в самой первой молодости, когда был влюблён в Лизу, и ещё, когда Матвей был маленьким.

Чувство восторга переполняло его от вида звёздного неба с ярко сияющим на юго-западе Сириусом, Андреевским крестом Ориона, перевёрнутым ковшом Большой Медведицы. Зимний лес, серебряный от инея, с тёмными елями, накрытыми тёплыми снежными шубами и шапками, поражал своей чистотой и загадочностью. По ночам к дому подходили лисы и рыси, их следы легко читались на свежевыпавшем снегу. В короткие зимние дни вокруг дома суетились стайки гаичек и синиц, которых Марк подкармливал семечками и салом, чтобы помочь им перезимовать.

Марк чувствовал себя отшельником первых веков христианства, который покинул Рим, а может быть, Ниневию или Александрию, чтобы спасти свою душу в пустыне, вдали от соблазнов большого города и от Юстиниановой чумы. Но если христианин первых веков свято верил в Иисуса Христа и готов был пожертвовать своей жизнью ради этой веры, то Марк ни во что не верил. Современная цивилизация, приучив его ум сомневаться во всём, отняла у него саму возможность поверить во что-то искренне и безоглядно.

И всё-таки, живя в полном одиночестве среди заснеженных полей и лесов, в вымершей деревне, под бескрайним звёздным небом, Марк не мог не почувствовать присутствия в мире незримой великой силы, которая была несоизмеримо выше и больше него и в то же время непостижимым образом присутствовала в нём самом.

 

24

 

А потом пришла весна.

Снег начал оседать и падать с крыш, прикочевали туманы с запахом мокрой хвои и веток, птицы затянули многоголосые серенады, радуясь удлиняющемуся на глазах дню. Морозы и метели возвращались ещё не раз, но с каждым днём в воздухе всё настойчивее пахло весной. Небо становилось всё выше и лучезарнее, а облака всё белее и кудрявее. В начале апреля открылась, наконец, дорога, и Марк смог, как и прежде, добираться до райцентра на автомобиле.

В светлые и небывало тёплые дни в середине апреля, когда температура поднялась до летних двадцати, снег в одночасье растаял, обочины дорог покрылись мать-и-мачехой и медуницей, на деревьях набухли почки, распушилась верба, на ольхе повисли золотистые серёжки, а лягушки начали свои лягушачьи концерты – в эти благословенные, прогретые солнцем и подсвеченные ультрамариновым небом ясные погожие дни случилось событие, о котором Марк даже не мечтал, поскольку считал его совершенно невозможным, хотя в самой сокровенной глубине души втайне надеялся на него.

Марк приводил в порядок двор после зимы: сгребал в кучи прошлогодние листья, подправлял пострадавший кое-где от снежных заносов забор. Повсюду скакали ошалелые от своих брачных игр дрозды, и радостный Дружок гонял их по двору с незлобивым лаем.

Вдруг сквозь дроздовую трескотню и восторженный собачий лай послышался шум двигателя, работающего на повышенных оборотах. Шум приближался. Дружок, почувствовав новое развлечение, бросил своих дроздов и насторожился, вопросительно глядя на хозяина: «Что это ещё за невидаль в нашей глуши?»

Марк поспешил на улицу, чтобы посмотреть, кого это занесло в их деревню в такую рань. Как раз в ту минуту, когда он выходил, прикрывая за собой калитку, чтобы отсечь любопытного Дружка, чем тот был крайне недоволен, над кромкой холма появилась жёлтая KIA. Марк сразу узнал эту машину – он узнал бы её из тысячи одинаковых образцов, потому что это был внедорожник Алёны. Алёна не стала сворачивать к дому, поскольку не была уверена в прочности только что освободившегося от снега грунта, а остановилась на дороге и вышла из авто.

Апрельское солнце в этот момент выглянуло из-за тучки, и Марк невольно зажмурился. Он вспомнил этот контрастный свет. Он снова увидел причал и Алёну такой, какой она была десять лет назад. Он помнил лёгкое голубое платье, надетое в тот день на ней, казалось, оно светится в лучах июньского солнца, невесомый материал, из которого оно было сшито, колыхался на волжском ветру, охватывая её тонкую по-девичьи трогательную фигурку. Её фигура не сильно изменилась за минувшие годы, конечно, она стала как будто бы немного крепче и шире в плечах, но была по-прежнему стройной и подтянутой.

Непослушные пряди рыжих волос по-прежнему то и дело падали ей на лицо, и она по-прежнему грациозным движением головы отбрасывала их, открывая широко расставленные глаза цвета осенних листьев.

«Как же я люблю эту женщину! – подумалось Марку. – Странно, как я мог в этом сомневаться!»

Год разлуки дался Алёне непросто. Это было второе такое долгое расставание с любимым, и ей хватило бессонных ночей и тоскливых выходных, чтобы передумать тысячи мыслей о себе, о повзрослевшей дочери, об их отношениях с мужем, а главное – о своей любви к Марку. Ничего не радовало её в отсутствие Марка. Весь год она жила лишь общением с ним по электронной почте да редкими телефонными разговорами, когда позволяла связь и обстоятельства.

В своих письмах и разговорах они не говорили о любви, они просто делились жизненными впечатлениями, прочитанными книгами, мыслями и воспоминаниями. Он отправлял ей отредактированные главы романа, а она тщательно их прочитывала и посылала в ответ подробные и обстоятельные рецензии.

Когда роман был дописан, Алёна поняла, что в нём не хватает последней и самой важной главы, главы, которая должна придать смысл и значение всему зданию романа. Она знала, что это за глава, но знала также, что она не может быть дописана одним Марком, без её участия.

Глава могла быть написана по-разному, и в зависимости от этого у романа мог быть разный финал. Варианты последней главы снились ей по ночам, и она то просыпалась в холодном поту и слезах, то не хотела просыпаться из-за ощущения абсолютного счастья, охватывающего её во сне.

Так постепенно готовилось изнутри очень важное решение, которое Алёна должна была принять по поводу своей жизни. Алёна знала, что муж не слишком ей верен, но даже не это было самым печальным, самым печальным было то, что им не о чем было поговорить. Их брак полностью изжил себя.

Гораздо важнее для Алёны были отношения с Дашей – её повзрослевшей дочерью. Недавно та окончила второй курс университета и теперь торопилась начать самостоятельную жизнь. Она сошлась с хорошим парнем, и они вместе сняли квартиру. Девушка училась и работала, старалась ни в чём не зависеть от родителей, и Алёну это радовало. Между ними за минувший год установились отношения, какие бывают не между дочкой и матерью, а между старшей и младшей подругами. За этот год она о многом переговорила с дочерью, сидя с Дашей у неё или у себя на кухне или встречаясь вечерами в каком-нибудь кафе. Труднее всего было рассказать дочери про Марка, но, когда этот разговор всё-таки состоялся, Даша на удивление быстро всё поняла, наверное, она уже давно приглядывалась к родителям и догадывалась, что у них далеко не так всё гладко, как могло показаться со стороны. Пожалуй, задушевный разговор с дочерью стал последним толчком в непростом решении Алёны. После этого разговора она окончательно решила: «Еду к Марку!»

Марк стоял у калитки своего дома такой родной и потерянный, что Алёну охватило желание скорее обнять и приласкать его. Она не видела его больше года и сейчас невольно поражалась тому, как он постарел. Благородная седина, едва тронувшая виски, когда они познакомились, теперь залила голову целиком, не оставив ни одного тёмного пятнышка, его лицо покрыла сеть мелких и глубоких морщин, за год появилось ещё одно изменение – он отпустил небольшую бородку, которая дополнительно добавляла ему возраста. Но всё это были мелочи и детали, главное – не изменились его глаза, они по-прежнему смотрели на неё с обожанием и любовью, и от этого взгляда Алёне становилось спокойно и радостно.

– Ну вот я и приехала, – сказала она, подойдя к нему вплотную и доверчиво кладя руки на его плечи.

– Я ждал тебя, – ответил Марк, – я ждал тебя десять лет!

– Зато теперь твой роман по-настоящему закончен.

– Нет, в нём осталось дописать одну банальную фразу.

– Они жили долго и счастливо? – рассмеялась Алёна.

– Вот именно. И умерли в один день.