№5.2025. Гузаль Ситдыкова. Седовласый мальчик

Публикуется в журнальном варианте. Перевод с башкирского языка Алика Шакирова. 

НОВЫЙ ЗНАКОМЫЙ

Кылысбай любит открывать новые места, знакомиться с новыми людьми, переживать новые ощущения. Вот и сейчас, рассматривая в иллюминатор самолёта простирающиеся внизу из края в край дали, реки и озёра, горные вершины, он тихо нашёптывает строки Пушкина: «Кавказ подо мною, один в вышине». Не совсем, конечно, Кавказ, лишь его предгорья, да и не один он вовсе – полный салон пассажиров. Но взволнованный до глубины души Кылысбай мысленно уже ходит теми же тропами по вершинам Кавказа, что и Пушкин с Лермонтовым. Одно слово, романтик… И профессию выбрал соответствующую – журналист.

По прибытии в аэропорт Минеральных Вод, как только ступил на трап, сразу вдохнул всей грудью переполненный ароматами воздух. Кроме небольшого, чуть больше ученического, рюкзака, багажа у него нет. Торопясь, едва не взлетая над головами идущих впереди пассажиров, сердясь про себя, что они идут так медленно, спустился с трапа и вошёл в автобус, на котором предстояло доехать до аэровокзала. И автобус не спешит, дождался последнего сошедшего с трапа пассажира и только тогда медленно тронулся. Нетерпение буквально клокотало внутри – Кылысбаю хотелось быстрее ступить на протоптанные героями его любимых поэтов тропы. Собственноручно налить себе и выпить целебного нарзана, собственными глазами увидеть взметнувшийся ввысь, к небесам Эльбрус. Дышать на горе Машук тем же воздухом, которым дышал Лермонтов, увидеть такие чудеса, что он и сам ещё не может представить.

Конечная точка его пути – Кисловодск. Добираться до него он решил на автобусе. Хотя можно и на поезде – оказывается, ещё в далёком 1936 году туда начала ходить электричка.

Пока сидел на автовокзале, стал свидетелем забавного эпизода.

Подъехала «Волга», водитель вышел и, обойдя машину спереди, открыл заднюю дверь, оттуда вышла небольшого роста молодая женщина с копной густых, словно каракулевая шапка, кудрявых волос. Вот тебе и «чудное мгновенье»… Парня поразила не столько её одежда, сколько полные губы (он не догадывался, какие накачанные губы ей на зависть появятся у “бледнолицых красавиц” в начале грядущего века), большой, занимающий едва ли не половину лица нос, чёрный с оливковым отливом цвет кожи. Сверкнули неожиданно белые ладони, и этот контраст даже заставил парня невольно вздрогнуть. Он первый раз в жизни видел африканку.

Присмотревшись, заметил неприметно стоявшего поодаль в белоснежном костюме высокого, словно жердь, парня, возможно, её возлюбленного или же просто знакомого. Если не обращать внимания на чрезмерный загар, его можно было бы посчитать и красивым. И нос, и губы аккуратные. Выделяются белки больших чёрных глаз, открывающийся во время широкой улыбки ослепительно белый жемчуг зубов. Женщина подбежала к парню, повисла у него на шее, они поцеловались. Рядом произнесли:

– Ты посмотри, ещё и целуются.

Кто-то тихо рассмеялся, другие, хотя и сохраняли показное безразличие, незаметно бросали взгляды в сторону пары – цирк, да и только! Вспомнился и фильм «Цирк»...

А почему бы им и не целоваться, подумал Кылысбай. Такие же, как мы, только темнокожие. И всё же необычно, несколько странно, конечно, увидеть их среди сплошь «бледнолицых». Всё время хочется оглянуться и посмотреть ещё раз.

В это время по громкоговорителю объявили прибытие его автобуса.

Рядом с Кылысбаем сел пожилой человек в белой кепке, в белом холщовом костюме. Он всю дорогу молчал, погружённый в какие-то тяжёлые мысли, ни словом не обмолвившись с рядом сидящим.

Чистое ясное небо, буйная зелень, виднеющиеся вдали и притягивающие к себе горные вершины. Будучи человеком творческим, пишущим, Кылысбай перед отъездом прочитал кое-что о входящей в Ставропольский край территории Кавказских Минеральных Вод.

Обратил внимание на то, что в этих краях встречается очень много топонимов, похожих на башкирские. Город расположен на берегу реки Кумы, которое, говорят, происходит от тюркского слова «ком», то есть 'песок'. Издревле проживающие здесь кипчаки называли себя «куманами», от названия реки, то есть 'живущими на реке Ком'. У башкир тоже раньше было принято спрашивать у новых знакомых: «А ты с какой реки будешь?» Отец обычно отвечал: «Инзерские мы». Теперь редко так спрашивают.

Бештау – и без перевода понятно: значит гора с пятью вершинами. К её подножью и прилегает город, названный по-русски Пятигорск. Город, хранящий следы Лермонтова… А Кисловодск – от «кислой воды», так называли источники нарзана. Кстати, и в Башкортостане есть связанный с находящимися поблизости солёными источниками санаторий «Ассы». Кислый ведь по-башкирски «асы».

Всю дорогу парень, не отрывая глаз от окна, рассматривал здешнюю природу. Оказывается, горы горам рознь. Пологие, покрытые лесами склоны Южного Урала отличаются от здешних; тут встречаются выветренные за столетия и изъеденные дождями скалы, принявшие причудливый вид, так называемые останцы.

На одну из таких гор, Кольцо, он ещё и сходит в конце пребывания. Она, оказывается, прямо на окраине Пятигорска. Её даже Лермонтов в своей повести «Герой нашего времени» упоминает, указывая, что находится «примерно в трёх километрах» от города. Это скальное образование на мысе Боргустанского хребта похоже и на ворота, и на каменное окно. Говорят, если постоять внутри, то сбываются все мечты и желания. Кылысбай в такую суеверную чепуху не верит, со смехом смотрел, как некоторые его попутчики, тяжело дыша и отдуваясь, черепашками ползли наверх только ради этого. Он, конечно, тоже поднялся, но только повыше, чтобы с вышины полюбоваться окрестностями. И всё же, спускаясь, не мог не притормозить «на пороге» каменной двери, снял висевший на шее фотоаппарат и попросил запечатлеть себя на пороге останца. Подаренная отцом «Смена» давно уже стала его верным спутником.

...Когда добрались до города, выяснилось, что им с его соседом-попутчиком обоим нужно найти регистратуру, где устраивают по курсовкам на квартиры.

Сегодняшняя молодёжь и не знает, что такое курсовка. В отличие от путёвки по ней можно было получать лечение в санатории, живя на квартире.

День выдался жаркий, в автобусе была духота, и здесь, в регистратуре, душно, народу набралось много, есть и с детьми, некоторые из которых капризничают, хнычут, визжат, кричат.

Теперь уже, как близкие знакомые, они сели рядом на диванчик. Пожилой попутчик, оказывается, захватил с собой в дорогу газеты с кроссвордами и успел все их решить, а очередь до них всё не доходила. Даже прибывшие позже, как ни странно, забирали адреса квартир и уезжали. Надо было в курсовку положить «красненькую» либо «синенькую» хрустящую бумажку, тогда давно были бы с адресом, да кто же об этом знал. Только во второй половине дня, когда их пригласили в отдельную комнату и популярно разъяснили этим двум бестолковым, что от них требуется, они получили адрес квартиры, которая располагалась на расстоянии всего трёх автобусных остановок отсюда.

– Пора, наверное, и познакомиться, – сказал пожилой в белой кепке, когда они вышли с адресом на руках из здания регистратуры. – Можешь называть меня дядей Юрой, а вообще – Юрий Николаевич я.

– А я Кылысбай, – ответил парень, испытывая некоторую неловкость от необычности своего имени. И нашли же отец с матерью имя в век покорения космоса! Но, несмотря на несогласие с таким родительским выбором, никогда не коверкал своё имя на русский манер.

А новый знакомый вовсе и не собирался удивляться, только голос его как будто немного дрогнул:

– Вот как? Очень редкое имя. Но в то же время красивое, – сказал он, скрепляя знакомство рукопожатием.

Если бы парень был повнимательней, то заметил бы, как новый знакомый изменился в лице от волнения, но он уже полностью был поглощён видами города и вертел головой по сторонам.

Оказалось, автобусная остановка не так далеко. Над Кисловодском разливались душистые запахи от благоухающих бутонов цветов, словно весна, порезвившись, как шальной рысак, оставила после себя райский сад. Кылысбай в некотором замешательстве смотрел на распустившиеся каштаны, о которых слышал только в песнях, видел лишь на фотографиях. «Снова цветут каштаны», – тихо напевал про себя. Эх, плёнки жаль, представил бы по возвращении авторские снимки в газете. Но, скорее всего, требовательный, много повидавший и много чего знающий их редактор сказал бы, что такие «шаккатыризмы», то бишь «ошеломизмы» – не великая новость: «Эка невидаль, каштаны». Да и достопримечательности на новом месте ещё не раз попадутся.

Хорошо ещё, попутчик никуда не спешит, лишь улыбается из-под усов, наблюдая за рослым парнем, немного похожим на Салавата Юлаева из одноимённого фильма. Может, даже одного с ним рода, подумал попутчик. Уж больно эмоциональный, впечатлительный, не удивительно, если ещё и стихи пишет. Кстати, в этом он оказался прав – столько своих стихов успел рассказать сосед, пока жили вместе. А как влюблен в Лермонтова! Настоял-таки съездить в его музей.

Наконец, они нашли нужную им квартиру. Довольно большой деревянный дом, возле него, покрывая кроной едва ли не половину двора, растёт толстое дерево – оказалось, вот таким исполином может вырасти грецкий орех.

– Это душ, – пояснила пожилая хозяйка, показывая на сооружение, представляющее собой зашторенные клеёнкой четыре металлических столба с установленной наверху железной бочкой с краном и лейкой с «брюха». – За день воду в бочке солнце нагревает, да так, что иногда едва ли не до кипения доводит.

 Хм, отхожее место тоже на улице. Одним словом, обыкновенный деревенский дом, разве что в курортном городе расположенный. Ладно, не в ханских дворцах выросли, уж такое-то в жизни видали, посмеялись они, не особо расстроившись из-за отсутствия удобств.

Только показав всё подворье, подробно объяснив, что можно делать, а чего категорически нельзя, хозяйка привела квартирантов в предназначенную для них каморку.

Когда вручали адрес, им сказали, что будут жить вдвоём, однако выяснилось, что в маленькой комнате с тремя кроватями уже поселился молодой азербайджанец по имени Тагир. Он, морща лицо, поздоровался с ними и, схватившись за щеку, снова повалился в постель.

Немного отдохнув, к вечеру приезжие сходили пешком в располагавшуюся неподалёку от регистратуры столовую.

Столовая для отдыхающих и лечащихся по курсовке – в отдельном здании. К их радости, места для обоих квартирантов оказались за одним столом. Третьим с ними сидел такой же пожилой, как дядя Юра, полного телосложения мужчина, всё время повторяющий слово «цыбуля» и с удовольствием поедающий головку лука.

Нового знакомого звали Павлом Петровичем, он протянул Кылысбаю несколько долек чеснока и начал объяснять его пользу для здоровья. Парень стал отказываться, говоря, что изо рта будет пахнуть, но Павел Петрович настаивал:

– Ешь-ешь, пока ещё девку не нашёл, чать, целоваться не с кем.

Проголодавшийся в дороге парень за один присест умял и первое, и второе блюдо. А вот компот из сухофруктов, оказавшийся без сахара, ему не понравился. Да к тому же на дне стакана он увидел червячка. А старички, нахваливая и приговаривая, что настоящий компот должен быть именно таким, выпили свои стаканы до дна. Кылысбай размышлял, надо ли упомянуть про личинку, в итоге решил сказать, те же только улыбнулись, переглянувшись:

– Значит, хорошие фрукты в компоте, не протравленные, выбрось и выпей. Это же просто фруктовая гусеница, – сказал полный дядька.

Оказалось, что он, как и Юрий Николаевич, из тех мест, где недавно произошла Чернобыльская авария. Поэтому разговоры двух стариков больше касались этой темы, не особо уходя в сторону. Полный дядя и раньше не раз приезжал в Кисловодск, ныне поселился у знакомых, пообещал показать исторические, памятные места.

*  *  *

Ночью Кылысбай проснулся от раздающихся в комнате стонов. Это Тагир мучился от зубной боли. Дядя Юра тоже проснулся, сел на кровати. Они попытались хоть как-то отвлечь Тагира разговорами. Азербайджанец успел только, скривившись, сказать, что он из родного города великого Низами Гянджеви – Кировобада, после чего снова схватился за щеку. Кылысбаю показалось, что Тагир произнёс название города как Чировобад. Может, у них нет звука «к», подумал парень. Или же из-за опухшей щеки бедняга не может его выговорить, поэтому так получается.

– Кажется, в вашем городе есть дом, полностью построенный из бутылок? – спросил дядя Юра.

– Да, есть такой.

У Кылысбая загорелись глаза:

– Как это – из бутылок? А разве они не могут разбиться? Это частный дом?

– Да, частный, двухэтажный. Построил некий Ибрагим Жафаров. Сложил его из бутылок разного цвета и размера.

– Ух, ты! Это сколько же бутылок ему понадобилось?!

– Говорят, сорок восемь тысяч...

– Я слышал, он посвятил его пропавшему без вести на войне брату, – добавил дядя Юра. – В каком-то журнале видел фотографию этого дома.

– Да, – сказал Тагир и снова застонал.

Не выдержав долгих стенаний кавказца, вышли на улицу, немного прогулялись. Только утренний сон – самый сладкий, в конце концов Юрий Николаевич не выдержал, велел азербайджанцу сесть и стал что-то про себя бормотать, а потом дунул ему в лицо. Через некоторое время тот вскочил и обнял дядю Юру:

– Вы – волшебник! – воскликнул он радостно. – Зуб перестал болеть!

Но только теперь уже Юрий Николаевич сам ухватился за щеку – его чистый, как жемчуг, зуб начал болеть. В таком виде он вышел на улицу, Кылысбай увязался за ним – ему не хотелось этого доброго человека оставлять одного. Он надеялся отвлечь его от боли какими-нибудь посторонними разговорами.

– Чёрт побери, напрочь забыл ту часть заклинания, которую надо читать, чтобы на тебя самого боль не переходила, теперь придётся мучиться до тех пор, пока не вспомню, – сокрушался дядя Юра, накрыв ладонью щеку со стороны болевшего зуба.

До этого не особо веривший в такие неправдоподобные вещи, Кылысбай подумал, что это просто случайное совпадение. Вышли за ворота, сели на скамейку.

– Молодой ведь ещё совсем. Отдыхать приехал или лечиться? – спросил Юрий Николаевич.

– Всю зиму болел, воспаление лёгких подхватил. Сказали, надо лечиться.

– Как же довёл до такого?

– Да по дурости всё. В районной газете работаю, зимой застряли в горах, редакционная машина сломалась, вот и простудился, – вспомнив ту несчастную рабочую поездку, парень грустно скривил губы.

 На редакционном «бобике», в кабине которого летом душно, а зимой можно примёрзнуть к сиденью, парень объездил почти все деревни района. Машина, хоть дребезжала и тряслась, ни разу не ломалась, не подводила. Поэтому, в надежде на её безотказность, отправился в зимнюю стужу в одних лишь ботинках (не будет же он в «бабайских валенках» ходить), но, как назло, не доезжая нескольких километров до самой отдалённой деревни, машина несколько раз чихнула и встала.

Водитель, дед Зиновий, покопался в моторе, а потом махнул рукой и залез в кабину. Видать, безнадёжно. Старик всякого повидал в дороге, поэтому привык предусмотрительно брать с собой тёплые вещи, вот и сейчас вытащил валенки с тулупом и тут же утеплился. А у Кылысбая ноги от мороза закоченели, модная, нарядная японская куртка не греет, сидишь, будто в одной рубашке, дрожь пробирает. Водитель, пожалев, дал ему на время погреться свой тулуп, а когда на побелевшем лице парня появился румянец, забрал – ему своё здоровье тоже дорого. В этом богом забытом медвежьем углу и машины-то ходят редко, но делать нечего, пришлось сидеть и ждать. На их счастье, издали, из-за гор, послышался гул приближающейся техники – зимой звуки слышны далеко.

– Через полчаса подъедет, – произнёс дед.

Полчаса-а-а-а… Кылысбаю показалось, что эти минуты тянутся целую вечность. Не выдержав, он побежал навстречу машине. Одним словом, парню пришлось всю зиму проваляться на больничной койке, лечить простуженные лёгкие, ладно ещё ноги хотя и опухли от мороза, но всё же восстановились. Вот после этого родители и выхлопотали ему эту курсовку.

– Значит, говоришь, в газете работаешь? Тогда, парень, чуть погодя я тебе открою секрет, о котором доселе никому не рассказывал. Возможно, пригодится тебе как журналисту, может, и напишешь об этом когда-нибудь. Тем более имя у тебя Кылысбай, – улыбнулся он. – Давеча, когда знакомились, я почувствовал твою неловкость. Зря смущаешься, очень красивое башкирское имя – Кылысбай. Моего отца, кстати, тоже так звали.

Услышав эти слова от человека, произносящего звук «г» как в южных говорах мягкое «х», парень был немало удивлён и даже подумал, не ослышался ли. Вот этот голубоглазый, светлолицый дядечка с южным акцентом – его соплеменник, одной с ним породы? Как это может быть?

– Не удивляйся, сынок, я башкир, челябинский башкир. Таких, как я, с голубыми глазами и светлокожих в наших краях немало. Имя мне тоже дано было самое что ни на есть башкирское – Юртумбай.

Так началась первая беседа приехавших в Кисловодск лечиться и поселившихся в одной квартире пожилого мужчины и с институтской скамьи начавшего работать в газете молодого журналиста Кылысбая.

– Ты со мной почаще говори на родном, хорошо? При любой возможности я стараюсь включать башкирское радио, люблю слушать мелодии курая. В армии вместе с русским парнем из Белорецка, Сергеем, служили. Хотя он и не говорил на башкирском, но как только услышит мелодию курая, обнимет радио и сидит, слушает со слезами на глазах. Мы же два башкира, смеялись с ним. Особенно мне песня «Шахта» нравится, она ведь про Донбасс, про те места, куда меня судьба забросила, моя вторая родина.

Начав слушать, погрузившись в удивительные волны необычной судьбы, парень потерял счёт времени. Солнце поднялось довольно высоко, и он едва не забыл о том, что нужно идти к врачу.

Не зря всё-таки говорят, что случайных встреч не бывает. Кылысбаю и в голову не могло прийти, что, приехав лечиться, встретит человека, жизнь и судьба которого сродни легенде, по которой можно было бы написать даже целую книгу.

Дяде Юре пришлось принимать участие в ликвидации Чернобыльской аварии, поэтому его отправили в санаторий. Велели беречься от солнечных лучей, оттого он и вынужден ходить всё время в кепке. Хотя вода в железной бочке ещё не успела нагреться, он уже успел ополоснуться – оказывается, старается таким образом избавиться от влияния радиации. Это и от сонливости спасает, поскольку этой ночью они, можно сказать, и глаз не сомкнули.

УХОЖУ, ДУША МОЯ, НА ДОНБАСС

В год, когда началась война, Юртумбаю исполнилось семь. Он и к школе начал готовиться – ему купили красивую книжку «Алифба», тетради, а портфель-то какой: с блестящим железным замком, по углам тоже блестящими железками оторочен, внутри даже пенал есть с цветными карандашами. Мальчик не только считать умеет с помощью цветных деревянных палочек, но уже научился складывать и вычитать. Сказали, будет учиться в башкирско-татарской школе.

Как-то в один из дней пришло письмо от его дедушки, который жил на Украине, в расположенном на Донбассе небольшом городке. Он писал, что очень соскучился по любимому внуку, просил привезти его, чтобы до начала занятий мальчик отдохнул, окреп, набрался здоровья и сил. У них, на Украине, гораздо теплее, чем в Тугайкуле, можно наесться вдоволь и яблок, и арбузов, и вишни, и черешни, и много других сладких фруктов, есть и речка, где можно всё лето купаться, писал дедушка.

В посёлке, который пожилые называют Тугайкуль, живут шахтёры, добытчики угля, поэтому сначала, произведя от слова «копать», его назвали Копи, а через несколько лет он стал Копейском, хотя прежнее, древнее название Тугайкуль среди башкир не забывается и до сих пор в ходу. Но Юртумбай пока ещё маленький, не в том возрасте, чтобы понимать, насколько богатая история у той местности, где он живёт.

В 1832 году Иван Иванович Редикорцев открыл у реки Миасс возле Челябинска первые залежи каменного угля. Однако был сделан вывод, что для промышленной разработки его не достаточно, и находку забросили. А в 1904 году один из жителей Тугайкуля, копая колодец, нашёл необычные чёрные камни. Это и были куски каменного угля. После чего посёлок начал быстро расти, появившиеся в этих местах шахты и стоянки получили название Челябинские копи.

В 1907 году здесь открывается шахта «Екатерина», названная в честь жены промышленника И. Н. Ашанина, и этот год считается годом основания города. Он становится форпостом Челябинска. Так древние земли башкир превратились в экономически развитый район.

В здешних местах очень красивая природа – она богата и на леса, и на озёра.

Юртумбай со своими сверстниками целыми днями играет на улице, он и за ягодами любит ходить с родителями. В лесу много и черёмухи, и вишни. Вдоль речки Миасс и дикую яблоню можно встретить, только плоды у неё мелкие и кислые. Так что у них тоже хорошо и всё есть, зачем тогда ехать куда-то, если подумать…

Почему его дедушка оказался так далеко, об этом мальчик пока ничего не знает и не понимает. Деда своего он видел лишь на фотографии. Они сняты вместе с бабушкой. В Челябинске. Оказывается, там есть такое место, где можно фотографироваться. Дед стоит справа. На нём белая рубашка, костюм, даже галстук повязан. Как говорит соседский дедушка: «На русского стал похож». На широколобой голове – похожая на маленькую юрту тюбетейка. Башкиры, говорят, надевали такие. Ещё говорят, что Юртумбай – вылитый дедушка, с такими же голубыми глазами, белым лицом, прямым тонким носом, густыми бровями…

Рядом с ним сидит бабушка, на ней платье с оборками, с позументами камзол, из-под которого виден нагрудник, на голове кашмау. Какого цвета была у неё одежда – непонятно, этого не разглядеть на чёрно-белой фотографии. Длинные ресницы затеняют большие глаза. Нос у неё тоже аккуратный, изящный. Брови поднимаются вразлёт, а потом со лба резко загибаются вниз, едва не до самых щёк. Такие брови называют «ласточкиными крыльями». Это Юртумбай слышал от гостей. Рот маленький, губы полные. Напёрсточный рот. Мама его так говорит. Дедушка держит свою правую руку на бабушкином плече. Опасается, что встанет и уйдёт? Говорят же, она боялась фотографироваться.

– Папа, а почему дедушка так далеко живёт? – с удивлением спрашивал мальчик.

– Дедушка твой не знал меры в работе, громил и крушил, его передовиком называли. Всегда впереди. Много у него было задумок и по облегчению работы, это рационализаторство называется, поэтому его направили на Донбасс, где добывают уголь, – ответил ему отец.

– А почему я ни разу его не видел?

– Тебя тогда ещё не было, – произнёс странные слова отец.

Такое мальчик никак не мог себе представить: как это его не было, а где же он был, где ходил? И что значит: громил и крушил, не знал меры в работе? Однажды мальчик видел, как разрушали, разбирали старый сарай во дворе, поэтому никак не может понять, что громил, разрушал его дедушка.

Отец и мать у него – врачи. Приносят домой больничные запахи. На работе ходят только в белых халатах. И дома не знают ни минуты покоя, их так и норовят вызвать к больному. Отказаться они не могут: как можно оставить больного без помощи, говорят и уходят. Объясняют, что так велит дед по имени Гипакрат[1]. Не больно-то хороший человек этот Гипакрат, если не даёт родителям побыть с ребёнком. Не слышно, чтобы они что-то громили, крушили. Значит, не «передовики». Это даже хорошо, по крайней мере, не отправят куда-нибудь далеко, только здесь будут жить. Между прочим, у них есть странная привычка: уходя на ночную смену, они желают друг другу «беспокойной смены». Юртумбай очень удивляется этому, ведь ночью нужно спать. А родители объясняют: «Если пожелаешь спокойной смены, то обязательно всю ночь будешь делать операции». Что это означает, мальчик пока тоже не понимает.

С того самого дня, как пришло письмо, Юртумбай стал с нетерпением ждать отъезда в эти полные аппетитных сладостей края, да и дедушку ему хотелось увидеть. Его друзья, мальчишки, часто хвастаются, что, мол, с дедушкой туда ходили, там были, дедушка мне это подарил, то купил, и ему хотелось быть в числе подобных счастливчиков.

Прошло немало времени, пока родители смогли отпроситься с работы. Когда такое разрешение было получено, отправились в дорогу на поезде. Очень долго ехали, мальчик и счёт дням потерял. На каком-то вокзале он даже мог и погибнуть. Родители строго наказали ему сидеть на месте, а сами пошли куда-то покупать еду. Ему не нравился спёртый, кислый, похожий на дегтярный воздух вокзала, он долго сидел и смотрел, как вдали, подавая свистки, с шипением выпуская пар, проезжают паровозы, а потом, увидев что-то интересное, и сам не заметил, как встал и пошёл туда. Ему показалось, что вдалеке, среди груды рельсов стояли маленькие игрушечные вагончики, и ноги сами собой понесли его в ту сторону.

Не замечает ни шпал, ни рельсов – только эти вагончики и зовут его к себе! Ничего не слыша и не видя, наступая на уложенные под рельсами шпалы, знай себе шагает вперёд. И, только дойдя до места, увидел: то, что показалось ему составом вагонов, на самом деле были лежащие вдоль направления рельсов, окрашенные поперек чёрной и белой краской полосатые брусья. И только тогда у него как будто открылись уши, стал слышать голоса и звуки: сбившаяся с ног в его поисках мать бежала к нему. При этом кричала во всю мочь, чтобы он не двигался, оставался стоять на месте. Подбежав, шлёпнула его по попе, потом схватила, подняла, обняв, и заревела. А в это время мимо них с грохотом и свистом, обдавая и едва не сбивая с ног потоком воздуха, пронёсся товарный поезд.

После этого случая где уж его одного оставлять!

...Оказалось, дедушка живёт в одноэтажном доме на две семьи. Им вместе с женой Маликой выделили, как показалось мальчику, большу-у-ю трёхкомнатную квартиру: в одной из комнат, самой большой, спят, слушают радио, на стене висит портрет Сталина, стоят полки с книгами, большое зеркало – трюмо называется; в другой комнате – титан, в нём нагревают воду, на возвышении большой таз – ванна, в ней моются; в третьей комнате разместилась большая кирпичная печь, с продолжением в другую, соседнюю квартиру, дедушка топит её углём, готовит на ней еду.

Бабушка лежит в постели, не встаёт – на работе, говорят, у них была какая-то авария, её покалечило. На ту, оставшуюся в Тугайкуле фотографию, кажется, и похожа, и не похожа. Глаза стали ещё больше, взгляд грустный, а лицо всё в морщинках. Губы сжаты, видимо, старается не стонать.

Ухаживает за ней живущая в конце улицы тётя Дуня. С головы этой худощавой тёти не сходит платок, взгляд у неё доброжелательный, голос ласковый, приветливый, движения проворные, расторопные. Не скажешь, что красавица, но миловидная, обаятельная. Всё время от души улыбается, готова из ничего сделать прибаутку, рассказать что-нибудь такое, отчего обязательно поднимется настроение, поэтому её ждут с нетерпением, всегда ей рады. Как будто никакого горя в жизни не знала, не ведала. А ведь муж её умер совсем молодым, одна вырастила сына, который не вернулся с Финской войны. Об этом гостям рассказал дедушка.

Не особо щедрая на похвалу бабушка как-то даже высказала ей:

– Дуняша, ты такая обаятельная, в молодости, наверное, была красавицей.

– Что ты, Малика, я была дурнушка, ряба така, это с годами конопушки ушли, посветлела, стала вроде покрасивше, чем раньше, – по обыкновению, рассыпалась смешком тётя Дуня.

Видно, такой вот открытостью, искренностью, непосредственностью и вызывает любовь и симпатию.

Сразу же по приезде мать с отцом старались хоть как-то помочь лежащей за занавеской бабушке Юртумбая, облегчить её положение, сделали разные анализы, достали какие-то лекарства. Запомнилось, как несколько раз повторили, обращаясь к тёте Дуне: «Только пролежней не допускайте». Оказывается, для прикованных к постели больных это самое опасное. От долгого, без движения, лежания тело человека начинает портиться, гнить. По этой причине больной и умирает.

Когда они втроём вышли на улицу прогуляться, отец сказал матери:

– Неправильно лечили, на ноги, видно, уже не встанет.

– Да уж, и сами не смогли вовремя приехать, с работы же никак не отпускали… Ладно, позже поговорим ещё, а то у «мелкозубого» уже «ушки на макушке», как бы лишнего не сболтнул, – подмигнула мать отцу.

Они думают, что сын ничего не понимает, что «мелкозубый» – это он и есть. И так бы ничего не «сболтнул», не маленький уже, секреты хранить умеет.

…Во дворе – «удобства», клеть для хранения угля, сарай, где стоит конь по имени Казбек. На приусадебном участке пока не видно ни яблок, ни арбузов, которые мальчик так надеялся отведать. Единственно, что зеленеют посаженные с осени лук, чеснок и ещё проклюнулись какие-то съедобные травы. Хотя мартовское солнце и пригревает, но купаться ещё рано, вода в речке пока холодная.

Дедушку Якшибая здесь, оказывается, все называют Яша. Он хотя и встретил своего любимого внука с радостью и с распростёртыми объятиями, через несколько дней в пух и прах отругал свою дочь, то есть маму Юртумбая:

– Парню уже семь лет стукнуло, «мужик», а он до сих пор на вас полагается, маменькин сынок, ничего не умеет делать! Ай-хай, не желаешь ты счастья своему ребёнку, до этого надо было научить его хотя бы свои вещи за собой убирать – он же и носки на место положить не может, куда попало бросает.

Мальчику стало неудобно, что из-за него ругают самого любимого человека. Желая защитить маму, он раскинул руки и встал перед дедом. Мама же Юртумбая присела рядом с ним на корточки:

– Мальчик наш всё умеет, всё сам делает, просто в гостях немного разбаловался, так ведь, сынок? – обняла она сына.

Как же хорошо было ему в этих объятиях: от волос её идёт приятный запах, гладкое, как атлас, белое лицо, брови вразлёт, из-под которых синие глаза излучают милосердие – они запомнились ему на всю жизнь, всегда стояли перед глазами, снились по ночам. А руки какие были мягкие, тёплые.

В первый день, как только они приехали, дедушка погладил его по каштановым волосам, приласкал, с гордостью говоря, что внук – вылитый дед, а на самом-то деле вон какой строгий! Мальчик очень обиделся на сердитые, суровые слова дедушки.

К тому же родители, оказывается, хотят оставить его здесь. После того как он закатил истерику, что не останется, поедет домой вместе с ними, они согласились, мол, ладно-ладно, но, когда он проснулся однажды утром, постель их была пуста. Весь день лежал обиженный, не вставая с кровати, даже поесть не пошёл к столу, но, куда же деваться, пришлось смириться.

*  *  *

С того дня дедушка начал усиленно работать над тем, чтобы сделать внука «счастливым»: заставлял таскать воду, пилить и колоть дрова, мыть полы, стирать… И ещё целая куча дел, оказывается, входит в свершения для достижения счастья. Даже борщ научил варить. Борщ – любимое блюдо живущих здесь украинцев, и тонкостей в его приготовлении оказалось немало. Говорят, неповторимый вкус ему придаёт растущий только в этих краях «буряк», особый сорт свёклы. Поэтому и в огородах самое большее место занимает как раз буряк. Дедушка считает, что название «борщ» возникло от тюркского слова «борыч», то есть 'перец'. Мальчику и за бабушкой приходится ухаживать: он помогает кормить её, умывать, выносит посудину с тяжёлым запахом – «утку», которую ставят под бабушкину кровать.

Пожилая женщина жалеет внука, испытывает перед ним неловкость, только что тут поделать – сама человек подневольный, зависимый от других. Хотя и не ходит, но зато разговаривать может – и это уже счастье. Превозмогая боль, вечерами рассказывает мальчику сказки, волшебные предания, чудные легенды, порой и мелодию башкирскую напевает. Много лет спустя, услышав её по радио, он узнал, что песня называется «Шахта», тогда она только появилась, а сейчас уже стала широко известной. Особенно мальчику нравится, когда бабушка начинает загадывать загадки.

– Загадки загадаю, беги-беги, ларчик открой-открой, – только начнёт с такой присказки, а он уже тут как тут, быстро запрыгивает на стул возле кровати. – Ну-ка, жеребёночек мой, напряги свой ум: когда голодный – лежит, а когда сытый – сразу встаёт, что это такое?

Поначалу, услышав головоломки, мальчик не сразу мог их отгадать, подолгу мучился, а теперь уже многие из них запомнил, наизусть знает, порой даже сам задаёт бабушке вопросы, томит её загадками и головоломками. Но ответа на сегодняшнюю загадку он пока не знает.

– Бабушка, это я, наверное, – рассмеялся шустрый малай, – когда голодный, совсем вставать не хочется, а когда сытый, бегаю так, что меня и не остановишь.

Старушка тоже посмеялась, порадовалась находчивости внука. Правильно будет, конечно, «мешок», но и этот его ответ нельзя назвать неверным.

– Можно и так сказать. Но ты крепче подумай.

Однако мальчику больше не хотелось сидеть и ломать голову, он выбежал в сарай, к Казбеку. Там дедушка насыпал в ясли овёс. Когда он опустошил мешок, аккуратно сложил его и положил на другие, полные овса мешки, мальчика вдруг осенило: вот же он, «голодный» мешок лежит на «сытых»! Он тут же забежал домой и выложил бабушке свою догадку-разгадку:

– Вот молодец, вот умница мой, – похвалила бабушка, а мальчик уже снова убежал к деду и коню.

Как же можно не любить Казбека – удивительно умный конь, Юртумбая узнаёт, слушается его. Он уже и верхом без седла-стремени ездить научился. Дедушка говорит, что цвет у коня – чёрный вперемешку со светло-серым, по-русски говоря, чалый. На голове есть и длинная белая отметина. Иногда дед называет его «дуняном» – жеребцу, значит, уже три-четыре года.

А бабушка научила внука читать и писать первые слова, и к арифметике он дорожку с её помощью проторил.

*  *  *

Через несколько месяцев Юртумбай уже превратился в Юрку и, как говорит его дедушка, стал настоящим «мужиком».

В тот день, когда они получили телеграмму от родителей об их скором приезде, по радио объявили о начале войны. Отца с первых же дней призвали на военную службу, а мама начала работать в срочно сформированном военном госпитале, и приехать у неё уже не было никакой возможности. А дедушка не может поехать с внуком, оставить больную жену на попечение чужих людей.

К тому же они надеялись, что советские войска непобедимы, быстро прогонят врага. И в газетах, и по радио беспрестанно твердили: «Не поддавайтесь панике, война через две-три недели закончится; доблестная Красная армия выдворит фашистов с границ нашей страны!» На митингах, по радио, в песнях всё время обнадёживают, что мощь советского государства не дрогнет, Сталин с Ворошиловым в войне победят. Сталин – великий вождь, продолжатель дела Ленина, в борьбе с внешними и внутренними врагами защищает социализм, он не умеет ошибаться; делает всё для победы. Советским людям не нужно беспокоиться. Гитлеровцы будут разгромлены…

С первых дней после начала войны люди слышали эти слова и верили в них…

…Когда воспоминания Юры-Юртумбая-агая дошли до этого места, его лицо озарила как будто не совсем к месту улыбка: оказалось, он вспомнил забытую было молитву-заговор, зубная боль заметно утихла.

– Айда, кустым, на приём сходим, иначе соберётся очередь и придётся долго ждать, – стал он торопить. – Нам ведь надо ещё и в столовую зайти.

Слово «кустым», то есть «братишка», он сказал на чистом башкирском языке. После того как агай ополоснулся в душе, спешно собрались и пошли на остановку. В автобусе Кылысбай продолжал находиться под впечатлением от услышанного и едва не проехал свою остановку. Бегая из одного лечебного кабинета в другой, не заметили, как и обед наступил. Пообедав и пройдя после обеда ещё несколько процедур, журналист поспешил вернуться в квартиру, ему не терпелось услышать продолжение рассказа Юртумбая-агая. Когда записываешь, вроде и интерес пропадает, а слушать – одно удовольствие. Даже трагические случаи агай умел преподнести как-то с юмором. Наверняка Ульмасбай – герой Мустая Карима – был таким же. Однако сосед пришёл с запозданием, оказалось, встретил давнишнего своего знакомого с земляками, долго проговорил с ними.

А тот парень азербайджанец, из-за которого дядя Юра всю ночь мучился зубной болью, на следующий день уехал домой. Вместо него в самом деле никого больше не подселили.

ВОЙНА, ГОЛОД

С нетерпением ожидавшему первого сентября, чтобы пойти в школу, Юртумбаю было уже не до учёбы. В связи с приближением фашистов началась эвакуация государственного имущества в центральные районы страны, за Урал и даже в Сибирь. Увозили, сколько могли, а что не могли, чтобы не досталось врагу, разрушали, шахты поджигали, затапливали. Город наполнился запахом горящего каменного угля, приходилось заклеивать оконные рамы бумагой, чтобы поменьше запаха в дом заходило, но это не особо помогало...

Как-то дедушка пришёл домой и сказал, что в школе собирают пустые бутылки – для производства коктейля Молотова их нужно очень много. Оказывается, наши солдаты заливают туда зажигательную смесь и потом поджигают вражеские танки. Шустрый мальчик, хотя и не понял, что означает такое трудное для произношения слово «коктейль», с радостью согласился собирать пустые бутылки. Выполняя поручение дедушки, мальчик успел познакомиться со многими своими сверстниками, вместе они обследовали берега реки, территорию возле магазина и собрали довольно много пустых бутылок. Когда вошли в пункт сбора, гремя собранными бутылками, сидящий там на приёме солдат радостно воскликнул: «Когда у нас есть такие парни, точно победим!», чем очень поднял им настроение. Вдохновлённые похвалой, ребята на этот раз решили полазить по чердакам, под крышами сараев и снова сдали немало бутылок. Некоторые умудрились даже дома вылить из ёмкостей жидкое содержимое, за что им впоследствии крепко досталось.

Дедушка размешал в воде муку, приготовив таким образом клейстер, велел внуку разрезать газеты на полосы и наклеить их этим самым клейстером на окна вдоль и поперёк – сказал, что это не даст рассыпаться оконным стёклам, если фашисты начнут бросать бомбы. А сам куда-то надолго ушёл. Оказалось, возле конторы парткома собрали активистов, комсомольцев и коммунистов, чтобы отправить их вглубь страны, дедушка попросил и его взять с собой, но ему отказали, сказали, что мест уже нет. Даже то, что стахановец, не помогло, посетовал дед.

К слову сказать, в 1935 году Алексей Стаханов здесь, на Донбассе, на шахте Центральная – Ирмино при помощи отбойного молотка установил свой мировой рекорд – за смену, которая продолжалась шесть часов, он добыл сто две тонны угля, вместо семи тонн. Правда, ему помогали Петров и Машуров. К весне 1936 года они довели рекорд до двухсот двадцати семи тонн. Отсюда движение стахановцев распространилось по всей стране.

И дедушка тоже, ещё в Тугайкуле, удостоился этого почётного звания. Вот, оказывается, что значит не знать меры в работе, «громить и крушить»!

Юртумбай пока даже представить не умеет такие цифры, запомнил лишь, как они называются. К тому же по-русски разговаривать только учится. Но, если ежедневно из каждого угла твердят об этом, поневоле остаётся в памяти и без знания языка, въедается в сознание. Дедушка, словно ради забавы, ставит внука на собственноручно сделанный крепкий стул, поворачивает его лицом к бабушке и время от времени заставляет «держать речь» о стахановцах. Особенно старается, когда зайдёт тётя Дуня или другие соседи. Мальчик произносит «речь» точно так, как диктор по радио, подражая ему, как говорят взрослые, «выразительно». Его выступление сопровождается «бурными аплодисментами».

Сначала бабушка его всё время поправляла, когда он говорил «трисыт пэт», «ысту дыва», «дывасат сим», но, по мере того как повторял раз за разом поправленное бабушкой, язык стал повиноваться, слова произносились уже правильнее, бабушка начала его хвалить. Звук «ц» оказался более послушным, надо просто «цокать», как будто восхищаешься чем-то. А вот с «ч» в слове «тысяча» пришлось помучиться. Долго ходил, постоянно повторяя «тшы», «тшы», и в конце концов получилось!

А сколько стихов заставили его выучить на русском языке! Видно, очень им хотелось, чтобы быстрее научился говорить по-русски.

...По улицам городка стали проходить с грустными лицами усталые солдаты и ещё больше уставшие их измождённые, тянущие тяжёлые повозки лошади. Поток отступающих не иссякает и ночами, падают от утомления, спотыкаются, но продолжают путь. В запряжённых цугом телегах лежат раненые, военная амуниция. Во главе колонны – командир верхом на коне, за ним шесть лошадей тянут лежащую на лафете пушку.

Дед Якшибай, положив руки на ограду, молча провожает их взглядом, лишь прикушенные губы сжимаются всё крепче и крепче.

Через несколько дней улицы опустели, городок погрузился в тревожную, как перед бурей, тишину. Во всей округе установилось затишье. Начальники шахт, участков, коммунисты и беспартийные, погрузившись в эшелоны, отправились в Кемерово. Там ведь тоже уголь добывают.

В такой бесхозный период некоторые люди, как ошалелые, начали таскать домой всё, что плохо лежит, попросту говоря, заниматься мародёрством.

А дедушка Юртумбая погрузился в свои мысли, был внешне спокоен, продолжал ходить как ни в чём не бывало, не сказал ни единого слова, которое могло бы испортить настроение супруги и внука. Часто заходил в сарай, приговаривая: «Казбек, Казбек», старался, чтобы в яслях у коня всегда был овёс, опасаясь, что потом будет тяжело с кормами, даже припрятал несколько мешков овса хозяйственный башкирский бабай. Сам будет голодать, но коня в обиду не даст, конь всегда должен быть накормлен.

*  *  *

Советские войска оставили Донбасс в конце октября – начале ноября 1941 года. Годы оккупации взяли у Донбасса чудовищные человеческие жертвы, принесли огромные материальные потери. По неточным подсчётам, в Донецкой области было уничтожено 220 тысяч мирных жителей, 150 тысяч военнопленных, 252 239 жителей угнали в Германию в качестве остарбайтеров. Символами трагедии Донбасса стали Стена плача в меловой штольне города Артёмовска, Белый карьер и шурф шахты 4/4-бис Донецка. Оккупация Донбасса продолжалась около 700 дней.

*  *  *

Куда ни посмотри, всюду ощерились, словно страшные чудовища, своими пустыми окнами сгоревшие здания, при каждом дуновении ветра в нос ударяет горький запах гари.

Всё лето ставший Юркой Юртумбай и его друзья не отходили от дедушкиного коня – водили его на речку и купали там, до блеска чистили ему жёсткой щёткой спину, бока, приводили домой и, красиво расчесав, заплетали гриву. А теперь дедушка даже днём не выпускает коня из сарая, лишь ночью выводит его под уздцы на прогулку – боится, что могут забрать. Больше того, услышав о приближении фашистов, зарезал всех кур в курятнике, ощипал, посолил их и развесил на чердаке для просушки. Сделал это в опаске, что фашисты, услышав кудахтанье, скажут: «Яйки, куры», зайдут в сарай, увидят там Казбека и заберут. Слухи о том, что они так ведут себя, уже доходили.

И вот однажды мёртвую, как на кладбище, тишину городка нарушила продолжавшаяся всю ночь канонада, а утром раздался гул машин, скрежет гусениц. Сначала по улице проследовали танки, за ними в город въехали сидящие на мотоциклах с колясками немецкие солдаты. На головах у них железные каски с маленькими рогами, на глаза напялили очки. Наблюдавшим за ними из щелей забора мальчишкам показалось, что разговаривают они точно так, как лают собаки. Затем показались с надутыми, словно мячи, щеками, дующие в медные трубы музыканты, а вслед за ними марширующие под оркестр солдаты в серовато-зелёной форме. Ухающая мелодия марша ещё долго слышалась после прохода колонны.

Поначалу фашисты собрались возле школы, а после того, как получили приказы от своих командиров, начали ходить по домам в поисках подходящих квартир. Заселились во все чистые, просторные квартиры, а хозяев выгнали на улицу.

В дом к Юрке квартиранты не суются, войдя и увидев лежащую в постели больную старуху, в страхе, что могут заразиться, тут же уходят. К тому же их встречает несущий дурно пахнущую «утку» Юрка. И даже к соседям не заходят, брезгуя находиться в одном доме с больной.

Немцы распространили предписание с требованием добровольной явки коммунистов, якобы тех, кто придёт добровольно, не тронут, не будут преследовать. Сначала и вправду не тронули, но по прошествии некоторого времени, как потом оказалось, их привезли к специально подготовленной яме и расстреляли. Затем очередь дошла до евреев. Двое друзей Юрки, с которыми он всё лето играл на улице, оказались той самой нации.

– Евреи верили в то, что немцы – цивилизованный, с высокой культурой народ, – сказал агай внимательно слушавшему его и вносившему кое-что из услышанного в свою записную книжку Кылысбаю. – Им приказали взять с собой только самое необходимое и собраться на городской площади. Как рассказывала потом тётя Дуня, одним своим знакомым она посоветовала уничтожить документы, выдать себя за кавказцев, но они её не послушались. Я сам был свидетелем того, как они пошли туда, говоря, что их просто переселяют. Наверное, думали, что и в самом деле их увозят в какое-то лучшее место. И сына своего, с которым мы подружились и вместе играли, взяли с собой. Я некоторое время шёл за ними, потом остановился и смотрел. Их посадили в простую машину типа фургона. Этот фургон, оказывается, и был газовой камерой. Потом только я узнал, что внутрь кузова был выведен шланг, вставленный в выхлопную трубу машины, туда посадили людей и вывезли к заранее подготовленной яме. Пока доехали до этой ямы, все, кто находился в машине, задохнулись от газа. Говорят, что там были и такие, кто не умер от газа, а просто потерял сознание, но их тоже закопали живьём вместе с погибшими. А все их вещи, драгоценности, каковых было, наверное, немало, немцы забрали себе.

Дедушка Юрки хотя и не был коммунистом, однако лицо известного стахановца, портрет которого висел на Доске почёта, узнаваемо; правда, до прихода фашистов все фотографии с Доски почёта убрали; к счастью, никто его не выдал. Портрет Сталина дед тоже куда-то спрятал. Вместе с внуком вдвоём они выкопали из небольшого огородика картошку, морковку, свёклу и спустили всё это в погреб. Урожай хотя и не ахти какой, но на первое время, свести концы с концами, сойдёт. Во всяком случае, если бережно расходовать, до середины зимы можно растянуть. Фрукты порезали, часть высушили, капусту нашинковали и заквасили.

Когда выпал снег, расположенные на краю городка бараки огородили колючей проволокой и открыли концлагерь, туда со всех концов свозили пленных, и с каждым днём их становилось всё больше. Узнав об этом, дедушка начал ходить в задумчивости, а в один из дней мальчик краем уха услышал, как дед о чём-то говорил с бабушкой: «Будь осторожен, Якшибай, я долго не протяну, на руках у тебя внук остаётся», – произнесла старушка беспокойным, тревожным голосом. О том, что речь шла о нём, Юртумбай догадался, а вот сути их разговора не понял.

Когда формирование концлагеря завершилось, дедушка не спеша запряг своего справного коня в сани, которые использовал только для перевозки грузов, и направился в сторону немецкой канцелярии. Вернулся он оттуда с известием, что нанялся возить дрова.

Спустя примерно месяц дед наладил связь с пленными концлагеря, несчастные просили его обменять на хлеб сбережённую, укрытую ими одежду. Дома вместе с внуком они отстирывали эти гимнастёрки, галифе, аккуратно складывали их, где-то штопали, где-то распускали и потом выносили на базар, который назывался «толкучка». Здесь можно было обменять вещи баш на баш. Иногда можно было увидеть даже немецкие марки и советские деньги, но таковых было мало.

– Базар – одно название, – рассказывал дедушка, придя домой. – Народу мало, все худые, измождённые, кожа да кости. Всё вынесли из дома в надежде обменять на продукты, до упора, до самого вечера стоят, бедняги.

– А из продуктов-то продают что-нибудь? – спросила бабушка в тревоге. – Лишь бы голод не начался, человеческое иногда гибнет в человеке в таких условиях. Боже упаси, люди звереть начнут.

– Те, что из деревень приехали, пшеницу, муку стаканами продают, а сморщенные морковку или свёклу, картошку – поштучно. Ткань от гимнастёрки хорошо идёт, можно на хлеб обменять.

Страх перед голодом у бабушки остался с детства. Отец у неё околоточным служил на железной дороге в Алтынтамаке, то есть рядом со Златоустом, среди русских жил. Железная дорога как раз и была проложена для рабочих, добывающих полезные ископаемые в устье реки Алтын. Один из годов выдался засушливым, из-за начавшегося голода отец её вынужден был увезти свою семью на родину, к родным. Страшный это был год, засуха породила пожары, горели леса, и даже засеянные зерном в надежде, что там что-то вырастет, болотистые места сгорели вместе с камышами.

Отец вил арканы, плёл лапти и продавал их в городе на базаре. Однажды он взял с собой и дочь Малику, которой на тот момент было шесть или семь лет. Распродав всё привезённое и познакомившись на базаре с очень радушной, любезной семейной парой, договорился переночевать у них. Прибыв к ним домой, решил сходить в лавку, купить еду, для хозяйства всякой мелочи, а дочь оставил у этих знакомых.

Хозяева даже не подумали о том, что стесняющаяся чужих людей и молча сидящая, уткнувшись в угол, на вид четырёх-пятилетняя девочка может знать русский язык, что у неё могут быть «ушки на макушке», поэтому даже не обратили на неё внимание и продолжали разговаривать. А девочка всё понимала и смекнула, что они говорят о ней как о возможной пище. Несмотря на страх, у сообразительной, шустрой девочки хватило сил не показать вида, что она всё поняла. Как только вернувшийся из лавки отец переступил порог, она тут же взмолилась:

 – Айда, атай, поедем домой, не будем здесь ночевать, из их мисок не ешь.

– Что случилось, доченька?

– Потом объясню, когда выйдем, – сказала девочка, побоявшись при хозяевах даже по-башкирски рассказать отцу об услышанном.

– Ты что, заболела?

– Да. Живот болит.

Отец тоже заподозрил неладное, сославшись на то, что дочь заболела, не остался на ночь, они сразу отправились в деревню. Услышанному от Малики известию он не мог поверить, несколько раз заставил её повторить по-русски слова хозяев квартиры и был потрясён. Ещё сильнее погнал лошадь домой. Оказалось, хозяева квартиры сказали: «Эти двое на вид упитанные, мяса от них надолго хватит».

Видно, бабушка настраивала деда, чтобы он в эти неспокойные времена был готов к такому, и хоть жалела внука, но сочла нужным, чтобы и он об этом знал.

...Вернувшись с базара, дед запрягает лошадь, едет за дровами, под которыми прячет выменянный на вещи хлеб, и отправляется в концлагерь. Зимой пленные, которых заставляют рубить уголь, умирают как мухи, на их место прибывают другие, так что пацану работы хватает. В назначенном месте в назначенное время их ждёт, как правило, один и тот же человек с заранее приготовленным узелком, их разговор с дедом очень странный: как будто рыбы друг с другом говорят – рты их открываются, а мальчик ничего не слышит.

Из-за того что все шахты взорвали, сожгли, закончились запасы топлива. Чтобы топить печи, люди принялись собирать с железнодорожного полотна упавший, просыпавшийся из вагонов кокс, но днём железную дорогу охраняют вооружённые фашисты. И всё же, несмотря на опасность быть застреленным, взрослые ночью выходят на поиски топлива.

Как-то днём Юртумбай шёл вдоль железной дороги и наткнулся на куски угля. Бабушка сшила ему из мешковины крепкую суму, носимую через плечо, и он без неё уже из дома не выходил. Вот и в этот раз он быстренько нагнулся и отправил свою находку в мешок. Правда, у дедушки есть некоторый запас угля, он его давно, ещё до прихода немцев спустил в погреб, но и этот не помешает, пригодится. Можно будет на еду обменять. Вот так Юрка за короткое время превратился в хозяйственного, запасливого малого.

Только начал разгибаться, как показались полы солдатской шинели. Когда он поднял голову, его взгляд встретился со спокойным, не злым взглядом немца. Мальчику показалось, что они смотрели друг на друга целую вечность. Это был довольно пожилой немец. Держа направленный на мальчика автомат, он сказал, не повышая голоса:

– Малшик, цурюк, назат. Болше здес нэ кади, умирайт. – Увидев, что мальчик стоит, застыв от страха, произнёс более строгим, твёрдым голосом: – Цурюк, дамой, цурюк-цурюк, шнеллер, – приказал он и замахал автоматом. Приказал убираться, а про уголь ничего не сказал, не заставил вытряхнуть.

Только тут Юртумбай опомнился и со всех ног, изредка оглядываясь, припустил домой. Немец уже шёл по шпалам в другую сторону. Почему он выказал милосердие, пощадил его, осталось загадкой.

А бабушка его день ото дня угасала и с первым снегом оставила их. Спокойно, терпеливо, молча, простившись только взглядом, поскольку уже не могла говорить, ушла в мир иной. Ещё не понимая душой, что смерть означает потерю навечно, он лишь запомнил, как дедушка сидел возле покойницы и выводил какую-то мелодию. Ему казалось, что бабушку увезут на какое-то время, а потом она вернётся обратно. Только по прошествии лет он понял, что дед тогда читал мусульманскую упокойную молитву, даже припомнил слово «ясин».

Запасённые продукты тают день ото дня. Понятно, дед наверняка и пленным передаёт какую-то часть запасов из погреба, Юрка же нанимается к более обеспеченным и за еду выполняет там всякую работу. Вот тут-то Юрка и понял, как дедушка его был прав: чтобы ребёнок твой не пропал в трудные времена, несмотря на малый его возраст, нужно приучать его к работе, пусть даже самой тяжёлой, запрягать по полной!

Давно уже в доме нет запаха мяса, те засоленные куры, хоть и варили их бережно, небольшими кусочками, тоже закончились, а голод – не тётка, есть хочется. Вместе со сверстниками они мастерят рогатки и устраивают состязания на меткость, что впоследствии оказалось очень кстати в охоте за воробьями. Подстрелив птичек, он потрошит их, не ощипывая, прямо с перьями поджаривает на костре и съедает. Застав как-то внука за этим занятием, дед похвалил его:

– Ну, раз мясо добываешь, с голоду не умрёшь, сынок.

Вот только воробьи ведь очень шустрые птички, не больно-то дают делать из себя мишень. Не всегда в цель попадаешь, тем более когда спешишь, и всё же упорный и настойчивый мальчик без добычи не остаётся. Там и мяса-то, конечно, с гулькин нос, два раза откусить и один раз проглотить, тем не менее «червяка заморить» и это сойдёт.

Весны еле дождались, но картошки на семена, чтобы посадить в огороде, уже не осталось. Ладно, ещё одиноко живущая тётя Дуня выручила, мелкие, с воробьиное яйцо, картофелины дала, и благодаря этому огород не остался пустым. Немного и зелени посадили.

Юрка со своими сверстниками наловчился стаскивать у немцев чего-нибудь съестное или вещи: только их крытая машина остановится на обочине, а водитель уйдёт в соседние кусты справить нужду, как они быстренько просовывают в кузов руку, хватают, что попадётся, и дают дёру. Тут главное суметь сделать это незаметно и убегать во всю прыть, иначе всё может закончиться пинком кованого сапога куда ни попадя.

– Страх – самый большой стимул, – усмехнулся Юрий Николаевич. – Знаешь, какой «кросс» мы тогда совершали?! Позже, когда попал в детский дом, я без особых трудностей сдавал нормы ГТО. Хорошо ещё в детский концлагерь не попал. У нас тоже нередко забирали круглых сирот в такой концлагерь, расположенный в городке Макеевка.

– Выходит, и там были подобные лагеря? – удивился Кылысбай, он-то думал, что детские концлагеря фашисты организовывали только в Германии.

– Да, друг мой, по сравнению с положением тамошних детей, моё было просто райское, как бы тяжело ни приходилось, всё же я был свободной птицей… У нас в детдоме воспитывались брат с сестрой, которые содержались в этом концлагере, но каким-то чудом им удалось спастись. От их рассказов у меня, немало повидавшего к тому времени, волосы дыбом вставали. Концлагерь фашисты открыли под видом приюта. Оба они, и брат, и сестра, мучились от малокровия – там у детей забирали кровь в больших количествах. И потом отправляли её для лечения своих солдат. Очень много детей там умирало. Брат с сестрой рассказывали, что своими глазами видели, как зимой в одном из помещений трупы детей были сложены в поленницу.

Кылысбай сделал у себя в блокноте пометку «Макеевка, концлагерь», намереваясь поискать в библиотеках информацию по этому поводу. Позже он отыщет такие сведения, настолько страшные, что будут кровоточить раной в сердце.

...Чутьё голодного человека на еду, наверное, не уступает чутью собаки-ищейки. Как-то один раз ноги мальчика сами собой привели к скамье, на которой лежала буханка свежего хлеба. Только что испечённый в печи хлеб распространял по округе головокружительный запах! Однако рядом с ним, выпятив грудь, стоит фашист, но, к счастью, задом! Видимо, думал, что опасность может быть только спереди, где есть обзор. Прячась за ближайшими кустами, мальчик подкрался к скамейке и быстро схватил с неё буханку! Пока фашист, повернувшись, соображал, пацан уже успел далеко убежать. Тот с криками: «Хальт, хальт!» начал преследовать его.

Мчавшийся во весь дух и ничего не видевший перед собой мальчик перемахнул через какой-то забор и забежал в незнакомый дом, но перед этим, по пути, успел сунуть буханку под густой куст смородины – сообразил, если спрячется вместе с буханкой, его найдут по запаху свежеиспечённого хлеба. Увидев в доме запыхавшегося от быстрого бега мальчика, хозяйка дома остолбенела.

– Тётенька, спрячь меня в печку, за мной фашист гонится, – взмолился Юрка и, не дожидаясь её реакции, сам тут же юркнул в печь.

Хорошо ещё, что женщина быстро справилась с волнением, закрыла вход в печь заслонкой, только успела сложить перед ней дрова, как забежал тот фашист. Обведя взглядом голую комнату и не найдя ничего, за что зацепился бы глаз, заглянув под стол, под кровать, не обнаружив мальца, ушёл.

Украинская печь – не простая печка, она большая, после выпечки хлеба в неё залезают, выходят распаренные, моются в корыте. Редко у кого есть баня. Благодаря этому и спасся Юртумбай.

Выкарабкавшись из печи, лишь мимоходом поблагодарив сердобольную женщину, он помчался к тому месту, где спрятал буханку. Ладно ещё птицы или кошки не обнаружили её, а мог бы и кто-то из таких же шустрых, как Юрка, пацанов учуять запах свежего хлеба и утащить его. Прямо тут же, на месте, он навернул полбуханки. Эх, съесть бы всю до конца, но у него хватило выдержки остановиться. Дома ведь дедушка остался, хотелось и ему устроить праздник.

Проводив в последний путь свою Малику, дедушка резко сдал, внуку показалось, что как будто даже сильно постарел. Когда в прошлом году он встречал семью дочери, костюм на нём сидел как влитой, а теперь рукава пиджака стали длиннее, плечи опустились, полы болтаются. Да и на ремне, которым подпоясывал брюки, сделал новые дырки.

– Посторонним людям никогда и в голову не могло прийти, что мой папа простой рабочий, – бывало, смеялась мама Юртумбая. – Его всегда воспринимали не иначе, как инженера. Со вкусом, аккуратно умеет одеваться.

В самом деле, он всегда был чисто выбрит, вовремя стриженные волосы аккуратно зачёсаны назад. Отмыть угольную пыль после смены – то ещё занятие, тем не менее когда он приходил домой, то глаза у него, как у других, не только не были «сурьмой подведены», но даже под ногтями не найти никакой черноты. Он и Юртумбая научил аккуратности. К примеру, побрызгать брюки с вечера водой, положить их под матрас на топчан – наутро у них стрелки образуются, не будут пузыриться на коленках.

Вот и сейчас, когда мальчик пришёл домой, дед заканчивал белить печку извёсткой. Нигде не забрызгано, одежда тоже чистая. И полы вымыты.

Он водрузил на стол искусанную до половины буханку хлеба. Вернее сказать, уменьшилась она даже больше, чем на половину – пока возвращался домой, всё равно отщипнул ещё несколько раз. Откуда добыл такую царскую еду, хотя и не сказал, было вполне понятно, но о том, что пришлось скрываться в печи, от деда он скрыл – зачем расстраивать старого человека?

– Где ты так в саже измазался? – с удивлением спросил его дед, на что мальчик, не зная, что ответить, по обыкновению, лишь пожал плечами.

Старик хотя и заподозрил что-то, но промолчал, лишь отрезал от буханки небольшой кусочек, остальное положил в горшок, прикрыв тяжёлой крышкой, сверху даже камнем придавил, чтобы мыши не достали: эти пройдохи каким-то образом находят способ добраться до съестного!

– Спасибо, сынок, и про меня не забыл, – погладил он внука по голове. – Донёс до дома, сдержал себя. Это настоящий мужской поступок!

Мальчику стало хорошо от этих слов дедушки, который не очень-то щедр на похвалу. Значит, теперь он настоящий «мужик».

Дед догадывался о проделках внука, но не пресекал их. Лишь об одном просил, чтобы тот не воровал вещей у наших, у своих бедняков. Значит, у фашистов воровать можно! Даже нужно, хоть и в малом, но всё же навредить им!

Украдёт где-то что-нибудь, сунет в специально сшитый изнутри штанов с поддёвкой карман и даёт дёру. То, что можно есть, съедает, а что нельзя, меняет на еду.

Как-то раз вместе с пацанами попытались украсть консервы из грузовой машины фашистов и едва не попались. Там тоже была погоня. В этот раз Юрка ринулся к ближайшему сараю, но, добежав, понял, что в нём его быстро найдут, и тогда он спрятался в стоящем рядом деревянном туалете, а попросту говоря, нужнике. Что представляет из себя уличный сортир, каждый знает: внутри настелены доски, посередине которых оставлена небольшая выемка-дыра, а под ней – яма. Вот через эту-то дыру вниз, в яму, в вонючую «кашу» на всякий случай и опустился Юртумбай: знает он, что фашисты не то что не заходят в такие «уборные», но и, зажав носы, обходят стороной. Но кто знает... Подбежав к сараю, немец обшарил его, не найдя мальца, заметил тот самый, сооружённый из досок нужник. Дверь дома возле сарая на замке, других строений не видно. Фашист поднял автомат, расстрелял очередями со всех боков нужник, рассмеялся и ушёл.

Боясь выйти, мальчик ещё довольно долго сидел в холодной яме, благо, она оказалась неглубокой. Заодно и сам добавил туда «каши», бедняжка. Весь промёрз, от вонючего запаха едва не задохнулся. А когда в сортир вошла хозяйка отхожего места тётя Валя, он подал снизу голос. Представить страшно, что может испытать человек, зашедший в стоящий на улице туалет и услышавший из ямы детский голос! От неожиданности тётка потеряла сознание и упала, а малец тем временем вылез из ямы через дыру и побежал в сторону речки.

Хорошо ещё, что улица их на окраине городка. Сколько бы он ни отмывался, натираясь глиной, запах не кончался, выстиранные без мыла брюки и рубаха хотя и высохли, но продолжали источать смрад. Ясное дело, в таком виде домой не пойдёшь, если нарвёшься на немцев, они сразу догадаются, что он и есть тот самый вор, думал он. Поэтому домой Юрка пришёл только вечером, когда уже солнце зашло. Войдя в дом, сунул дедушке консервы – вот зараза, а железо-то не впитало этот противный запах!

Старик лишь покачал головой – весь день ожидая внука, он уже начал было беспокоиться и друзей всех опросил, но никто его не видел.

(Окончание в следующем номере)

[1] Гиппократ