№6.2025. Гузаль Ситдыкова. Седовласый мальчик

Публикуется в журнальном варианте

Перевод с башкирского языка Алика Шакирова

Окончание. Начало в № 5

ЖИВАЯ ПАМЯТЬ

Помимо лечения Кисловодск подарил Кылысбаю множество впечатлений, наблюдений, воспоминаний – успевай только записывать в блокнот! Встречаются и необычные, и причудливые, и поучительные, и назидательные. Пришлось ещё и фотоплёнку купить дополнительно.

         В самом деле, из каких только уголков не приезжают укреплять своё здоровье в этот город, который называют «кузницей здоровья» великой страны! Встретились и соотечественники уехавшего домой Тагира. Много приехавших из Сибири. Не отстающие от своих мужей молодые стройные женщины в длинных бархатных платьях оказались туркменками. Очень красивые у них украшения. У каждой под стоячим воротником висит круглая брошь, как на известной фотографии Ольги Чеховой-Книппер. Видимо, такая у них мода. Кылысбай бы и внимания не обратил на это, если бы присевшие рядом с ним женщины не начали шушукаться:

– Украшения-то у них из слоновой кости сделаны, а как красиво одеваются! И в ушах, и на пальцах – золото.

Одна из них рассмеялась:

         – У них и во рту золото, здоровые выдирают и вместо них золотые вставляют.

         Ты посмотри-ка, и вправду – когда приехавшие из Средней Азии, с Кавказа открывают рот, между губ у них словно искры сверкают. У некоторых весь рот заполнен жёлтым металлом.

         Когда говорят тюркоязычные, Кылысбай практически всё понимает, а вот когда вообще ни одного слова не понять, тогда возникает чувство беспокойства. Хорошо, что есть русский язык, на котором можно почти со всеми изъясняться. Даже те, кто не очень свободно им владеет, понимают, в крайнем случае отвечают жестами, знаками.

         Каждый вечер осматривая исторические достопримечательности города, не устаёт слушать рассказы Юртумбая-агая – он столько разных историй знает, иногда и анекдоты, забавные, смешные случаи вворачивает.

         Чего только стоит каскадная лестница! На самой вершине заканчивается похожими на античные полукруглыми колоннами, один за другим выстроились фонтаны, украшенные цветами. Кылысбай не поленился, посчитал – сто двадцать ступенек оказалось у этой лестницы, а общая высота, как говорят, примерно двадцать метров.

– Когда два богача взобрались сюда, они велели своим слугам живо принести им снизу кофе, – травит очередную байку Юра-агай. – Один из них, пока нёс наверх напиток, половину его пролил, а у другого из чаши ни капли не пролилось, вручил её хозяину полной. Позже, когда первый спросил у второго, как ему это удалось, как думаешь, что тот ответил? – спросил агай, посмеиваясь.

         – Чашку, наверное, ладонью прикрывал, – ответил Кылысбай.

         – А вот и нет… В голову никогда не придёт…

         – Умел, наверное, ходить так, чтобы не расплескать. У нас ведь тоже есть такой обычай – когда девушек замуж выдают, испытывают её на полных водой вёдрах, сумеет ли она донести их коромыслом до дома, не расплескав.

         – Да нет же: «Я внизу в рот набрал, а когда поднялся, вылил изо рта в чашку», – вот что сказал этот «смышлёный» слуга.

         – Фу-у, – поморщился парень, представив перед глазами эту картину.

         Так уж в стране пролетариев анекдоты, байки сочиняли обычно про баев, смеясь над ними, злорадствуя. Бедняк – хороший, умный, а бай – плохой, глупый, дурак. Посмеялись, и Юра-агай принялся расспрашивать о свадебных обычаях, засыпал парня вопросами о башкирских традициях – для него любая информация о сородичах была интересна.

*  *  *

В один из дней и Павел Петрович, желая выполнить своё обещание, нашёл, наконец, время пройтись по городу. Они договорились встретиться после начавшегося вдруг дождя.

         Погода здесь, оказывается, очень интересная, необычная по своей предсказуемости – до обеда, в первой половине дня, светло и ясно, и тут неожиданно откуда-то появляется небольшое, с носовой платок, облачко, которое постепенно разрастается в большую тучу, и после этого начинает хлестать проливной дождь. А через час снова, как будто ничего и не бывало, сияет солнышко, напившиеся воды кустарники, травы, цветы начинают благоухать запахами, на тропинки ложатся тёплые лужи.

         Вообще, встречающиеся и в наших краях здешние деревья вырастают необычно большими, толстыми, высокими, такой вывод сделал для себя Кылысбай. Да и как не вырасти такими раскидистыми, пышными вон тем липам, если здесь им достаточно и тепла, и влаги! Набухшие почки, из которых должны появиться цветы, с целую горошину! А всё же, когда через несколько дней распустились, парень выяснил, что пахнут они намного слабее наших, башкирских. Вот почему такой пахучий башкирский мёд! Когда на уфимских улицах цветёт липа, ты ходишь по ним, как на пасеке – даже на верхних этажах домов можно ощутить медовый запах, и пчёлы кругом гудят.

         Когда небо прояснилось, трое мужчин, как и договорились, встретились и отправились в путешествие по городу.

         Кисловодск расположен меж высоких гор. Дома и на горы взобрались, и далеко в низину спустились. Их окружают тянущиеся террасами скалы из песчаника, известняка. В родных местах Кылысбая тоже горы, только дома там на вершинах скал не строят. Парень с восхищением глядел на старинный дом, одной стеной полностью ушедший вглубь горы – сколько сил сюда вложено, а ведь в те времена и техники не было, как сейчас.

         Юра-агай с улыбкой смотрел, как Кылысбай в парке по-мальчишески перескакивает через лужи, а потом произнёс:

         – Ну-ка, кустым, снимай свои туфли и босиком пройдись по мокрой траве вон до того места, – показал он рукой на стоящую вдали, на повороте резко уходящей вправо тропинки, скамейку, – закаляться тебе надо. Не бойся, сейчас тепло, не простудишься.

         И как только догадался, что он и вправду боится простудиться, бережётся. После того как парень послушно, как было сказано, прошёлся по траве, дядя Юра вытащил из своей сумки небольшое махровое полотенце и велел им досуха вытереть ноги, долго тереть ступни. Надо же – заранее положил полотенце в сумку, значит, планировал эту прогулку по траве. Ноги у Кылысбая разгорелись, по телу побежало тепло.

         – Природа – лучший лекарь, летом обязательно побольше ходи босиком, по себе знаю, с ранней весны до поздней осени не видел обуви, пока не попал в детский дом, и ни разу не простудился.

         Павел Петрович тоже поддержал его слова возгласом «знамо дело», рассказав, что и у них на станции пацаны росли таким вот образом, всё лето бегая босиком.

         – Сейчас детей уж больно неженками растят, а потом они болеют постоянно, быстро простывают, – добавил он.

         – У него другая причина, – вступился за парня дядя Юра, – во время рабочей командировки сильно замёрз и простудился, болезнь ведь она пудами входит, а граммами выходит. После болезни приходится заново закаляться.

         Не одни только процедуры и минеральная вода, но и сам воздух, природа курорта целебны – это бесспорно. Интересные люди эти пожилые дяденьки, принимают его за ребёнка, так и норовят нотации прочитать, поучения высказать.

         В это время они вышли к мемориальному комплексу, перед которым горел Вечный огонь, и как будто ожили строки знаменитой песни «Журавли» на стихи Расула Гамзатова. Высокая стела с фигурами трёх устремившихся в небо журавлей. Рядом – скульптура стоящей на коленях женщины, проводившей на войну близких людей и не дождавшейся их. Она умоляюще тянется вслед улетающим птицам. Чуть дальше – «Стена памяти». На длинном, далеко растянувшемся коричневом мраморе выбиты имена пяти с половиной тысяч погибших. Пять с половиной тысяч! На парапете надпись: «Живые в вечном долгу перед вами…» На глазах у Юртумбая-агая выступили слёзы.

         Оказалось, Павел Петрович хорошо знает местную историю времён Великой Отечественной войны:

         – До вступления фашистов в город, в его здравницах и госпиталях лежали раненые в боях наши воины. Когда стало ясно, что враг уже на подступах к городу, раненых решено было срочно эвакуировать, но из-за нехватки транспорта их пришлось выводить своим ходом, пешком. Тех же, кто был в очень тяжёлом состоянии, неходячих, поместили отдельно и сделали надпись: «Инфекционное отделение». Когда наши в августе 1942 года оставили Кисловодск, немцы бросили на него две бомбы – одна упала на товарную станцию, другая – на хлебозавод. После того как руководство города, войска Красной армии ушли, некоторые горожане, как сумасшедшие, начали отовсюду всё таскать себе в дом.

         – И у нас тоже так было, – подхватил Юра-агай. – Из столовых, магазинов, кабинетов начальства в разных учреждениях стали выносить и уносить кто что может, суетились, иногда даже дрались за какие-то вещи – всё растащили.

         – Дикая собака на ветер лает… – вздохнул Павел Петрович. – С другой стороны, если уж все тащат, то и разевать рот, наверное, не надо. Можно понять тех, кто старается продуктами запастись, чтобы с голоду не умереть. Да и без тёплых вещей в холодную зиму не обойтись. Но мне не понять тех, кто несёт всё подряд, стараясь отхватить как можно больше, пользуясь бедствием. Кому война, кому мать родна.

         Видимо, вспомнив что-то, он горько усмехнулся:

         – Друг рассказывал, что по улице с громыханием тащили пианино. Ладно бы музыкантами были. Так нет же, ценную вещь просто упускать не хотели, а попросту – грабили. Как будто этим можно разбогатеть. Всё равно, говорят, потом немцы собирали, отбирали у всех ценные, дорогие вещи. Некоторых жителей прямо в шахты бросали. Немцы вели себя так, как будто навечно пришли в эти места, якобы собирают богатства для своей страны. А может, домой себе отправляли. За такое короткое время райский уголок в ад успели превратить, сволочи.

– А у башкир есть поговорка, – решил высказаться и Кылысбай, – на свет голым приходишь, голым уходишь, в саване нет кармана. У нас же в саванах хоронят.

...Враг ворвался в город на мотоциклах и танкетках. Тёплый летний день, на улице дети и старики. Из садов по всей округе разливается запах спелых яблок. Бархатный сезон. Немцы быстро заполонили все улицы, начали везде шарить. Люди в страхе стараются спрятаться, убежать. Если кого-то увидели, эти звери тут же, без всяких проверок, начинают стрелять на поражение. Если бежит, значит, виноват либо не принимает, не признаёт «новую власть».

– А те раненые, которые ушли пешком, смогли спастись? – спросил Кылысбай, торопливо внося всё услышанное в записную книжку; когда-нибудь ему это пригодится.

– Какое уж там. Догнали и всех перестреляли. И тех, кто остался в том корпусе в якобы инфекционном отделении, тоже расстреляли вместе с врачами и медсёстрами – кто-то донёс спустя какое-то время. Они же сразу, как только вошли и открыли свою комендатуру, арестовали сто тридцать врачей и старшую медсестру, а потом расстреляли их.

– Разве врачи были коммунистами? – Кылысбай где-то читал, что в первую очередь фашисты уничтожали членов компартии.

– Мстили за то, что медики служили советской власти, лечили раненых советских солдат. Затем начали истреблять коммунистов, активистов, евреев и цыган. Находились и добровольные «помощники», некоторые из них даже в советских служащих ходили до прибытия фашистов. Не забыли, как во время революции преследовали их родителей, бабушек и дедушек, затаили злобу. Одним словом, оккупация сорвала все маски, прошло ведь всего двадцать лет после установления советской власти. Так и есть, не сильный опасен, а злопамятный.

– В этих краях всегда жили в достатке, с давних времён сюда приезжали на лечение богатые люди, а местные получали от этого большие доходы, – сказал Юра-агай. – Немало, наверное, было таких, кто мечтал о мести.

– Да-а, были и такие, кто претендовал на выделенные рабочим советской властью дома, утверждая, что это дом его деда или отца, требовали возврата, выгоняли на улицу живших там людей, – продолжил Павел Петрович. – В те времена Кисловодск, не считая центр и здравницы, представлял из себя казачью станицу, так станицей и жил, с живностью и хозяйственными постройками, поэтому люди здесь особо не голодали. В городе ведь располагались не только немецкие, но и итальянские, румынские, сербские солдаты. И вот они подгадывали обеденное время, и как только люди садились обедать, эти солдаты заходили в дом, сметали со стола всё готовое и уходили, рассказывал один мой знакомый.

– В нашем городке во время оккупации люди тоже на окраинах, в меру своих сил и возможностей, держали мелкую скотину – коз, овец, а также домашнюю птицу, старались и в огороде что-то сажать, так вот выживали, – добавил Юрий Николаевич. – По крайней мере, тем, кому удавалось сохранить мелкую скотину, сажал огород, не ленился, те от голода не умирали. Я и сам больше старался ходить среди них. Где-то помогаешь по хозяйству, где-то выпрашиваешь что-то съестное. У тех, кто бедно живёт, и просить-то стесняешься. Конечно, уже в воришку стал превращаться, но только у своих и нитки не трогал.

Видя, как Кылысбай быстренько заносит в блокнот услышанное от них, старики, кажется, хотели высказать как можно больше сведений. Начали вспоминать то одно событие, то другое. Как будто дают ему интервью. Парень хоть и работает в газете лишь несколько лет, но уже начал привыкать к своей «миссии»: люди, как только узнают, что он журналист, сразу начинают забрасывать его то жалобами, то приступают к рассказам о своей жизни. Павел Петрович и Юра-агай – дети военных лет, у обоих душа изранена, и раны эти никак не заживают, наоборот, видно, только открываются. Стараются побольше рассказать.

С приближением советских войск фашисты приложили все усилия, чтобы перед отступлением разрушить Кисловодск, оставить его в развалинах: взорвали железную дорогу, мосты, в общем, всё, что успели. Под некоторые дома заложили мины.

– Возле нарзанного каптажа, открыли своё кладбище. Таким образом решили загрязнить источник трупными ядами. Верх варварства! – добавил Павел Петрович.

Фашистское рабство закончилось утром 1943 года, в Кисловодск вошли наши войска.

...Где на автобусе, а где и пешком, мужчины, наконец, вышли к месту захоронений, названному Воинским кладбищем. Открыто оно было ещё во времена Первой мировой войны.

С началом Великой Отечественной войны Кисловодск стал одним из самых крупных центров госпиталей СССР, с первых же дней сюда начали привозить раненых, а умерших в госпиталях хоронили на этом, старом кладбище. И после изгнания фашистов новые могилы на кладбище прибавлялись, потому что уже спустя три месяца после освобождения города, несмотря ни на что, санатории, госпитали приступили к работе и начали принимать раненых.

Кылысбай обратил внимание на то, что среди выбитых на могильных камнях имён значатся представители самых разных народов – независимо от национальностей и религии, советские солдаты все захоронены в одном месте. Наверное, были там и башкиры, не могли не быть, потому что воинственный наш народ в течение веков сражался за Россию, оберегал, защищал её. Встречаются плиты, камни и без имён – фашисты разрушили все могилы советских солдат.

«Возможно, и родной брат моего дедушки Муртаза где-то здесь лежит», – подумал Кылысбай, внимательно разглядывая могильные камни. Когда упал «железный занавес» и появилась возможность получения информации в зарубежных странах, в двухтысячных годах могила дяди Муртазы будет обнаружена в Польше – но Кылысбай об этом пока не знал. В кармане солдата нашли военный билет, поэтому аккуратные немцы написали на могильной плите и его имя-фамилию, и откуда он родом. Вот только похоронили его на еврейском кладбище. Видимо, при раздевании заметили одну особенность на теле, присущую мусульманам и иудеям, и решили, что он еврей.

Когда дядю Муртазу провожали на войну, ему ещё и восемнадцати лет не исполнилось. В канцелярии сельсовета соседней деревни ему вручили повестку на фронт на имя его старшего брата, повелев передать ему. Но из-за паводка река очень сильно разлилась, домой Муртаза попасть не смог и, чтобы брат не попал под трибунал за неявку по повестке, ушёл на фронт сам...

...Павел Петрович привёл их к братской могиле, где были захоронены триста двадцать два человека, расстрелянных фашистами перед отступлением из Кисловодска. Начав бежать с Кубани, Дона, вот так мстили враги за своё поражение. Всех пойманных в ходе облавы расстреливали; среди жертв были женщины, старики, дети. Уже в 1949 году всем павшим здесь был поставлен первый памятник.

Вот какие беды и горести, разрушения, потери испытал Кисловодск, а сегодня он утопает в цветах и зелени!

Своё знакомство с историческими и памятными местами города они завершили возле мемориального комплекса «Воинская Слава», где тоже в центре сооружения в виде пятиконечной звезды горит «Вечный огонь». Высота комплекса семь метров, по сторонам – по три метра, с правой стороны плиты на камне выбиты лицо и фигура солдата. В руках у него автомат. Эта фигура – символ Красной армии, символ советского солдата, освободившего Европу, понёсшую во время Второй мировой войны бесчисленные жертвы. Обязательно опубликует Кылысбай эти фотографии в своей газете!

Проводив Павла Петровича до самого дома, Кылысбай с дядей Юрой долго ещё гуляли по городу, делясь впечатлениями.

– Нынешняя молодёжь не видела всего своими глазами, не испытала на себе, и сегодня может начать легко относиться к пережитому в годы Великой Отечественной войны нашей страной и её жителями. Найдутся и такие, кто захочет заставить забыть всё это. Якобы Европа – цивилизованная, а мы – дикая Азиопа! Слово-то какое нашли! Только руки этого «цивилизованного народа» по локоть в несмываемой крови, они ничего и никого не щадили. Уничтожали наши дома, заводы и фабрики, музеи, библиотеки, наших мужчин и женщин, детей. Этого нельзя забывать, нельзя, кустым! – заключил Юра-агай, очень серьёзно глядя парню в глаза.

Желая успокоить пожилого человека, Кылысбай взял его под руку и повёл в сторону «Долины роз». Говорили, что этот цветочный майдан занимает территорию в два гектара. Каких только видов роз здесь нет! К вечеру пьянящий запах в долине становится ещё сильней, и невозможно им надышаться. Окружающее море цветов, аккуратно подстриженные кустарники и деревья – сами по себе произведение искусства!

– Вот это, по крайней мере, действительно цивилизация, настоящий райский сад, – сказал дядя Юра, с восхищением глядя на открывшийся перед глазами вид. К этому времени он уже успокоился.

ПОМНИ ИМЯ СВОЁ

Как-то вечером зайдя в сад, Кылысбай решил ополоснуться успевшей нагреться за день водой под бочкой-душем. У них дома тоже есть сад, но соорудить там нечто подобное им и в голову не приходило; это же так удобно, никаких хлопот по нагреванию воды. Надо будет сразу же по приезде домой предложить отцу поставить такую же бочку-душ. Только начал было умываться, как показался в воротах идущий спешным шагом дядя Юра.

– Айда, пошли в кинотеатр, не опоздать бы только: фильм «Помни имя своё» показывают, давно собирался посмотреть, – поторопил он парня и быстро вошёл в дом. Кылысбаю ничего не оставалось, как подчиниться.

Похоже, дядя Юра любит элегантно одеваться – наверно, в деда; вытащил свою выходную одежду, и костюм, и рубашка, и галстук подобраны очень продуманно, гармонируют друг с другом. А у него, работающего на один лишь оклад, даже специальной одежды на выход, в театр или куда ещё, нет. Но зато есть, на зависть всем, синие импортные джинсы. Их и надевает как для повседневности, так и на выход. Да и те мать купила ему «из-под полы», у фарцовщиков, втридорога. Японскую куртку тоже отхватила, полдня простояв в очереди. Вот интересно – полно в магазинах вещей, а когда надо купить что-то нужное, попробуй найти.

– Может, красавицу какую встретишь, познакомишься, – пошутил дядя Юра.

– Ха, какие тут красавицы, одни бабушки-старушки. А потом, у меня дома любимая девушка есть. Да и отец строго наказал не разевать рот и не пялить глаза на здешних девиц, иначе, говорит, окрутит какая-нибудь непутёвая.

На такой развёрнутый ответ дядя Юра только посмеялся:

– Ладно, ладно, давно уже понял, что ты благовоспитанный парень.

Фасад кинотеатра «Россия», куда они пришли, был украшен красивым рисунком в виде узорчатых колец в два слоя, боковые стены тоже разрисованы современными для того времени авангардными изображениями – на них Кылысбай сразу же обратил внимание. Видно, строилось здание не в те времена, когда вышло указание сверху слишком не увлекаться украшательством, а уже после 1970-х годов, когда в архитектуру вошёл этот стиль. В самом деле, в те годы быстровозводимые дома были похожи друг на друга, как спичечные коробки, ничем особым не выделяясь. И людям это быстро надоело. И однажды кто-то ввёл такое понятие, как модернизм, после чего сооружениям культуры стали придавать индивидуальный, своеобразный вид. Нельзя сказать, что это здание кинотеатра слишком уж красиво, но как образец архитектуры той эпохи, пожалуй, ещё долго будет сохраняться для потомков.

Кино было о войне, вернее, о трагедии попавших в вихрь войны и потерявших друг друга сыне и матери. Когда женщина по имени Зина лежала в родильном доме, в городок ворвались фашистские танки. Ужасы концлагеря... Здесь её сын сделал первые шаги. А в один из дней женщин-пленниц и их детей разделили, расселив по разным баракам. Тайно пробираясь к сыну, женщина из раза в раз повторяла: «Запомни своё имя, ты – Гена…» Однажды придя к сыну, она увидела, что двери его барака заколочены. Когда заключённых концлагеря освободили наши войска, она, возвращаясь домой, случайно узнала, что муж её погиб. От этой вести женщина даже ослепла на некоторое время. Но не теряла надежды найти сына.

Фильм основан на реальных событиях. Спустя многие годы мать нашла сына по номеру на его теле. Каким-то чудом выживший, теперь он уже взрослый мужчина, живёт в Польше, по-русски многих слов и не понимает. Они встречаются, но у обоих разная судьба, по мнению Кылысбая, несоединимая судьба.

Дядя Юра во время просмотра фильма периодически прикладывал носовой платок к глазам, кажется, даже всхлипывал временами.

Из кинотеатра вышли погружённые в тяжёлые мысли и долго шли молча в гору. В автобус не стали садиться. Немного не доходя до их квартиры, Юра-агай заговорил:

– Давай не будем в дом заходить, посидим вот на этой скамейке.

Они сели на простенькую, всякого повидавшую на своём веку, старенькую скамейку, ставшую для многих местом не только отдыха, но и самых разных разговоров, а для кого-то, возможно, и местом признаний в чувствах. В этот раз, если бы у скамейки была душа, она, наверное, разбилась бы вдребезги.

– Я ведь тоже вырос таким же сиротой, как этот мальчик в фильме, – сказал дядя Юра, вытирая носовым платком слёзы на глазах. – Нет, имени своего не забыл, но из-за безысходности пришлось поменять его. А иначе как бы мог башкирский мальчик в чужих краях, без родных и близких защитить себя, выжить. После того как дедушку расстреляли, пока городок не освободили наши, я уже превратился было в беспризорника, бродягу. Старался, конечно, и язык свой не забыть, но применять его было негде. Волосы у меня были кудрявые, хорошо ещё, что не тёмные, иначе приняли бы за еврея, схватили и угнали бы. Да и тётя Дуня, опасаясь, что завшивею, несколько раз стригла меня наголо. Вот так, взяв в качестве фамилии прозвище своего дедушки Яши, переделав имя отца Кылысбай в Колю-Николая, и стал я Юрием Николаевичем Яшиным.

Он снова поднёс носовой платок к глазам.

– Когда услышал твоё имя, трудно передать словами, что я тогда испытал, пережил. Подумал, возможно, неслучайно тебя так назвали, закралась даже надежда, что, может быть, есть какое-то родство с моим отцом. В те времена, будучи ещё ребёнком, я и фамилию отца не запомнил. Документы дедушки во время войны потерялись, архивы пропали.

– А разве не осталось никого, кто вместе с ним работал?

– Как-то в один год приехал, нашёл совсем мало оставшихся, кто его знал, выяснилось, что он все свои документы поменял на русскую фамилию. Таких, кто бы знал его башкирское имя, не нашлось. Да и моё имя ещё неизвестно, как значилось в документах.

После войны Юра попал в детский дом, как он сам говорит, пережитое там – это печальная, горькая и трагическая летопись на целую книгу. Хорошо ещё, что не сбился с пути, не пошёл по плохой дорожке, получил техническое образование. Женился, сын есть. Но он тоже попал под радиацию, не известно ещё, как сложится его судьба.

СИРОТСТВО

…Лето – оно и есть лето, хоть и досыта не наедаешься, однако с голоду не умрёшь. Всё тот же огород спасает. Вместе с дедушкой постарались кое-что вырастить, так что погреб совсем пустым не остался, положили на хранение кое-какую зелень, овощи, фрукты. Чем богат – тем и рад. Как говорит дедушка, мало что-то вырастить, надо суметь этим выращенным и воспользоваться. Поэтому очень бережно расходовали запасы.

Каждое утро воскресенья Юра начинает с базара, кому-нибудь да нужна бывает помощь: то вещи посторожить, то принести что-нибудь просят, кому-то надо помочь узлы дотащить до места. За эту работу ему поесть чего-нибудь дают.

Кто-то, похоже, донёс немцам на дедушку, что он ткань от военной формы на еду меняет: когда заезжал в лагерь со спрятанным под дровами хлебом, его обыскали, арестовали. До этого довольно продолжительное время без особых проблем ему удавалось помогать заключённым, но вот, видать, нашёлся доносчик. Заподозрив деда в связях с подпольщиками, его долго избивали, но не добившись никакой информации, расстреляли. Ладно ещё тётя Дуня, увидев мальчика, успела предупредить, иначе и его, добиваясь сведений о дедушке, могли бы забрать.

– Юра, домой не ходи, – вышла ему навстречу в один из дней тётя Дуня. – Те изверги твоего дедушку арестовали.

Хорошо зная, чем заканчиваются такие дела, Юра растерялся, испугался. Тётя Дуня – только узнала об аресте, почуяв о предстоящем в доме деда обыске, быстро спрятала все Юрины вещи. Фашисты, ничего постороннего не найдя, подумали, что кроме старика тут больше никто не жил, ушли. Целый месяц Юрка не то чтобы выходить из дома тёти Дуни, но и в окне показываться боялся. Если заметит, что кто-то приближается к дому, тут же прячется в погребе. Взяв под своё крыло внука расстрелянного человека, сердобольная, милосердная женщина и жизни своей не пожалела; если бы кто-то донёс, их обоих ждала бы судьба Якшибая-Яши.

Малец до сих пор не понимает, что такое – лишиться жизни, возможно, и понимает, но не хочет верить. Поскольку не видел тела деда, думает, может быть, он вскочил на своего коня и ускакал в лес, этим и утешает себя... Когда начал изредка выходить на улицу, узнал, что и того товарища деда, который готовил ему узелки для передачи, тоже арестовали и вместе с дедом расстреляли, а тела их бросили в шахту, и только тогда мальчик вынужден был поверить, в какую большую беду он попал. В маленьком детском сердце поселилось ожесточение, ненависть к фашистам, желание мстить им, пусть даже и в небольшом, пусть в чём-то малом, но приносить им, насколько в его силах, вред. Теперь уже у него не было ни капли страха перед ними…

– Знаешь, кого из живых существ больше всего боится слон? – неожиданно спросил дядя Юра Кылысбая.

Парень лишь пожал плечами, давая понять, что не знает.

– Есть убеждение, что больше всего он боится мышей. Якобы, если мышь залезет ему в хобот, слон может задохнуться от нехватки воздуха. Конечно, это только предположение. Однако иносказательное, аллегорическое предположение. Хотя и были маленькими, мы, дети войны, по мере своих возможностей участвовали в борьбе с врагом, мстили, тем самым возвращая им плату за убийства наших людей.

...В один из дней, истосковавшись по дедушке и Казбеку, он и сам не заметил, как оказался возле своего дома, который давно уже обжили фашисты. Понаблюдав некоторое время и увидев на двери дома замок, он пробрался в сарай. Понятное дело, коня там уже не оказалось. Когда глаза немного привыкли к темноте, он заметил в углу воткнутое в стену шило, которым дед чинил хомут. Обычно он держал его в кожаном колпаке. Не обнаружив ничего на стене, мальчик решил, что чехол упал на пол, и начал ощупывать половицы, и тут в соломенной трухе его рука наткнулась на какое-то кольцо. Он дёрнул за него, в полу открылась крышка и... перед ним появился тайник: оказалось, в небольшую яму длиной примерно с его рост дедушка спустил ящик, в который сложил все свои рабочие инструменты. Тот портрет Сталина в рамке тоже здесь.

Старик очень аккуратно обращался со своими инструментами: мальчик увидел в ящике тот самый кожаный колпак для надевания на остриё шила, сделанный дедом специально для внука и вложенный в чехол небольшой топорик, молоток, плотно уложенные в железную коробку, чтобы не гремели, разной длины гвозди. Всё это очень даже пригодится, что-то можно на еду поменять, а какие-то инструменты использует, когда наймётся кому-нибудь помогать по хозяйству. Только начал было складывать свою находку в тот свой холщовый мешок, как послышался гул въезжающего во двор дома мотоцикла.

Уходить отсюда было уже поздно. Если фашист зайдёт в сарай... В самом деле, кажется, направляется в эту сторону. Звуки шагов всё ближе. Мальчик быстро сел в тесную яму и закрыл крышку. Видно, какой-то шум послышался врагу, Юртумбай почувствовал, как тот ходит внутри сарая, останавливается, видимо, прислушивается, затем снова начинает топать. От пыли внутри ямы мальчику нестерпимо захотелось чихнуть, он крепко зажал нос и еле сдержался. Не обнаружив ничего, фашист вышел, послышалось, как он с шумом полез на крышу сарая, а потом спустился оттуда.

В одно время у людей из сараев начали исчезать разные вещи – орудия труда, упряжь, инструменты, теперь мальчик вспомнил, как дедушка говорил, что убрал из сарая все инструменты. Значит, вот сюда и убрал. Ожидая, когда обратно затарахтит мотоцикл, и не заметил, как уснул.

Когда проснулся, первое время никак не мог понять, где он. Внезапно вспомнив недавно произошедшее, он вздрогнул, его как будто холодной водой окатило – день сейчас или ночь? Расправляя затёкшие в тесной яме руки и ноги, начал потихоньку открывать крышку – темно. Стало быть, ночь. Ощупью доложил в свой вещевой мешок остатки инструментов, стараясь не шуметь, вылез из ямы. Осторожно передвигая ноги, приблизился к двери, медленно высунул голову на улицу. Уф-ф, никого не видно. Немного постоял, прислушиваясь, затем, стараясь не греметь своими железками, на корточках вылез за сарай, в сад, и, уже не хоронясь, бросился вперёд, чтобы скорее перебраться за ограду.

И в это время услышал, как выходят из дома, что-то болтая, несколько немцев и направляются за сарай. Он быстро лёг в борозду между кустами картошки. От картофельных стеблей идёт острый запах, опять мальчику нестерпимо захотелось чихнуть. Крепко зажав пальцами нос, и в этот раз смог сдержаться. Со стороны сарая показался свет фонаря, он и картофельный огород осветил поверху. Потом эти скоты, что-то бормоча, справив свою малую нужду, направились в ту сторону, откуда пришли. Юртумбай к тому времени уже немного начинал понимать немецкую речь, но эти говорят на каком-то другом, чем-то похожем на русский, языке, то ли сербы, то ли чехи. Проклятые завоеватели, что им надо в советской стране!

Дождавшись, когда они скроются, мальчик во всю прыть побежал вдоль картофельных рядов в сторону ограды, придерживая рукой тяжёлый мешок с железками. С сильно бьющимся сердцем, как будто застрявшим в горле, он добежал до дома тёти Дуни, чтобы не беспокоить её, забрался на чердак и ночь провёл там.

Конечно, шило в кармане мальчика просто так не лежало, от усердного применения оно даже начало блестеть. Немало попортило оно, когда никто не видит, колёс мотоциклов фашистов, а то и грузовых машин... Хоть и небольшой ростом, но руки у мальчика сильные.

Из тех приятелей Юртумбая, с которыми он тот раз собирал бутылки для зажигательной смеси, большинство уехало, кто-то переехал, кого-то угнали в Германию, двое умерли в газовой камере. Мало их осталось, но они встречаются периодически, дети ведь ещё, хоть и война, но им и поиграть хочется. Только сейчас они не носятся с криками, сломя голову, на это у них теперь нет ни сил, ни желания.

Верховодит у них Савелий, он и по возрасту старше, и телосложением крепче. Савелий их и собирает на площадке за своим домом, придумывают разные игры, болтают о том о сём. Однажды Савелий притащил старые доски:

– Давайте из этих досок пистолеты или автоматы сделаем, – сказал он, и сам же углём начертил их силуэты, показав, где и как пилить, строгать.

Когда оружие было готово, залезли на крышу и затеяли игру, как будто расстреливают оттуда фашистов.

– Здесь оставьте, иначе на улице случайно прицелитесь в фашистов, и вас самих взаправду могут убить, – не забыл он предупредить товарищей.

Научил из остатков досок, склеивая их расплавленной смолой, мастерить для малышни разные игрушки, а также делать мебель, тележки, санки. Да и не мудрено, отец у него был мастером плотницкого дела, топором ловко управлялся. Таланты проявляются с детства, спустя годы Юрий Николаевич узнал, что Савелий выучился на архитектора, стал крупным руководителем.

Как-то мать одного из ребят собрала во время линьки из шерсти коровы комок и сваляла из него мяч. Пиная его друг другу, соревновались в ловкости. Когда отцвела акация, из её стручков мастерили такие замечательные свистульки, которые по своей звонкости и мелодичности не уступали немецким губным гармошкам. С наступлением лета пропадают на берегу речки. Ловят рыбу, раков, из глины лепят разные фигурки и играют с ними.

А чаще все вместе выходят «на охоту», то есть стащить что-нибудь из грузовых машин фашистов. Кто-то обязательно убежит, а потом добычу делят между собой.

Однажды прошёл слух, что все желающие могут сдавать собранные грибы для отправки в Германию. Вот тогда-то и гвозди пригодились для очень нужного дела. Друзья брали с собой Юртумбая, который не очень разбирался в грибах. Грибов он собрал много – и в свой вещевой холщовый мешок, и в наволочку, которую выпросил у тёти Дуни, а принеся их домой, начинил ножки грибов мелкими гвоздями. Айда, пусть подавятся ими, зубы пусть ломают об них... Да и денег больше заплатят. Представив это, мальчик даже потёр ладони.

– Что это у тебя грибы такие тяжёлые? – с подозрением спросил приёмщик, когда он пришёл их сдавать.

– Так они же только что собраны, свежие, потому и тянут так, – не растерялся Юрка.

А запасами, которые они с дедушкой спустили в погреб, теперь пользуются те грабители и завоеватели... Совсем мало осталось и тех, кто мог бы предложить работу за еду, нищета охватила людей городка. Ладно ещё тётя Дуня поддерживала его, когда становилось совсем невмоготу от голода. Последним куском хлеба делилась, а сколько раз она от смерти его спасала!

Женщину периодически, то одни, то другие, приглашают ухаживать за больными и старыми людьми в доме. Иногда, когда хозяева разрешают, она и мальчика берёт с собой. Вот так и выходит удобный случай подкрепиться. Чтобы совсем уже не превратиться в попрошайку, Юртумбай старается побольше крутиться возле частных домов. Своим маленьким топориком иногда кому-то щепки стругает, где-то ловко заборчик поставит, молоток в мешке тоже без дела не лежит.

И в руках, и в словах тёти Дуни было какое-то удивительное волшебство, которым она обладала. Как-то у мальчика сильно разболелся зуб, и она вылечила его с помощью заговора, какой-то тайной молитвы.

– Больше у тебя зубы никогда не будут болеть, – сказала она, завершив своё колдовство. – Выучи эту молитву наизусть, запомни её крепко, в жизни пригодится. Только часто не применяй, волшебство может закончиться.

И действительно, после этого Юртумбай ни разу не мучился зубами, а молитву, заговор этот, по причине редкого использования, уже забывать стал. Тот азербайджанец и вынудил вспомнить.

Сердобольная женщина как-то принесла домой свиную шкуру, которую ей дали в качестве платы за то, что она ухаживала за больным человеком.

– Ну-ка, сынок, встань вот сюда, – сказала она, поставив все в цыпках ноги мальчика на шкуру, очертила углём по краям задубевших от постоянного хождения босиком ступней, затем обрезала шкуру по этим меткам, – сейчас я сошью тебе постол, осень ведь уже наступила, похолодало, обувка нужна.

Оказалось, что постол – это обычные, простенькие калоши. Оставив щетинистую сторону шкуры внутри, тётя Дуня сделала дырочки по её краям, нарезала тонкими длинными полосками кусочки шкуры, продела их в эти самые дырки и завязала. Когда обувка высохла, Юрка с удовольствием носил её, это всяко лучше, чем ходить босиком, когда все ступни у тебя в ссадинах и ранах. Да и ногам тепло.

Тётя Дуня соскоблила не полностью срезанный подкожный свиной жир, растопила его и слила в отдельную посудину. На оставшихся от пошитой обувки кусках шкуры опалила щетину, порезала на кусочки и сварила бульон, покрошив туда ещё и картошку. Очень вкусной показалась мальчику эта еда. Столько времени не видевший сытной пищи, он навернул от пуза так, что там начало даже булькать.

– Не ешь сразу так много, заболеешь, – сказала тётя Дуня, вынужденная убрать горшок от греха подальше.

Остатки шкуры она положила сушиться за печку, подальше от людских глаз. Эта шкура ещё долго поддерживала их, хоть как-то утоляя голод.

РАСКАЯНИЕ

...Осенью 1943 года, когда к Донбассу начали приближаться советские войска, стало известно, что в городок собирается прибыть какой-то очень большой начальник.

– Возможно, ждали рейхсканцлера Украины Эриха Коха, – вспоминает сейчас Юрий Николаевич. – Ведь Гитлер отдал приказ ни при каких обстоятельствах не оставлять Донбасс. Хоть я и был ребёнком, но приходилось слышать, насколько жестоким и кровавым был этот подонок. В послевоенных газетах писали, что он убил более четырёх миллионов советских граждан, ещё два с половиной миллиона жертв на его совести как соучастника. Только не знаю, он ли приехал в конце концов.

К прибытию начальника на центральной площади городка построили нечто вроде сцены. На заднике установили большой портрет Гитлера, который обрамляла иллюминация из множества лампочек. Наблюдая за тем, как фашисты суетливо готовятся к торжеству, у мальчика в голове возникла одна мысль.

Дядя Юра вспоминает тот день, как будто это произошло только вчера:

– Мне захотелось отомстить им за всё: за кровавые деяния фашистов в городке, за убийство моего дедушки и его товарища, за свою сиротскую жизнь, за то, что в школу не могу ходить, вообще, за все их многочисленные зверства и бесчинства. Погодите, покажу я вам праздник, со злорадством думаю про себя. Всё время кручусь возле этого места на площади, запоминаю, куда и что положили, поставили, закрепили: решил незаметно открутить лампочки, взамен же приготовил несколько перегоревших лампочек. А украденные рассчитывал обменять на хлеб.

Немцы любят порядок – после того как вкрутили все лампочки, ещё и проверили несколько раз, горят ли.

Незадолго до начала торжества, когда вражеские солдаты потеряли бдительность, воспользовавшись приготовительной суетой, мальчик вывернул несколько лампочек, сунув их во внутренний карман широких штанов, а вместо них вкрутил перегоревшие.

Вот показался эскорт, отдаётся команда зажечь иллюминацию, но на ней загораются редко, там и сям, лишь несколько лампочек. Немцы столбенеют, закричав «партизанен», начинают обшаривать округу, вместо праздника начинается паника. А Юрин след с площади давно уже простыл.

После этого события фашисты, озлобленные, что вместо праздника устроили им позор, начали в городке искать партизан, устраивали облавы, всех подозрительных отправляли в лагеря, на лесных дорогах выставили охрану.

К несчастью, когда живущая только со своей бабушкой девочка десяти лет, сирота, возвращалась из леса с вязанкой хвороста, фашисты увидели её и арестовали. Решив, что это она и есть связная партизан, фашисты долго зверски избивали её, пытаясь выведать у несчастного ребёнка сведения, о которых она ничего не знала. А Юра затаился, никому ничего не говоря, открученные с фашистской иллюминации лампочки – какое там обменять на хлеб, побросал все в вонючую туалетную яму.

Не получив ожидаемого ответа, фашисты повесили девочку на центральной площади, на сооружённой на той самой сцене виселице. Юра этого не знал, тот день он с раннего утра и до вечера провёл на речке, ловя раков. Отобрав из своей добычи несколько более крупных экземпляров для тёти Дуни, шагал через центральную площадь городка, как вдруг заметил на той самой сцене, откуда украл лампочки, виселицу, а на ней раскачивающееся тельце. Это же та девочка, сирота! Она жила на соседней улице, недавно только он видел, как вела с рынка хромающую бабушку. Здесь она в том же самом платьице, только уже совсем порванном. О том, что её арестовали, он слышал, а теперь вот, значит, повесили! А ведь это из-за него так мучительно умерла девочка!

Сожаление, раскаяние, досада, жалость – эти чувства вины, которые он всю жизнь будет носить в своём сердце, сейчас горячей молнией пронзили его сознание, прожгли всё тело до самых пяток. В ужасе некоторое время смотрел на раскачивающееся тело девочки, потом что есть духу побежал к тёте Дуне. Слёзы душили, хотел расплакаться навзрыд, упасть и биться о землю, да не сделать этого на площади, заметят, заподозрят неладное. В этот раз он, наверное, бежал уже не от преследовавшего его фашиста, а от себя, как виновника смерти человека.

Только вбежав в комнату тёти Дуни, мальчик упал и потерял сознание. Очнувшись, увидел себя лежащим в постели, какое-то время не мог вспомнить, что с ним случилось. И вдруг перед глазами ясно предстала виселица, качающееся на ней тельце девочки, до неузнаваемости изуродованное её лицо, и снова от пронзившей сознание молнии он начал бредить, впал в беспамятство. Неизвестно, сколько пролежал, долго болел, добрая и милосердная женщина лечила его, кормила, отрывая от себя, все силы приложила, чтобы поставить ребёнка на ноги. Впервые встав с постели и подойдя к рукомойнику, чтобы умыться, он в очередной раз содрогнулся: с зеркала на него смотрел с совершенно седыми, как у взрослого, волосами, с ушедшими вглубь глазами, впалыми щеками совсем чужой, незнакомый мальчик. И тут он впервые громко, навзрыд заплакал...

В то время, когда он болел, советские солдаты уже приблизились к городку, до дней освобождения оставалось совсем немного.

Неподъёмную эту тайну, никому не рассказывая, он всю жизнь носил в душе как тяжёлый камень. И вот сейчас, когда встретился ему на пути парень с именем его отца, уже в пожилом возрасте мужчина впервые, ни о чём не думая, наконец, выговорился. Словно это имя, само только имя, превратилось в его отца и, прижав его, маленького мальчика, к своей груди, помиловав и прощая нечаянную детскую вину, жалеет, успокаивает его.

За время почти двухлетнего мучительного фашистского рабства мальчику пришлось пережить столько бед и горестей, что и не пересказать: когда в городок вошли советские солдаты, и люди радовались освобождению, думая, что наконец избавились от этого рабства, нашим войскам пришлось вновь отступить, а вернувшиеся фашисты с ещё большей жестокостью начали, как мух, истреблять людей. С тех самых пор Юра на протяжении всей своей жизни, по мере своих сил и возможностей, помогает беспомощным, старается делать добрые дела, и всё равно мучается угрызениями совести. Оказавшись в эпицентре военных событий, прячась в погребах от обстрелов, бомбёжек, будучи голодным, бездомным, свидетелем многих смертей, война всю жизнь сопровождала его видом повешенной на городской площади десятилетней девочки, виновником гибели которой он был из-за своей глупой детской выходки.

Когда советским войскам удалось полностью освободить Донбасс, начали собирать и отправлять в детские дома бездомных, неприкаянных детей, сирот. Юра тоже попадал в их число. Тётя Дуня проводила его, но встретиться им больше не удалось. Закончив учиться в детдоме, он приехал в городок повидаться с ней, однако ему сказали, что она умерла.

Увидел он в городке и героический обелиск в память той самой, казнённой фашистами девочки, как связной партизан. Хотя это и не соответствовало действительности, всё же он испытал некоторое облегчение – имя несчастной девочки не потерялось, не забыли, помнят о ней, обелиск утопает в цветах. Пусть так и будет. Как бы там ни было, ведь этот обелиск на самом деле памятник всем маленьким, детским жертвам той войны. А они и вправду достойны такого памятника. После ареста дедушки, если бы тётя Дуня не успела предупредить его и спрятать, Юртумбая наверняка ждала бы такая же судьба. Приехавшего в городок перед самым началом войны мальчика ведь мало кто знал.

Возможно, старик всё-таки был связан с партизанами, но от мальчика скрывал, опасаясь, что по малости лет тот может где-нибудь сболтнуть об этом. Неслучайно же бабушка предупредила его, когда он собирался идти наниматься на работу, мол, «будь осторожен». То, что вместе с дедушкой расстреляли и того товарища, который ждал его на базаре с приготовленным узелком хлеба, только подтверждает эту догадку. Когда перед занятием городка фашистами дед пошёл в контору, якобы проситься взять их в эшелон, а потом сказал, что ему отказали, не связано ли это было с заданием его работы в подполье...

Позднее был слух, что рядом с городком действительно базировались подпольщики. В этом дядя Юра и сам не сомневается:

– Наверняка и у нас были те, кто тайно вёл борьбу против фашистов, не могло не быть. Сам я их не видел, только лишь помогал дедушке менять одежду заключённых на хлеб. Если бы знал, без сомнения, помогал бы действующему сопротивлению по мере своих сил и возможностей. А так, лишь по-детски, как только мог, старался внести свой вклад.

Уходя из городка, фашисты приложили все усилия, чтобы как можно больше оставить разрушений, все дороги заминировали. Всё кругом, как и при отступлении наших, заволокло дымом, участились облавы, арестованных расстреливали и бросали в шахты.

– У нас больше говорят только о сожжённых заживо в Хатыни, а ведь такой ад фашисты устраивали и в других местах. В городе Сталино даже учёных, научных работников собрали в один подвал и сожгли, – добавил Юрий Николаевич.

– Такие их зверства в голове не укладываются, – от одного только рассказа живого свидетеля этих жестокостей Кылысбай содрогнулся.

– Для них мы не были людьми, «унтерменшен», то есть недочеловеки, недоразвитые. Для них что человека убить, что муху прихлопнуть – всё едино, никакой разницы.

Когда фашисты ушли, стрельба на некоторое время утихла. Утром на другом конце городка показались советские солдаты. В это время Юра прятался в погребе.

– Наши! – закричал кто-то, и тут все, сбивая друг друга, кинулись к дверям.

Мальчик тоже выскочил на улицу. Как только на глаза попались фуражки, пилотки с красными звёздочками, он побежал им навстречу. Среди шагающих устало, но с весёлыми лицами, мальчик узнал дорогого ему человека, закричав: «Ата-а-й», он бросился к нему. Чтобы быстрее освободить город и поскорее увидеть своего сына, наверняка он первым, раньше других вошёл. Вон же, увидел его и машет ему рукой. В этот момент один из солдат схватился за грудь и упал, пока успели что-то сообразить, под грохот автоматной очереди начали один за другим падать другие. Когда мальчик только было собрался побежать к отцу, кто-то схватил его за шиворот и увлёк за угол ближайшего дома.

Оказалось, на чердаке одного из домов засел немецкий снайпер.

– Я пытаюсь вырваться из рук затащившего меня в кусты человека, а он зажал своей широкой ладонью мне рот и говорит, «не шуми, иначе и тебя сейчас убьют», еле удерживает меня. После каждой пулемётной очереди мне кажется, что стреляют в меня, я весь содрогаюсь, сердце стучит, мне хочется поскорее подбежать к отцу, убедиться, что он живой. Когда автоматная стрельба стихла, я вышел из своего укрытия и увидел, что вместе с убитыми солдатами лежит много и тех, кто бежал навстречу им.

Дядя Юра опустил голову и некоторое время сидел молча.

 – Лица погибших солдат, мучеников, до сих пор, как на фотографии, сохранились в моей памяти. Услышав о том, что снайпер уничтожен, я сразу же побежал, спотыкаясь на ходу о мёртвые тела, к тем солдатам, нашёл того, кого принял за отца. Думал, если он только ранен, ничего страшного, я его вылечу. И только увидев его, понял, что он очень похож на моего отца, на самом же деле совсем чужой человек, и от этой мысли стало как-то легче, в душе затеплилась надежда – мой, возможно, и живой. Эта надежда долгие годы согревала моё сердце. Однако следов отца и матери не нашлось. Думаю, они оба погибли на войне, иначе кто-то из них всё равно в поисках меня объявился бы.

Дядя Юра снова замолчал. Понимая его состояние, Кылысбай тоже, не заводя разговора, сидел, осмысливая всё услышанное. Какие страшные испытания пришлось пережить маленькому мальчику! Как только удалось ему уцелеть, не потеряться в жизни, сохранить трезвый ум!

– Вот так, дорогой мой, – снова заговорил дядя Юра. – Даже в день освобождения города фашист расстрелял вошедших в него в качестве победителей наших солдат. У змеи, если она и умирает, живым остаётся её жало. Яд этого жала даёт о себе знать и спустя годы. Хотя огненная война и закончилась, но холодная война никогда не останавливалась, она продолжается. Оставшись под слоем золы лишь тлеющими угольками, однажды она может вновь вспыхнуть горячим пламенем. Тайную, скрытую войну нельзя недооценивать, хорошо бы об этом помнить молодому поколению.

ЭПИЛОГ

Дни курсовки, словно мерные глазные капли, вот уже и закончились. Обнявшись с Юртумбаем, утром Кылысбай уехал домой. Соседи попрощались как близкие, родные люди. Кылысбаю показалось, что, освободившись от тяжёлого груза, который дядя Юра носил на своём сердце всю жизнь, он даже несколько помолодел.

С вечера, когда они в последний раз разговаривали, погрузившись в воспоминания, Юртумбай неожиданно затянул народную песню «Шахта», и хотя, наверное, не до конца понимал все слова, но мелодию выводил довольно уверенно, видно, запомнил, часто слушая по радио. И голос у него оказался глубокий, пробирающий до мурашек. Вышедшая из глубины души башкирская мелодия! В песне, как известно, поётся о тех, кто уходил на Донбасс добывать уголь, о тоске по Родине.

У обоих на глазах выступили слёзы.

Из этого путешествия Кылысбай увозил с собой заполненную от начала до конца мелким почерком записную книжку. Для того чтобы, приехав домой, писать, он уже наметил много тем. Да и фотоплёнок набралось несколько контейнеров.

Пройти по тем же тропинкам, которыми когда-то шагал Лермонтов, побывать в его Пятигорском музее – только одно это чего стоит; прославившая Кисловодск своей красотой, превратившая своими головокружительными запахами горную округу в рай «Долина роз»; впервые отведанная черешня, полные цветов, каштанов, платанов улицы; многочисленные достопримечательности, архитектурные произведения...

Однако встреча с сыном человека по имени Кылысбай, у которого ещё в детстве поседели волосы, останется в памяти отдельным воспоминанием, побудит размышлять о судьбах страны, о судьбе мужчины, постоянно будет напоминать о том, ценой каких жертв, лишений, бед и горя была достигнута Великая Победа и как нужно ценить всё это.

Какое же замечательное имя дали ему родители!